недостаточен

киса слизывает с ладони соль и залпом выпивает шот текилы, морщась и крутя башкой во все стороны; гена подсказывает ему закусить лаймом, и ваня слушается, но его только сильнее корёжит. электро долбит по ушам, какая-то световая аппаратура лупит по глазам, которые никак не могут привыкнуть к этому кошмару эпилептика в полумраке, и киса чувствует, как гендос приобнимает его тёплой рукой за плечи, встряхивая, и куда-то тянет. подвальный клуб, который держат мутные кенты зуева, имеет некоторую проблему с фэйс-контролем, поэтому ваня там нередкий гость ещё с пятнадцати; но сейчас-то ему всё можно, конечно. одному ходить не очень, а вот со старшим другом — самое то. ну, до момента, пока ему в голову не взбредает, что он тут самый умный и лучше кисы знает, что ему можно, а что нельзя. — да ну э-э! — тянет ваня, спотыкаясь о ступеньку на выходе и чуть не клюя мокрый асфальт носом. гена его не то, чтобы спасает от падения, ухватив за капюшон толстовки, скорее помогает прилечь и заодно придушивает. — давай, брат, тебе хватит уже, — не очень членораздельно, но более адекватно по сравнению с кисловым, говорит зуев, стоя над его распластавшейся по асфальту душой. ваня бурчит оттуда что-то вроде “ничё не эмемем…” и предпринимает попытку встать, что очень смешит гену, и он помогает ему, не забыв упомянуть, что киса совсем не умеет пить. киса в ответ припоминает ему что-то загадочное, где можно различить только слово “хуй”, которое у вани всегда отлично получается выговаривать. он опирается о грязную (будто асфальт — это очень чисто) стену и блюёт, пока гена держит его под локоть и спрашивает, нужно ли ему подержать волосы. ваня хочет снова сказать что-нибудь про хуй, но получается только поплеваться на землю и вытереть рот рукавом. — давай, закругляемся, — гена перекидывает ванину руку себе на плечи, чтобы было удобнее его держать, и если кто-то из них собрался бы падать, то они сделали бы это вместе. — ну не-е-ет, — вяло протестует киса, после мыча себе под нос доказательства того, что он очень даже трезв. — время уже не детское, пойдём. — …а я телефон проебал, по-моему, — хлопая себя по карманам, сообщает киса, пока зуев уводит его подальше от подвала. — надо воз-ращ-щать-ся. — он у меня, давай уже, шевели ногами.       потом ваню, конечно же, тянет петь, и из всего своего музыкального репертуара он почему-то выбирает голосить “белую ночь”, похрипывая и опасно кренясь в сторону асфальта. гене не остаётся ничего, кроме как подпевать и гнуться в противоположную сторону, чтобы балансировать их не самый устойчивый дуэт. на один из многочисленных балконов, забитых велосипедами, закрутками, зимней одеждой, сушилками и промокшими коробками с неизвестным содержанием, выходит какой-то мужик и кричит им, чтобы перестали орать, и зуев только благодаря своему шестому чувству угадывает, что стоит закрыть кисе рот рукой от греха подальше и самостоятельно извиниться. ваня чуть не считает подбородком ступеньки в генином доме и смеётся, прислоняясь к его плечу, расслабляя ноги и отдавая себя всего на его попечение. зуев материт его, клянётся больше никогда с ним не пить (его слово не стоит ни гроша) и, держа где приходится, тащит к себе в квартиру. — хорошо, что ты не разожрался ещё, — шипит гена, одной рукой ища ключи, а другой держа кису поперёк тела как пакет с порвавшимися ручками. — хорошо, — эхом отзывается он, икая с намёком на скорый блёв, если его продолжат держать в таком положении. гена сажает его на пол в прихожей, и ваня пьяно улыбается красными щеками, провожая его взглядом до ванной и обратно. он умывается сначала сам, потом помогает кисе подняться на ноги и заталкивает его туда же, попутно стаскивая с него обувь и куртку под пошлые ванины шутки. зуев даёт ему лёгкую пощёчину, чтобы взбодрить, и засовывает его голову под струю холодной воды из-под крана, грозясь, что если он не будет кооперироваться, то он его толкнёт в ванну и там же зальёт водой прямо в одежде. киса по-хозяйски устраивается на диване, сворачиваясь в комочек, а гена даже не успевает спросить его, стоит ли ему вытаскивать с балкона раскладушку. качает головой и накидывает на него плед, который ваня сам же ещё год назад облил пивом и так и