По полюшку

      

***

      Высокий и статный альфа, стоя напротив панорамного окна, смотрел, как на соседнем здании несколько лифтов то поднимались вверх, то опускались вниз, таща в себе немалое количество людей. Будто огромные жуки, лифты передвигались медленно, и можно было сказать, что вальяжно, будто им всё равно, сколько человек в них помещается, лишь бы рабочий день был им засчитан.       Отрывая взгляд от сутолоки на улице, мужчина развернулся, глядя на красиво обставленный кабинет в стиле модерн, и посмотрел на своего друга, молчаливо сидящего во главе стола. И вот так уже некоторое время в кабинете стояла тишина, неугодная, он бы сказал, но прерывать её не хотелось. Вернувшись к столу, Ким Намджун сел, допивая свой остывший кофе, и вздохнул, привлекая внимание альфы.       — Ты не хочешь туда сразу поехать? Сегодня, например? — спросил Намджун, глядя на молчаливого друга, который вертел в руках тлеющую сигарету и смотрел куда-то вдаль, будто сквозь время, — Странно, конечно, — так и не дождавшись ответа, Намджун взял документы, снова просматривая текст, рассматривая апостили, подписи и печати, — Ты когда с ним общался в последний раз? — на вопрос Чонгук пожал плечами, наконец-то затушив сигарету, но тут же подкурил новую.       — Я его даже не знаю, — едва слышно пробурчал он, и глянул на друга, — Сколько себя помню, при его жизни я с ним никогда не встречался... Я был маленьким, а дед даже не искал с нами встречи...       Да, он был маленьким, и в основном помнил всё только с рассказов папы и дедушки Мингю, как они, оставшись одни, были вышвырнуты из дома, как ненужные котята. И ладно, если бы Чонгук только был маленьким, но и его папа... Сокджин был совсем юным, когда забеременел от какого-то там сержанта, вернувшегося из армии на побывку домой. На дискотеке они познакомились, вернее с папой познакомились, а сам омега мало что помнил, когда его, опьяневшего мало что соображавшего, утащили куда-то в подворотню и там над ним и надругались... Омега под утро боялся возвращаться домой, думая, что его и на порог не пустят, но всё, что он получил тогда – это болючая оплеуха от отца и слёзы негодования от папы. Долго он тогда слушал, как их единственный ребёнок, «самый лучший и хороший», вернулся домой, как потрёпанная кукла, весь в репяхах и ссадинах, и даже никто не спросил, что с ним случилось, а омега так и не решился рассказать всей правды, что он был обесчестен...       Да, он несколько раз пытался сказать родителям, что с ним поступили плохо, но глядя в отцовы глаза, в которых плескалась злость и раздражение, и не было ни капли сочувствия, так всё желание поделиться болью уходило в пустоту. Уходило и время, пока Джин жалобно скулил, поглощая свой собственный вопль, утопая лицом в подушку, и держался за живот, чувствуя, что с ним всё-таки что-то да случилось...       А это что-то уже и действительно случилось.       Маленькая горошинка уже во всю делилась в нём, и сколько бы омега не прятал своё состояние, по нему всё же было видно, что он уже, как бы, не одинок. Утренняя тошнота всё чаще наводила сомнения у его родителя, но показывала истину самому́ Джину, что таки-да, он ждёт ребёнка, а от кого – так только у ветра пойди и спроси. Это подозревал и его папа, но слава Богу, что не отец, только долго ли можно было скрыть такое?       Джин, умирая со стыда, так и не рассказал никому, что он скоро станет папочкой, боясь повсеместной огласки и позора. Он уже представлял, как его будут полоскать и обсуждать на каждом шагу, и углу, и лавке, но прервать беременность он боялся, и не потому, что это прямое убийство, а просто он, опять-таки, боялся, и всё думал, дурачок, — А вдруг оно само рассосётся...       Со временем он стал надевать на себя просторные вещи, и чем дальше время текло, тем обширнее были на нём футболки и блузы, и всё бы ничего, если бы дело шло к зиме, и можно было бы одеваться, как капуста, но дело-то шло к лету, к самой жаре. И Джин отнекивался и говорил, что ему так нравится одеваться. Он ловил вопросительный взгляд папы, и заходился стыдливым румянцем, когда тот смотрел на его выпирающий животик, потом так показательно цыкал, выдвигая подбородок, и отворачивался, таким образом показывая, что это не его забота.       Да, тут и врагов, как говорится, не нужно, с такими родителями.       