недостаточен

он до тянущей боли сжимает зубами капу, резиново пружинящую обратно. ладони под крагами нервно потеют, что вынуждает сильнее вцепиться в клюшку и проверить, как твёрдо коньки стоят на льду. гул трибун глушит собственный шлем, на нём сейчас две тысячи глаз, если не больше, и это не способствует успокоению. плечи и грудь от глубоких вздохов вздымаются сами по себе под плотным слоем защиты, и хочется сбросить её с себя, чтобы двигаться свободнее. голубые глаза соперника сверкают азартом и уверенностью в собственной победе, и его это бесит. его вообще все эти выскочки из сборной “покруче” бесят: такие высокомерные и надменные, а где бы они были, если бы не родительские денюжки? кровь в венах успевает закипеть, пока судья идёт к ним, чтобы подбросить шайбу. он вгрызётся в глотку девяностому номеру перед собой, если тот продолжит пялиться на него из-под своей решётки на шлеме так, будто он царь этой арены. ему повезло, что ему важна эта игра, иначе на нём бы уже не было живого места. он обязательно утрёт им всем нос прямо сейчас, если судья поторопится. ну же.       когда шайба касается льда, киса не чувствует ни тяжести дорогущей экипировки, на которую заработал сам в четырнадцать, ни давления от важности матча. переживания оставили его наедине с клюшкой и шайбой, от греха подальше. его страхуют сзади, ему не о чем бояться, а уж как разобраться с этой кучей богатеньких сынков он сам разберётся. лязг коньков по льду почти возбуждает, крики друзей друзей на трибунах — тоже; киса знает на сто процентов, что его место — здесь, и если потребуется, то он будет держаться за него зубами. пот льётся с кудрей за шиворот и на лицо, но ему даже нравится, потому что во время тренировочных игр со своей собственной командой нет такой ответственности и азарта. приходится мысленно признать, что “сокол” хорош. собственная гордость не позволяет сказать, что они и правда лучше них, и киса чертыхается, упуская шайбу из-за нападающего девяностого номера. конечно, он знает, кто такой этот девяностый номер. киса не помнит его имени, но знает, что он сын константина хенкина — самого известного хоккейного тренера во всей области. в своё время он добился невероятных высот в кхл, а теперь на старости лет погоняет свой собственный хоккейный клуб и сына наравне с остальной менее профессиональной командой. когда ты с детства занимаешься хоккеем, а твой папа константин, мать его, хенкин, от тебя ожидаемо быть лучшим в своём деле, но киса скорее откусит себе язык, чем скажет, что с ним тяжело соревноваться. он очень хочет в ряды соколов, если честно. даже пробовался пройти туда четыре года назад, когда был совсем маленьким, но у него не было ни денег, ни природного таланта, которым, как оказываются, обладают все остальные богатые люди, которых ничему не нужно учить с нуля в двенадцать лет. тогда киса обиделся, но поклялся себе, что сам добьётся желаемых высот, без помощи извне. и матч этот тоже сродни доказательства самому себе и лично константину анатольевичу, что он может. что он ничем не хуже других, а то и лучше. вдох, его чуть не сбивает с ног младший хенкин. выдох, он подрезает его в ответ, уводя у него шайбу. ноги немеют, но он помнит, зачем сюда пришёл, и уходить без неё не собирается. какой шанс, что бездарный вратарь на замене, чьей фамилии киса не узнаёт, сейчас пропустит? один к девяти? его защитники где-то сзади, страхуют и держат поодаль хенкина вместе с его крайними нападающими, а часы тикают, приближая окончание матча, и киса чувствует подступающий к горлу мандраж, потому что его отделяет всего одна шайба от желанной победы. с ним равняется один из защитников соколов под шестьдесят девятым номером, славящийся своей грязной игрой, и давит его к бортику, изящно лавируя между честной игрой и нарушением. киса скрипит зубами и пыхтит, вырываясь к воротам соперников, и ему остаётся совсем чуть-чуть, когда время ускользает из его рук, громким писком оповещая всех на стадионе о том, что время матча закончилось. он хочет сломать об голову шестьдесят девятого клюшку, а потом самому удариться обо что-нибудь изо всех, сука, сил. соколы тяжело дышат, его собственная команда — тоже, но киса видит по общему положению тела, что младший хенкин злится больше всех, продолжая сверлить его взглядом. может, ему кривит лицо от запаха бедности перед собой, и кису почему-то веселит эта мысль. он улыбается ему в ответ чёрной капой и садится рядом с геной на сиденье, упиваясь своими пятью минутами перед овертаймом. снимает шлем, вытаскивает слюнявую капу и присасывается к бутылке с водой, после чего жадно хватает ртом воздух, не в силах успокоиться. вокруг бегают фотографы, — киса слышит звуки вспышек их камер, — но он вообще не в том состоянии, чтобы сейчас позировать. потом он об этом, конечно, пожалеет, но конкретно сейчас