не отстирал. — а можно мне мой телефон? — не так задорно тянет киса, всё ещё лёжа спиной к зуеву. — зачем? — я буду звонить. гена тяжело вздыхает, садясь на край дивана, потому что тело его уже порядком подводит, и предполагает, какой разговор сейчас состоится. — куда ты будешь звонить? ночь на улице. — ма-аме, — врёт киса, зная наперёд, что никакой телефон гендос ему не даст. — она в курсе, что ты со мной. ваня молчит с минуту, и зуев уже собирается уходить, но он опять открывает рот, чтобы попытать удачу. ну, вдруг гендос просто ждёт волшебное слово. — ну дай мне телефон, пожа-алуйста. — нет. — почему? — спрашивает кислов такой интонацией, будто вот-вот и расплачется. — потому что ты щас будешь звонить туда, а потом плакать. — ничё я не буду… плакать. — кис, — вздыхает гена. — я скуча-а-аю. — я знаю. спи. он в ответ только неразборчиво и весьма расстроенно мычит, тычась лбом в подлокотник дивана. зуев догадывается принести ему подушку, кладёт на неё его голову, хлопает его по плечу и уходит к себе, выключая свет. скучает он. гена его, бля, ненавидит за это; с ним поэтому невозможно пить, потому что он только и может, что блевать и ныть. а вот протрезвеет и спасибо ему скажет, что не дал ему никакой телефон. звонить он собрался. он ему позвонит, блять, по позвоночнику. зуев всё равно на всякий случай проверяет, у него ли кисин телефон, и только когда убеждается в том, что надёжно его спрятал, ложится, наконец-то, спать. утро будет просто охуенным, судя по всему. где-то посреди ночи гена полупросыпается от возни рядом с собой и бормочет что-то несвязное, просто отворачиваясь в другую сторону. знает на подсознательном уровне, что это киса проснулся поссать и вместо положенного ему дивана завалился рядом с ним, потому что ему “так больше нравится, а то в зале у тебя шкаф уродский, ко сну не располагает”. утром он будет ныть, что у него болит спина, голова и шея, першит горло и немеет тело, а потом обещать, что никогда больше не притронется к бутылке. гена напомнит ему, что он опять просил телефон, киса поморщится и отвернётся от него к окну, глуша минералку.

***

      — это чё за парад уродов? — выплёвывает киса, протискиваясь мимо толпящихся у входа на каток сокомандников. по их арене гордо рассекает команда соколов во главе с константином анатольевичем, стоящим за бортиком со сложенными на груди руками. соколы в каком-то переполненном составе теснятся на их катке, не рассчитанном на такой большой кружок по интересам, а у кисы кровь закипает в венах за секунду. — мы пришли, а они тут уже катали. тренер их требует нашего тренера, типа, перетереть о чём-то надо, — докладывает паша как один из самых первых прибывших на место происшествия. — а вы ему чё? — понадеявшись на их разумность, спрашивает ваня. — что тренер наш в отъезде, и мы сами по себе пока что. — а он вам чё? — что как будет тренер, тогда пусть и приходим, — пожимает плечами толстый. — точняк урод, блять, — шипит киса, проходя к старшему хенкину через шушукающуся толпу хоккеистов. — я ему щас устрою. и чем ближе он к нему подходит, тем больше волнуется, неуверенный в своей правоте. в конце концов, это всё-таки константин, мать его, хенкин; уж такое-то знакомство кисе точно понадобится по жизни. — здрасте, констатиннатолич, — здоровается киса, становясь рядом с ним плечо к плечу и протягивая правую руку. — у нас тут, как бы, тренировка сейчас. — здравствуй, ваня, — надо же, даже имя его запомнил, чудеса; не замечает его руки, и ваня пристыженно ее убирает, — у нас тоже тут, как бы, тренировка сейчас. да куда ты..? кудинов, мать твою! — нас никто не предупреждал, что вы тут катать будете. — нас тоже, — безразлично отвечает константин, не отрываясь от игры. у кисы сейчас полопаются капилляры в глазах. у хенкиных просто талант быть невыносимыми, но если агрессия младшего ваню просто забавляет, то старший выводит из себя своим похуизмом. — слушайте… — тренер ваш где? — уехал по делам, — цедит ваня, — нам тренироваться сейчас нужно. вы почему вообще не на своей арене? — потому что она на ремонтных работах, — как самую очевидную в мире вещь говорит хенкин. — и долго вы будете… заниматься? знал бы он, каких сил кисе даётся выбирать сейчас выражения. — сколько