А омежка, как мог, так и прикрывал животик чем угодно – то планшетом, то телефоном, то просто вставал так, чтобы не было видно ничего, прячась за стойкой. То втягивал живот, до покраснения, стараясь не дышать, а потом он уходил в свою комнату и там уже дышал, как паровоз, замечая, что живот стал чуточку больше.       Отец же совершенно не скрывал своего раздражения и презрения, всегда поддевая сына, что он слишком много ест, мол, так скоро и по миру пустит своих родителей, если ещё больше потолстеет. И Джин ведь прекрасно знал, отчего отец не возлюбил его ещё с самого рождения. Он просто ждал, что у него родится альфа, а получился вот такой вот непо́треб, как он часто обращался к сыну, а по пьяни так и вообще говорил, что его сын, не иначе, как чехол для очередного члена.       Обидно было...       Очень обидно и то, что папа не поддерживал сына, а только прятал взгляд куда угодно, боясь потерять в своём супруге хороший доход и роскошную жизнь. Да, их семья не была бедной, они были зажиточными, они были, скорее всего, жадными, но даже несмотря на их хорошее финансовое положение, Джин никогда не ощущал себя счастливым и избалованным любовью и вниманием.       Он всё чаще прятался в своей комнате, куда родители не заходили, а если и заходили, то это было крайне редко, что порою он и не запирал дверь на замок. И наверное на́ руку было то, что сын родителям был не интересен. Отец всё чаще стал уезжать в разные командировки, которые могли длиться и по несколько недель, а потом он приезжал, проводил время с компаньонами, и снова собирал чемодан, только бы не сидеть дома. А папа и вовсе не хотел интересоваться личной жизнью своего ребёнка, предпочитая заниматься своими делами, от которых пользы было никакой, но зато шуму много.       И вот свершилось то, чего так боялся сам омега.       Схватки у Джина начались так не вовремя, когда отец, по дикой случайности, находился дома и смотрел футбол, лигу чемпионов. Вот тогда сын и нарушил его устои. Уж как они приехали в роддом, Джин уже и не помнил, утонув в оскорблениях родного человека. Дурак и остолоп были самыми щадящими словами, и только в родзале Джин увидел, что чужие люди к нему относились лучше, чем родные. А один немолодой омега, который всё хлопотал вокруг первородки, не отходил от него ни на шаг, вернее это Джин ревел и просил не отпускать его руку.       — Да куда ж я денусь-то от тебя, мило́чек? — смеялся ласковый медбрат, да всё гладил омегу по животу, говоря, что ещё немного и всё будет закончено, и вытирал пот со лба, пока Джин тужился и заходился криком и рёвом, переживая новую болючую схватку, — Вот так, мой хороший, вот так, милый... — шептал ему омега, — Ты главное – врача слушай, — а Джин и слушал, по-честному слушал, как ему говорили то тужиться, то не тужиться, а сам он молился, чтобы хоть одним глазком увидеть своих родителей...       Но они так и не пришли, и маленький альфочка появился на свет, попадая в руки к пожилому омеге, пока Джин не мог унять поток слёз.       — Ну, и чего мы орём, а? — сквозь шум в ушах слушал Сокджин и не слышал крика своего ребёнка, а потом, — Твой папка тут так разорался, как потерпевший, а ты вон какой молодец... Тихий и спокойный... — и только потом Джин понимал, что его малыш затих в ласковых руках незнакомца, совершенно чужого для него, но не в руках родных дедушек, — Ну глянь-ка ты на него, — шептал с ним омега, — Глазастый-то какой, а? — и Джин сквозь слёзы смотрел, как к нему подходил омега с ребёнком на руках, вот только в глазах печаль его была, когда малыша-то и некому было показывать – его дедушки просто ушли, так и не дождавшись первой встречи с единственным внуком, — Ну и ладно, ну и подумаешь, — утешал он неизвестно кого, а Джин верил, что их обоих, — И не через такое проходили, вот делов-то!       И вот так вот, без гроша в кармане, только с паспортом и выписками из роддома, и малышом на руках, Джин и попал в дом этого человека, который предоставил для них и кров и удобства, и всё необходимое. А чё помогал-то? Да кто ж его знает... Может быть просто душа добрая?       И потекло время, и сколько бы не старался Джин наладить отношения с родителями, те наотрез отказались, и не хотели видеть внука байстрюка, неизвестно от кого нагу́ляного.       