ему плевать. — нормально мы их, да? — хрипит неестественно красный гендос, улыбаясь и пихая кису в бок. — ещё не вечер, — хмурится он, осматривая соперников, кучкующихся на сиденьях в двух рядах от них. конечно, на случай, если отсутствие богатых родителей передаётся воздушно-капельным. форма у них именная, посмотрите на них. в красивых сине-белых цветах, с номерами, эмблемой и названием команды на английском. кисе кажется, что все элементы даже не напечатанные, а вышитые, а это ещё чёрт знает, во сколько раз дороже. у них, вот, никаких выебонов: на экипировку наскребли, и хорош. от джерси у его “мотора” одно название, так, большие чёрные кофты с собственноручно нарисованными номерами. киса раздобыл по скидке специальную (!) акриловую краску по ткани, и своими силами каждый написал на своей кофте желаемый номерок. не у всех его нормально видно, конечно, потому что киса не учёл, что чёрный больше впитывает краску, чем показывает её, а кто-то, к тому же, додумался свою кофту потом постирать, но это неважно, потому что отличить от другой команды их можно, друг от друга — тоже, а всё остальное это просто мажорские замашки. киса их, блять, ненавидит, потому что не может быть как они. им ничего выгрызать не нужно было, и никогда не нужно было видеть, как мать плачет, потому что им жрать следующие два дня нечего; “о нет, родители уделяют мне мало внимания и только откупаются подарками, я такой бедный и несчастный, пожалейте меня”, а киса из магазина воровал еду и сам её не ел, чтобы мать поела. наверное, он бы пережил горе отсутствия в своей жизни родителей, потому что у них всё заебато, а не потому, что одной надо на двух работах ебашить, а второй сдох. или ещё нет? он пока не знает, что хуже.       киса их всех ненавидит, и его собственный внутренний мотор эта ненависть движет, он питается ей и неприязнью от соколов. он вновь скрипит зубами о резину капы, боясь её прокусить, от мысли о том, что богатым бездарям проложена дорога в кхл, если они захотят, (а они не захотят, он уверен) а кисе нужно жить со своей мечтой и из кожи вон лезть, чтобы быть хотя бы с ними наравне. он, конечно, знает, что им априори никогда не быть равными — и это тоже злит.        а когда гена выбивается из сил, и сын хенкина нагоняет его, в момент прицела в ворота толкая его в бок и вынуждая метнуть шайбу в борт, киса вместо воды и органов с костями состоит на сто процентов из ненависти. ненависти к мажорам, блондинам, хоккею, льду, своей уёбищной форме, ярко накрашенной женщине в толпе, рефери, гене и вообще всему, на что взгляд падает.        смотря правде в глаза, киса не должен был рассчитывать на победу изначально. соколов действительно дрочат тренировками дай боже, сын хенкина и правда сражается за шайбу так, будто от этого зависит его жизнь, и все остальные в его команде в хоккее с детства. это нечестно.        он тяжело дышит, приоткрыв рот и опустив руки безвольно болтаться по швам, пока нападающий под девяностым номером купается в своей победе. к нему подъезжает гена, сочувствующе положив руку на плечо, но киса её сбрасывает резким движением. ещё его жалости не хватало. для него-то это всего лишь хобби, а не мечта всей жизни. светящийся радостью победы, белой капой и светлой формой девяностый номер наконец-то переводит взгляд с трибун и своего отца на контрастного кису, тёмным злобным пятном отсвечивающим на белом льду. подъезжает к нему и вальяжно, будто с барского плеча, протягивает ему руку, снимая перчатку.        киса сжимает зубы, но тоже снимает перчатку и пожимает его руку, смотря на него исподлобья. ему обидно, соперник это чувствует и только сильнее ухмыляется, а потом резко тянет на себя за руку, единым жестом вытаскивая изо рта капу и приближаясь к его лицу, так, чтобы только он его и слышал. гена было дёргается в их сторону, но оставляет кису самого с этим разбираться, правильно считав его настрой.        — дружеский совет: не лезь туда, где тебе не место, — щерится он, тоже красный и мокрый. так близко, что киса может в деталях рассмотреть россыпь веснушек на его щеках и прыщ на лбу. зря он так, киса не лезет в карман за словом, только в рот за капой. — дружеский совет: попробуй добиться чего-нибудь без папочкиной помощи, — и разрывает рукопожатие, брезгливо отряхивая ладонь и ускользая прочь вместе со своей командой.       по дороге к раздевалке его нагоняет региональная репортёрша, спрашивая, о чём они разговаривали с соперником под девяностым номером. киса снимает шлем, чтобы его было лучше слышно, и встряхивает головой, безуспешно пытаясь придать кудрям человеческий вид. — просто обменялись дружескими пожеланиями, — улыбается он. — ничего необычного. — хотели бы вы ещё что-нибудь передать команде “соколов”? — на самом деле, да, — киса смотрит прямо в камеру и подмигивает, — мы ещё увидимся, хенкин.