потребуется, — делает константин анатольевич контрольный выстрел. — да у нас финал завтра, ё… маё! нам катать сейчас нужно! а, нет, теперь знает. блин. старший хенкин останавливает тренировку свистком и даёт заинтересованным, но уставшим соколам продышаться, и поворачивается лицом к кисе. моторы на всякий случай напрягаются и незаметно подтягиваются поближе. — готовитесь к финалу, и без тренера? — скептически смотрит на него константин. ваня осекается; сука какая прохиндейская, посмотрите на него. — а вы думаете, что мы детсадовцы, и сами не справимся? — не отступает кислов. что-то ему подсказывает, что хенкин не прям злится на него, скорее удивлён его дерзостью. — думаю, что нет. — а вы дайте нам место на льду, и очень даже справимся. — валяйте, — подумав с секунду, кивает константин и отзывает свою команду со льда. соколы в непонимании садятся на скамейки, киса кивает своим сокомандникам, чтобы подходили к катку. по обеим сторонам от него проходится шёпот, а сам ваня уходит к моторам, чтобы натянуть шлем и подумать о том, что хенкин, должно быть, крайне азартный человек. не сказать, что киса прямо-таки уверен в крутости своей уличной команды (если вообще откровенно говорить — то очень даже наоборот; это он здесь звезда, а они чисто для массовки. не могут же его одного пустить на лёд против шести человек, пусть он и раскидал бы их за три секунды), но на всякий случай убеждается, что они понимают, какая на них сейчас ответственная задача. нет бы перед финалом завтрашним тренироваться, так им ещё и свой же каток нужно отвоёвывать, как будто мало кисе в жизни нервяков, просто заебись. ни стыда, ни совести. им и так с утра пораньше переться чёрти куда собственными силами, потому что финал не могут же, блять, провести у них в городе, как и все предыдущие игры; нужно тащить все команды в соседний город покрупнее. теперь киса понимает, почему, но ебической радости он от этого не испытывает. жизнь только и делает, что проверяет его нервы на прочность; по его мнению, они у него очевидно не самые крепкие. — так, — глухо хлопнув в ладоши, привлекает ваня внимание своей команды. сегодня они в полном неэкипированном составе из двенадцати человек, и не все из них завтра будут на финале, но кто же знал, что у них будет перед кем выступать и, может быть, даже с кем соревноваться? хоть бы предупредили их, гендос бы причесался. — на неожиданную публику, — киса невольно бросает взгляд на снявших шлемы соколов, с интересом рассматривающих их, — внимания не обращаем, представляем, что их тут нет. играем сейчас классику, потом миксанёмся. “классика” в их понимании — это их классические позиции на льду, “миксанёмся”, соответственно, это когда они в рандомном порядке меняются позициями для профилактики всяких случаев, а то случаи бывают разные, в том числе те, когда у них нехватка кадров, а на лёд кому-то выходить нужно. ваня такую тактику нигде не видел и пусть и понимал, что, возможно, это полная хуйня, но его подданные команда никогда не возражала по этому поводу, поэтому он никогда её не менял.       то, что киса беспричинно злится, ловят абсолютно все в помещении; он пытается контролировать свои крики про то, что толстый опять ловит мух на воротах, и что вадик едва отрывает ноги ото льда, чуть ли не падая на ровном месте, и что гена не может элементарно подать ему шайбу, и поэтому просто катается кругами после каждого раунда, прижимаясь шлемом к своей клюшке, держа её горизонтально в двух руках. константин анатольевич вместе со своей командой за этим наблюдают молча, и поэтому ваня срывается на крик, когда зуев бросает шайбу мимо ворот. — да мы сами себе проигрываем, блять! мы так хуй куда доедем завтра! ну позор же! — отбросив на лёд клюшку и вытащив изо рта капу, заливается он. моторам кажется, что сейчас завяжется драка, но гена учтиво мотает ване головой, аккуратно глазами указывая на толпу в синей форме позади них. кису осеняет. он подъезжает к бортику, за которым стоит старший хенкин, и смотрит на него через пластик шлема, всё такого же нечитаемого и невозмутимого. — можно мы с вашими потренируемся сегодня, раз уж вы тут? может, у моих соревновательный какой-то дух появится. — не очень идёт тренировка без