Годы шли, как песок сквозь пальцы.       Маленький Чонгук и в сад пошёл с папой и своим дедушкой, только он не знал, что это не родной его дед, а позже он всё же узнал всю правду, когда ему исполнилось восемнадцать. Джин тогда вместе с сыном сидели у могилки Мингю и смотрели, как же хорошо прижились тюльпаны и нарциссы. Чонгук тогда и поверить не мог, что всё это время его воспитывал совершенно чужой человек, принявший его ещё в роддоме, как своего внука. Ведь со временем, пока он рос, Чонгук только и видел, что Джин называл пожилого Мингю, не иначе, как папа, и для альфочки это было в порядке вещей. А вот родные дедушки так и не появились в его жизни, и Джин больше не проявлял к ним ни интереса, ни желания, отпуская обиду, возможно даже и прощая их...       И вот спустя много лет, тридцать пять уж поди, Чонгук сидел и смотрел на документы: на свидетельство о смерти своих дедов, на дарственную от них, которая ему хоть боком, хоть припёком, а тириста лет не нужна была. Всё, что было у них, всё причиталось ему, как единственному наследнику, только всё, что было у Чонгука – это была заслуга папы и дедули Мингю, почившего, но не забытого никогда.       — На выходных поеду, как-нибудь, — буркнул Чонгук, а сам себе и не верил – а на кой чёрт она ему нужна та хибара посреди леса?       Квартиру, оставшуюся от дедов, Чонгук распорядился продать сразу, а вырученные деньги он перевёл в детский дом, как меценатство, не оглашая своего имени. Фирма деда, которой он не хотел заниматься, он передал Намджуну, как своему непосредственному заместителю и другу, разбираться на его усмотрение, мол, делай, что хочешь, да хоть в пыль стереть.

***

      Дорога туда не заняла много времени, и уже спустя полчаса навигатор привёл его к нужному месту. Хотя Чонгук и ругал себя, что в этой грязи он только машину свою загадит, да и сама поездка много раз им была уже отложена, но видимо пришло время и на этом поставить точку. Одно только его тревожило – какая-то непонятная чуйка, шестое чувство, что ли, необъяснимо тянуло его туда, хотя он и отбрасывал это, как мог, но всё время возвращался к этой мысли, что можно и проехаться туда, только бы больше не думать об этом.       Маленькое село, или даже отшиб села, он бы сказал, и крайний дом, скрытый от любопытных глаз. Хотя кому бы она могла бы приглянуться, эта дача? Такая хибара только под снос, а земля... А на кой чёрт ему эта земля сдалась? Он живёт в хорошей квартире, в большом городе, а этот дом ему не нужен совсем. Только спичка и делов-то, хай пылает, может быть от пепла пользы больше будет.       Прохладный апрельский ветер почему-то пробирал его до костей, когда он поднимался на крыльцо, слушая, как скрипят старые половицы, и рассматривал пожухлый вьюнок, окутавший весь дом, будто паутиной. Трогать руками ничего не хотелось, но он всё же поднял руку, сгребая в охапку синие цветочки, сминая их в труху. Вот так и годы... И сколько бы их не было, всё равно они когда-нибудь превратятся в труху.       Он смотрел на заколоченные окна, зиявшие изнутри чернотой, и заходить туда совсем не хотелось. И почему он сейчас вспомнил свою просторную квартиру со всеми удобствами, где тепло, сытно и уютно, а здесь... Здесь было всё мёртво, холодно и сыро. Он бы и вернулся, наплевав на обещания, данные себе, но опять-таки – он уже здесь, и идти на попятную было глупо.       Быстро спустившись вниз, он обогнул весь дом, совсем не радуясь увиденному. Вокруг порос высоченный бурьян, скрывая огромные наслоения мха, и везде пахло сыростью. Покосившиеся ставни, неизвестно на чём державшиеся, грозились упасть при первом же сильном ветре, а многолетняя пыль на́крепко налипла на стёкла. Чонгук остановился, не понимая, отчего так загрохотало его сердце – ведь это заброшенный дом ничем его не задевал, вот ни капельки! В нём было что-то зловещее, будто эти старые стены хранили свои мрачные тайны, которые лучше не тревожить.       Вернувшись к крыльцу, Чонгук дёрнул входную дверь и удивился, что она была незапертой, и крупно вздрогнул, когда войдя, он нечаянно толкнул ногой старую консервную банку, и та с грохотом покатилась по старому полу. Внутри воздух был спёртый, опять же пахло сыростью и плесенью. Половицы скрипели от каждого его шага, и Чонгук, остановившись, прислушался – ему показалось, что откуда-то шёл непонятный звук, но он всё списал на старый дом и сквозняк.       