тренера? — с какой-то победой в голосе, пусть они ни на что и не спорили, спрашивает хенкин. — да у нас не так обычно, — тупит глаза киса, — если не хотите, то не надо. константин в ответ дует в свисток, немного оглушая кислова и привлекая внимание соколов. — на лёд против моторов выходят шестеро, пошевеливайтесь, — обращается он к своей команде. потом опять поворачивается к кисе, — левша? — что? а, ну да. — я тоже, — улыбается хенкин. ване почему-то приятно от этого короткого диалога, будто его хоть что-то признали. он улыбается ему в ответ и хочет было сказать что-то ещё, но отъезжает от бортика, чтобы отозвать половину своей команды, которая завтра едет только на запас и понадобится им лишь на второй период. на льду стоят шестеро со стороны моторов и пятеро от соколов, и константин анатольевич выжидающе смотрит на свою команду с целую минуту, чтобы кто-нибудь сам поднялся на свободную позицию. — а мы как без нападающего будем играть центрального, а? — наконец, спрашивает он. — борь? его сын, старающийся слиться со скамейкой, прилагает нечеловеческие усилия, чтобы не закатить глаза. поднимает их на отца, поджимая губы, тяжело вздыхает и выходит на лёд, надевая шлем на уже остывшую голову. ему кажется, что егор шелестит что-то успокаивающее ему вслед, но, как и предполагалось, его это совсем не успокаивает. нет бы рому туда поставить, который вообще неизвестно зачем в их команде; хоть попробовал бы притвориться, что что-то понимает. нет, нам надо мучать своего лоховского сынка, которому эти моторы как соль на рану проигрыша. папе, так-то, тоже. и зачем он в вежливость с кисловым играет? реально планирует взять его в команду?       — соскучился? — слегка шепелявя из-за капы, улыбается киса. боря только снова закатывает глаза, принимая нужную для первой подачи стойку. он думает о том, что раз уж его сюда поставили, то придётся разъебашить этих моторов в щепки хоть тут, раз тогда не получилось. хенкин бросает между ними шайбу и уходит, едва не оказываясь в эпицентре моментальной потасовки неизвестной природы. киса с первой секунды не хочет отдавать ему шайбу, предприняв попытку увести её к его воротам, но боря выражает такое же желание, а поскольку это не настоящий матч, то удалением он не брезгует, толкая ваню так, что тот чуть не летит на лёд кувырком. константин опять свистит, но киса мотает головой и кричит, что “всё нормально” и “пусть”. он его почему-то слушается, и ваня делает неизвестный соколам жест, давая своей команде карт-бланш на игру поагрессивнее, правильно считав борин настрой.       у него болят плечи и особенно правый бок, включая правое предплечье, которым он регулярно врезался в соперников и не только, но почти что воображаемая ничья приятно теплится в груди. кислов выглядит не лучше, даже наоборот: очень плохо, и вот это радует больше всего. боря потрудился вписать его пару раз в борт, в один из которых тот даже треснулся башкой об лёд, и младший хенкин едва сдерживает ухмылку, пряча её в поправлении волос и шмыгании в руку.              ваня, конечно, тоже пару раз в него нарочно вписался, вынуждая их обоих полететь на лёд, и один раз даже почти спровоцировал его на драку, но у него не получилось одновременно принимать шайбу и задирать его, поэтому обошлось без махания кулаками. а жаль. отец опять сокрушается о его подачах, длинный тип из команды моторов, занимающий позицию защитника и из-за этого принявший на себя большинство ударов, потягивается и говорит кислову что-то на ухо, показывая в их сторону. хенкин не понимает, хочет ли он знать, что именно он говорит. папа распинается, что всё-таки не стоило “бросаться друг на друга”, и ваня зря сумничал, разрешая им делать то, что на реальной игре им принесло бы буллитов и удаление половины команды, пусть “хоккей и контактный спорт, но всё же”. он сегодня гораздо мягче, чем обычно, и боря догадывается, что это просто для того, чтобы “чужим” людям казалось, что он нормальный человек. он к таким папиным выкидонам привык; все остальные, кажется, нет. кислов, который не в курсе о его перепадах настроения, зачем-то открывает рот для возражений, и боря ощутимо напрягается. уж такое константину анатольевичу вряд ли понравится. — так а толку от игры тогда, если нет движняка какого-то? — толк в том, кислов, что нужно работать клюшкой, а не кулаками. это тебе не бокс, — давит старший хенкин. киса закатывает глаза и цокает, и половина соколов предусмотрительно отворачиваются в разные стороны, чтобы не попасть хенкину под горячую руку — ему такое не понравится точно. — может, нам ещё и вальсировать тут друг с другом? — вы даже не в моей команде, — осеняет константина анатольевича, — хотите – вальсируйте. — по результатам полуфинала вообще не мы тут вальсируем, ну ладно, — себе под нос бубнит ваня так, чтобы всё равно было слышно, но можно было списать на какую-нибудь другую фразу. гена, стоящий рядом с ним, прыскает со смеху. — что? — переспрашивает константин. — ну ладно, говорю, — подумав, киса добавляет: — но из нас двоих это скорее ваша команда вальсирует. и смотрит на него с вызовом. пусть не думает, что ваня за базар не отвечает. он, конечно, сразу же о своих словах жалеет, но никто об этом не обязан знать. кроме, может быть, гендоса. — тренировка окончена, — громко объявляет старший хенкин, не поворачиваясь к своей команде, а затем приказным тоном обращается к кисе: — а ну задержись. тот хмыкает и тоже отпускает свою команду в раздевалку, кивнув гендосу, чтобы ждал его у входа, и подъезжает к бортику, снимая шлем и зажимая его между рукой и бедром. константин анатольевич ничего ему не говорит, пока его сын стоит рядом, не понимая, куда себя девать, — долбоёб, разговор же очевидно приватный; умом не блещет явно, — и старший хенкин шикает на него, чтобы шёл ко всем остальным. он уходит нехотя, оставляя на ване тяжёлый взгляд, полный чего-то им не считываемым; он заведомо предполагает, что это 1) отвращение, 2) ненависть, 3) презрение, 4) всё вышеперечисленное.       гена караулит его на выходе с арены, не собираясь даже идти переодеваться, пока не узнает, о чём хенкин там перетирает с его лучшим другом. им же завтра ни свет, ни заря ещё хуй пойми куда ехать, а киса вряд ли захочет этот диалог просто так отпускать и будет обсуждать его ещё часа с два. ладно, возможно, они именно поэтому подружились. это неважно. долго ждать не приходится: ваня выходит с арены вместе с константином анатольевичем, и от него за несколько метров пахнет каким-то предвкушенным волнением. то ли от предстоящего матча (помимо манеры общения подкастом, ваня так же имеет вредную привычку волноваться о чём-то предстоящем за неделю до того, как это случится), то ли от того, что хенкин только что лично ему вручил кубок гагарина. или стэнли. четвёртая причина если и есть, то тоже связана с хоккеем. кислов себе уже точняк отбил мозги на льду. но ваня тянет его к раздевалке, после того как константин прощается с ним и уходит на парковку. бесконтрольно улыбается, вкратце объясняя, что хенкин сказал ему, что понял, что у них нет никакого тренера, и что это очень глупо и рискованно, и что им всё-таки придётся делить лёд с его командой, поскольку их каток на ремонте, и что язык ему всё-таки стоит иногда попридержать за зубами, но если киса хочет иногда пересекаться с его соколами для совместных тренировок, то он не против. находясь в крайне приподнятом настроении, ваня вваливается в раздевалку почти в обнимку с геной. он не ожидает всё ещё увидеть там бóльшую часть своей команды и половину сопернической, но моментально выцепляет из толпы хоккеистов всклокоченную белобрысую макушку, переключаясь на него. киса даже не понимает, зачем это делает; просто у него хорошее настроение, и оно точно улучшится, если можно позадирать сынка хенкина. — эй, кудряшка, — смеётся он, присвистывая и стягивая коньки с ног, — не хочешь к нам в команду, пока не поздно? боря, складывающий термобельё, пытается игнорировать гиеньи насмешки позади себя, но самому себе оказывается тяжело врать о том, что не хочешь ответить обидчику. — предпочитаю не водиться с бомжатней. — у-у-у, — хором тянут моторы, включая ваню. хенкин продолжает стоять к ним спиной, и в беспричинную стычку включается зуев, несколько оскорблённый быть бомжатней; у него, вообще-то, ебейшая хата, — тогда, может быть, не стоит соваться в бомжатский ледовый центр? — ты переговори с папкой, может, лужу вам какую на улице найдёт подмёрзшую, — подхватывает