Он осмотрелся, привыкая к темноте, и пошёл дальше, замечая в самом углу старый матрас, а на нём скомканная груда непонятных вещей.       Он бы и это скинул со счётов, если бы не одна маленькая деталь.       Поверх вещей лежала игрушка – белый единорог с розовым хвостом и такой же накидкой, и блестящим рогом. Абсурдность этой ситуации не имела объяснений, и Чонгук просто стоял и смотрел на игрушку, а потом он наклонился и поднял её. Альфа неожиданно напрягся, когда внутри что-то взбеленилось, когда адреналин выстрелил, как из пушки, и Чонгук уже мог с точностью сказать, что это не ветер и не сквозняк... В другой комнате он отчётливо услышал ритмичные движения или скрип, будто кто-то ходил по комнате, проверяя скрипучие половицы на прочность. Чонгук прислушался, отчего-то не решаясь обернуться, а потом по спине пошли мурашки, когда он услышал тихое пение...       Это было детское пение!       Ну он же не сошёл с ума?!       Детский голосок мурлыкал какую-то мелодию, и Чонгук, взрослый мужик, почувствовал непреодолимое желание немедленно убраться отсюда, унося ноги подальше, настолько зловещим ему это показалось! Но здравый смысл всё же взял над ним контроль, и Чонгук повернулся, сразу вынимая телефон. Включив фонарик, свет сразу выхватил из темноты дверной проём, а пыль заплясала в ярких лучах. Свет выхватывал обшарпанные стены, порватые обои, обвалившуюся штукатурку и саму́ прикрытую дверь. По спине побежал холодный пот, когда Чонгук подошёл к двери, протягивая руку к старой ручке. Одно нажатие и его озарило лёгким теплом и слабым светом, а в нос бросился печной запах сгоревших дров.       Посередине кухни, а это была именно кухня, стоял большой стол, на котором стояли две тарелки и два стакана. Рядом лежала связка ключей, а в углу стояла кровать со старыми подушками, накрытые какими-то полотенцами, заменяющими наволочки. Рядом на полу стояла сумка с вещами, но Чонгук не стал подходить к ней – ему и отсюда было видно, что там лежали какие-то вещи.       Всё это было очень странно.       Чонгук подошёл к столу, беря ключи, и сжал их в руке, и почувствовал какое-то странное возбуждение и тепло, исходившее от металла, словно их ещё недавно держали в руках. Он рассматривал несколько брелоков, которые были украшены тонкой гравировкой с двумя буквами – «ТК», с таким красивым и витиеватым узором. Чонгук смотрел на ключи, прекрасно понимая, что к ним должен был подойти какой-нибудь замок, и он огляделся в поисках двери. И отчего-то глаза вырвали из всего этого старья большой плед, висевший на двух гвоздях, как ширма. Подойдя к пледу Чонгук отодвинул его в сторону и его взору предстала дверь. Он оглянулся, спиной почувствовав чьё-то незримое присутствие, и вставил первый ключ в замочную скважину, но дверь оказалась незапертой. Чонгук потянул её на себя, слушая, как жутко скрипят несмазанные петли.       Картина, представшая перед ним, просто лишила его здравого смысла, выбивая дух!       На скомканом одеяле сидел маленький мальчик, не старше четырёх лет! Его бледное личико было немного измазано в пыли, а на лбу явно была видна испарина, а глазки блестели нездоровым блеском. Ребёнок тяжело дышал, и каждый его вдох был надрывным. Чонгук смотрел на малыша в ступоре, совсем не понимая, что здесь происходит! Альфе бросилось в глаза и то, что ребёнок прижимал к себе такого же единорога, только тот был больше в два раза и отличался по цвету. Чонгук посмотрел на игрушку в своих руках, понимая, что это «семья» единорожков, и в этот момент ребёнок слабо улыбнулся. В этой темноте его лик был пугающе бледным, и каким-то сюрреалистичным. Чонгук несколько секунд просто стоял и смотрел на малыша, не зная, что и предпринять.       Как он оказался здесь?!       Чонгук хотел было наклониться к ребёнку, едва понимая свой порыв, и хотел он лишь определить температуру, но в этот момент он услышал посторонний шум, а потом, не успев развернуться, он едва успел среагировать и отпрянуть в сторону, когда на него, с криком, накинулась тёмная фигура! Едва ли осознавая, что происходит, Чонгук только и смог увидеть, как большая палка ударила по стене, буквально в нескольких сантиметрах от его головы, и сразу последовал новый крик и новый бросок, и теперь уже Чонгук смог отскочить в сторону, избегая открытого на себя нападения!       