киса, будто случайно подходя ближе к боре, — всяко лучше, чем в бомжатне. гена остаётся позади него, и команды невольно затихают, образовывая полукруг со всех им доступных сторон. ваня смотрит на борину явно натренированную спину, потому что больше некуда, и зачем-то фыркает. хенкин глубоко вдыхает, натягивая на голое тело серую зипку с капюшоном, и разворачивается к кислову лицом, едва ли не сталкиваясь носом к носу. смотрит на него, смеряет безразличным взглядом, пытаясь уцепиться хоть за что-то, чтобы продолжить словесную перепалку, но не находит ничего. обычный провинциальный полупокер, притворяющийся хоккеистом; строит из себя чёрти что, стоит перед ним, весь такой самоуверенный и классный, за словом в карман не лезет, на льду не мажет, чёрными глазами под густыми бровями ему говорит, что он бездарность. у него из взмокших кудрей это слово — «бездарность» — вырисовывается на лбу, но боря готов поспорить, что из них двоих это слово относится уж точно не к нему. зацепиться, в общем-то, не за что. поэтому он только хмыкает, улыбаясь, и без раздумий бьёт его в челюсть — единственное незащищённое место. киса не остаётся в стороне, целится ему под дых, и боря быстро опрокидывает их обоих на пол. ваня ударяется затылком, теряет свою изворотливость под тяжёлой защитой, проигрывая набросившемуся на него сверху хенкину, но урон ему наносят, очевидно, меньший; он, в свою очередь, тянет вниз собачку на бориной толстовке и царапает ему грудь с животом, нелепо мажет кулаками по лицу и пытается отпихнуть его от себя пятками в чёрных мокрых носках. ваня умудряется перевернуть их, опрокидывая борю спиной на холодный пол и садясь ему на живот, и хенкин блокирует все его удары, держа его руки в своих и давя их от себя. киса урывками движется вперёд-назад, замечая, что у боря так напряжён, что всё его тело двигается вместе с руками, крепко держащими его, и вместе с тем и его голова, и ваня дёргается туда-сюда, чтобы боря бился затылком об пол. чувствует, как он под ним ещё сильнее напрягается, видит, что шипит и показывает зубы, и киса резким движением вырывается и всё-таки ударяет его ещё один раз по носу, и хенкин пользуется его секундной заминкой, потраченной на поиск нового места для удара, чтобы схватить его за плечи и снова перевернуть, подмяв под себя, теперь ещё левее от их изначального места схватки. вокруг них гудит толпа, поддерживая попеременно то хенкина, то кислова, у которого вся экипировка уже слезла со своего места, перепуталась между собой и просто лишним грузом болтается на руках и ногах. боря над ним взмок, у него расцарапана грудь и плечи, с носа прямо на кису капает кровь, и ваня пытается фокусироваться не на своих успехах, а на том, что надо куда-то выкатываться из-под него, чтобы его ненароком тут не задушили. он пыхтит, ударяя борю коленом по одному и тому же месту на рёбрах раз за разом, и тот поджимает губы, выдавая, что ему больно. хенкин резко двигается куда-то вбок, чтобы уйти от кисиных коленей, и ваня моментально выкатывается из-под него, врезаясь в чьи-то ноги в толпе. вскакивает, и боря повторяет за ним, размазывающий кровь по лицу и готовый ко второму раунду, но между ними протискивается какой-то бритый парень из команды соперников, а ваню хватает за плечи гендос, оттаскивая назад и шепча, что он уже всем всё доказал. — лучше на луже тренить, чем с таким выродком на одном льду, — плюётся ядом боря, застёгивая зипку дёрганным жестом. — а тебе только и светит, что тренить, а не играть, — шипит в ответ ваня, скидывая с себя джерси и верхнюю половину защиты. все присутствующие в раздевалке напрягаются, потому что у хенкина опять летит крыша, и какой-то невероятной силой дружбы его удерживают на месте. вокруг него трётся всё тот же бритый парень, который вместе с ним уходит прочь из раздевалки, бегло прощаясь со всеми остальными. конечно же, боря пихает его локтём в спину так, что кислов впечатывается в стену. он не отвечает на его выпад; кисе ещё завтра финал на себе тащить, и, кажется, хенкины любят оставлять за собой последнее слово. пидорасы. но так-то ваня ему хорошо навалял. кровь эта из носа, тело расцарапанное; у него ещё и на рёбрах точняк синяки должны остаться. красота.