Он закричал что-то, скорее это был мат, единственно имеющий смысл, который мозг смог выдать в такой ситуации. И уже в следующий момент он направил луч фонаря на нападавшего. И первое, что бросилось в глаза – это чужие глаза, полные отчаяния, и рот в оскале, словно он готов был броситься в драку, независимо от исхода.       Новый крик вывел альфу из ступора, и Чонгук только сейчас смог рассмотреть нападавшего – это был молодой омега, не старше тридцати лет, может быть и младше. На нём был кардиган, подпоясанный ремешком, и джинсы, снизу подвёрнутые, а на ногах старенькие кроксы. Весь его вид был очень непонятным, а самое яркое, что понял Чонгук, он был удручающим, он был каким-то отчаянным, словно этот омега одевался наспех.       — Кто вы? — хрипло спросил омега, глядя огромными глазами, полными страха, на чужака, — Как вы нас нашли?! — Чонгуку показалось, что омега сейчас разревётся – он всхлипнул громко, бросая взгляд на своего ребёнка, — Зачем вы за нами следите? — спросил он шёпотом, только в этом шёпоте было столько воплей... — Оставьте нас в покое, пожалуйста... — его голос дрожал, и омега снова поднял палку, замахиваясь, но в следующую секунду он немного оторопел, когда понял, что мужчина безоружен и нападать он не намерен, но палку так и не опустил, — Уходите, пожалуйста! — слёзно сказал он, едва дыша от страха, — Вы всё равно не получите его, — его взгляд снова метнулся на ребёнка и обратно на альфу, и Чонгук тоже глянул на малыша, который лежал и смотрел на развернувшуюся сцену, и только сейчас он понял, что пора бы и объясниться.       — Не бойтесь, — почти шёпотом сказал альфа, боясь напугать и омегу и ребёнка, — Я не сделаю вам ничего плохого, — и он приподнял руки, показывая, что он действительно не опасен, и перевёл взгляд на малыша, который увидел в чужих руках игрушку, и ребёнок протянул руку, — Это твоё? — спросил он маленького, и тот кивнул головой, сразу переводя взгляд на своего папу, будто спрашивая у него разрешения, — Я только... — Чонгук попытался улыбнуться, посмотрев на воинственного омегу, — Я отдам ему это, — он показал глазами на единорожка и в этот момент омега не знал, что ему делать – то ли бросаться на незнакомца, то ли позволить ему отдать игрушку, но сама ситуация превратилась в немой момент, когда Чонгук наклонился, протягивая игрушку ребёнку, и малыш тут же схватил единорога, прижимая к себе.       Чонгук видел, как омега опустил палку, но не убрал её, держа наготове. И только сейчас, отойдя от шока и привыкнув к такому тусклому свету, Чонгук смог рассмотреть омегу – он был слишком худой, но безумно красивый. Явная худоба, прикрытая старыми вещами, слишком явные мешки под глазами, несвежие светлые волосы, собранные сзади в хвостик. Он выглядел болезненно и устало, словно сон ему был чужд.       — Кто вы? — повторил омега свой вопрос, только уже спокойнее, и глянув на ребёнка, на свой страх и риск, он убрал палку; подойдя к малышу, он обнял его, а потом снова глянул на альфу, — От нас нечего взять, если вы пришли нас ограбить, — весь его вид говорил о том, что он готов драться за их жизни, пусть и силы были неравны, на что Чонгук отрицательно покачал головой.       — Я хозяин этого дома, — тихо ответил альфа и увидел, как омега глотнул слюну, и поспешил его успокоить, — Я не требую, чтобы вы отсюда уходили, — да, это звучало странно и глупо, разве это были хоромы, из которых нужно было выгонять постояльцев, — Я только недавно стал хозяином этого дома, — поправил он себя, и смог выдавить улыбку, корявую правда, но всё же, — А вы? — Чонгук снова глянул на маленького омежку, сидящего в папиных объятиях, — Как вы сюда попали? — и вопросов много собралось, но задавать их не было смысла, ибо в глазах у обоих омег было больше страха, чем объяснений, — Как ваше имя? — наверное с этого нужно было начинать.       — Тэхён, — едва слышно ответил омега, касаясь губами лба малыша, — Он болеет, — в его голосе Чонгук явно услышал панику, и омега прижал сынишку к себе крепче.       Чон и сам видел, что ребёнок нездоров и ему требуется помощь, как его дыхание было слабым и прерывистым, как его било ознобом. А ещё он заметил, как дрожащие руки ребёнка сжимали двух единорожков.       — Я могу вам помочь? — Чонгук переводил взгляд с папочки на омежку, замечая во взгляде старшего недоверие, — Я действительно могу вам помочь... — этот Тэхён смотрел на альфу, будто проверяя на свой манер – можно ли ему доверять, и наконец-то он едва заметно кивнул головой, а потом, видимо, сыграло нервное истощение, и омега расплакался...       — Только пожалуйста, — прохрипел он севшим голосом, молебно складывая руки, — Не говорите никому, что мы здесь! — он шмыгнул носом, и это было почему-то так трогательно, что Чонгук и сам расчувствовался, глядя на эту маленькую семью, соглашаясь на его условия, хотя он вообще не понимал, от кого они тут прячутся, а то, что они именно прятались, Чонгук это понял, и в груди защемило.       Он подошёл ближе, прекрасно замечая, как Тэхён подобрал ноги и крепче обнял сынишку, но всё же присел рядом, заглядывая в перепуганные глаза.       — Что случилось? — Чонгук смотрел в эти огромные глаза, как в них назревали новые слёзы, и протянул руку к ребёнку, перед этим вопросительно глянув на омегу, и, не замечая запретов, коснулся рукой малыша – маленький омежка горел, температура была высокая, и в груди у мужчины разлился страх, — Его нужно показать врачу, — сказал он серьёзно, кивая головой, подтверждая свои опасения, — Это может быть как обычная простуда, так и воспаление лёгких, — на эти слова омега сжался ещё сильнее, и Чонгук снова повторил, — Его обязательно надо показать врачу, — и сам он зачем-то огляделся, надеясь, что тут может оказаться какое-нибудь лекарство, — У вас тут есть какие-нибудь медикаменты? — и как ожидаемо – Тэхён покачал головой, жалобно глянув на альфу, — Совсем ничего? — он снова окинул взглядом комнату – в таких местах всегда бывают связки трав, которые со временем превращаются в пыль, но всё же хоть какую-то пользу они могут принести.       И Чонгук, не дожидаясь, когда ему ответят, встал и пошёл осматривать комнату, помогая светить себе фонариком от телефона, и по наитию заглянул в коморку, типа кладовой, и выдохнул, когда увидел там несколько вязанок с травами под самым потолком. Похватав их все, он вышел на свет и только сейчас заметил, что на столе стояла старинная керосиновая лампа – и это уже хорошо, но Чонгук, не надеясь на чудо, всё же нажал на выключатель, проверяя наличие электричества – ну конечно же, света не было, да и откуда ему взяться?       Запалив зажигалкой фитиль, он накрыл стеклом лампу, и всё озарилось мягким светом. Чонгук принялся рассматривать травы, узнавая в них зверобой и ромашку. Он улыбнулся, вспоминая дедушку Мингю и его любовь к народной медицине, и милое сердцу ворчание, когда он ругал папу, что мол, тому только бы таблетками ребёнка напихать, а нет бы, да к природе повернуться!       Он помнил, как дедушка учил его, что зверобой от лихорадки, а ромашка от воспаления. Его голос так и звучал в голове, пока Чонгук уже полез в стол, не замечая там никакой посуды.       Ну конечно же, откуда ей тут взяться-то?       Глянув на омег, которые наблюдали за каждым его движением, он вышел из комнаты, выходя сразу на улицу, благодаря всех богов, что он так и не вытащил из багажника посуду после их кутежа на природе. Забежав в дом, Чонгук почувствовал себя, будто он вернулся в то время, когда с папой и дедушкой они ходили в походы и часто пили чай, заваренный на костре – разве может быть что-то лучше, чем ароматный чай, сдобренный дымом?       Вот только сейчас ему было не до романтики, честное слово. Он каким-то нутром чувствовал, что он нужен, именно сейчас нужен этим омегам!       Включая в себе скаута, да ещё и пуленепробиваемого скаута, он снова выбежал на улицу, собирая хворост на растопку, и вернулся обратно, забрасывая ветки в печь, которая, как он успел заметить, уже распаливалась до него. Огонь быстро вспыхнул и занялся, а Чонгук тем временем налил воды в чугунный котелок, ставя его на огонь, и глянул на Тэхёна,       — Это только отвар, — пояснил он, — Ему станет немного легче, но к доктору ехать всё равно придётся.       Да, он бы мог поступить иначе, просто хватая ребёнка и унося его насильно, но весь настрой омеги говорил о том, что так просто это не получится сделать. И пока вода закипала, они молчали, и каждый из них не решался нарушить эту тишину. Уже спустя время Тэхён отпаивал сына тёплым и пахучим отваром, пока Чонгук вышел на улицу и нервно курил уже вторую сигарету.       Когда альфа зашёл внутрь, то увидел картину, которая странным образом запечатлелась у него в голове. Омега, держащий на руках своего ребёнка, улыбался, склоняясь над малышом, пока сам малыш обнимал папино лицо... И Чонгук почувствовал, как внутри него что-то произошло, будто какой-то шар лопнул, растекаясь сладостным теплом. И он понял, что он их больше не оставит.       — Мы сбежали, — услышал Чонгук, и в груди что-то треснуло, но он не стал поворачиваться к нему, — Мы от него сбежали, — повторил Тэхён, и Чонгук услышал тяжёлый вздох, понимая, что омеге нужно было выговориться, хотя и тяжело говорить это совсем постороннему человеку, — Он был... — Чонгук боялся перебивать, слушая с каким-то замиранием сердца, — Он чудовище... — сказал Тэхён и всхлипнул, а Чон повернулся, замечая слёзы на его щеках, — Я не понимаю, где были мои глаза? — альфа услышал тяжёлый хмык, — Я думал, что он хороший, а он...       Чонгук слушал, как омега говорил едва тихо, и его прерывало тихое потрескивание дров в печи. Таких историй, как у Тэхёна, наверное сотни, а то и тысячи, но почему-то именно ею он проникся, именно его историей. Как он, ещё юный омега, вышел замуж за прекрасного мужчину, надеясь, что будет жить в достатке и спокойствии, но после рождения их Чимина его словно подменили.       Омежка родился слабым и это породило массу вопросов от мужа, мол, у такого, как он, не может быть такого слабого сына. Малыш часто болел, и альфа винил в этом только омегу. Он постоянно кричал, тем самым перекрикивая плач ребёнка, вместо того, чтобы хоть как-то поддержать супруга, или успокоить маленького. А потом он и вовсе озверел, по пьяни разбив окна, оставляя их на холоде. Вот с тех самых пор Чимин и болел часто, и каждый новый бронхит переходил в воспаление лёгких, а воспаление в бронхит, вот такой вот замкнутый круг.       По больницам они околачивались чаще, чем на свежем воздухе, и это порядком надоело альфе. Тэхён терпел все издевательства, ибо пожаловаться ему было некому, а родителям он категорически не хотел говорить правду, боясь навлечь на себя ещё бо́льший гнев мужа.       — Когда он ударил меня, — прошептал Тэхён, а альфье сердце сжалось, превращаясь в комок гнева, — Я ещё мог это выдержать, но потом... — голос омеги сошёл на шёпот, — Он толкнул его... Сильно толкнул, — Тэхён заплакал, целуя своего сынишку в щёчку, — И я сразу потребовал развод, — он всхлипнул, закрывая рот ладонью, и Чонгук понял, что ни о каком разводе и речи быть не могло, — Он в тот же день напился с друзьями, — Тэхён говорил прерывисто, словно освождая душу от тяжести и злости, вытаскивая на свет всех своих демонов, — Он пришёл домой, а я... Я только уложил его спать, — казалось, что ещё одно слово, и Чонгук сорвётся с места, и пойдёт крушить всё, чего только коснётся, — Я молчал и терпел, пока он не... — в его случае страшным было слово «кончил».       Чонгук это понял, и он бы и хотел прервать это страшное исповедование, но вспоминая слова папы, дай бог ему здоровья, что омегу нельзя перебивать, он смолчал.       — Он мне сказал, что если я захочу с ним развестись, то мы разведёмся только в том случае, если на моей голове будет стоять могильная плита... — он снова закрыл рот ладошкой, и Чонгук увидел, как омега весь дрожал, — А ребёнок будет с ним... — он глянул на сынишку, поправляя светлые, как и у него, волосы омежки, — Но как я смогу оставить его? — в его голосе было столько всего – там и боль была и горькое отчаяние, и дикий страх, — Как можно оставить с ним ребёнка? Тем более омежку? — спектр эмоций пронёсся по лицу Тэхёна, когда он представил такую ситуацию, — Он сказал мне, что найдёт нас и из-под земли достанет, — он говорил забитым голосом, не стесняясь слёз, — И я и знать не буду, кто нас найдёт и пореши́т, — слова утонули в слезах, а Чонгук сжимал кулаки...       Он уже представлял, как вот этими своими пальцами сожмёт горлянку того ублюдка и будет с наслаждением смотреть, как паршивая жизнь покинет это чудовище.       — А потом я совсем случайно пролил на него чай, и это было последней каплей, — Тэхён тяжело выдохнул, будто это была действительно последняя капля его терпения, — И когда он уснул, я собрал всё, что мог и той же ночью мы и убежали, — он невольно бросил взгляд на сумку, в которой-то и пожитков было, как кот наплакал, — И вот уже три дня мы тут прячемся... — Тэхён откинул голову назад, позволяя слезам течь, а себе дышать.       Он сидел на полу, выпрямив ноги, и совсем не замечал, как качал маленького Чимина, который уже крепко уснул, опоённый лечебным отваром, и не видел, как на него смотрел альфа. Чонгук чувствовал, как в груди закипал гнев, и он вспомнил и своего деда, и своего горе-отца, которого и в глаза-то не видел, и его злость была так несоизмерима... Но всё-таки он мог сказать, что у него было счастливое детство и отрочество, и такая же юность, светлая и яркая, и это всё благодаря папе и дедушке. Да, в его жизни не присутствовал ни один альфа, да и сам Сокджин не особо заводил знакомства, пока Чонгук рос. Это он сейчас познакомился с каким-то мужчиной, Хосоком его зовут, и отправился с ним на море, празднуя вторую молодость.       — Нам пора ехать, — напомнил он омеге, что пора бы в больницу, и увидав страх в его глазах, он пообещал ему, — Пока вы со мной, с вами ничего не случится, — омега ещё несколько секунд пристально смотрел в обсидиановые глаза мужчины, а потом что-то в нём изменилось, и он улыбнулся, но только самыми краешками губ, но для Чонгука и этого было достаточно, и он подкрепил словами, — Я обещаю...       В больницу они ехали молча.       Чонгук смотрел в зеркало заднего вида, часто хватая взгляд омеги в темноте салона. Доезжая до центра города, они застряли на дороге, где, как оказалось, была огромная пробка, сотворившаяся не просто так. Движение было настолько затруднено, что машины двигались очень медленно, а то и вовсе стояли. Кто-то, кто был самым нетерпеливым, сигналил, что было мочи, матеря виновных и посылая им проклятия, пока остальные водители ждали, когда им дадут добро на проезд.       Выйдя из машины, Чонгук закурил, но понял, что и половины сигареты ему не удастся покурить; в салоне он отказался курить из-за ребёнка. Пока он стоял, оперевшись на капот, он выхватил разговор двух людей, которые между собой громко разговаривали, обсуждая события.       — Там два трупа, — сказал один другому, и Чонгук услышал в чужом голосе странное удовлетворение и хмык, словно чья-то смерть может кого-то развеселить. Он мысленно перекрестился, хотя и был атеистом, — Оба угашенные вдрызг, — с насмешкой сказал один из них, и Чонгук внезапно почувствовал какой-то животный инстинкт, и зачем-то представлял, как неизвестный для него человек погибает в такой вот страшной аварии, и он, признаться честно, хотел бы, чтобы тем человеком был бы тот урод, имени которого он и знать не хотел, — Так я одного из них знаю! — крикнул кто-то третий, вклинившись в разговор двух водителей, — Лихой был мужик, как сам сатана! — продолжал говорить альфа, а Чонгук только и смотрел вперёд, — Его наверное черти и побрали! — засмеялся кто-то из толпы, — Он своего мужа молодого чуть со́ свету не изжил, — и Чонгук замер, роняя сигарету, и та упала, брызгая маленькими искрами по асфальту.       Он уже не слышал, как мужики еще что-то обсуждали, и в раздумьях и не заметил, как движение стало восстанавливаться. Он сел за руль, выжимая сцепление, и медленно поехал. Когда они проезжали мимо само́й аварии, Чонгук резко обернулся и его сердце заколотилось, когда Тэхён закричал, глядя в окно огромными глазами. Альфа ударил по тормозам, глядя, как Тэхён, закрыв рот руками, в ужасе смотрел на человека, лежащего на земле в чёрном мешке, и как над ним заскрипела молния, и его лицо навсегда исчезло за чёрным плотным материалом. Тэхён, не обращая внимания, что его крик разбудил и напугал маленького Чимина, ревел, как сумасшедший, пока его била истерика.       И в его памяти навсегда останется отпечатком то, как лицо покойного мужа накрывает чёрный мешок. Чонгук видел, как Тэхён шептал что-то, пока они медленно ехали, объезжая разбитое лобовое стекло, облитое чужой кровью, и боялся обернуться и посмотреть, как полиция указывает водителям продвигаться, а парамедики поднимали на носилках страшный чёрный мешок...       Тэхён произносил то самое имя, которое Чонгук так и не расслышал, сжимая кулаки, словно боялся, что он сейчас восстанет из мёртвых, и услышит его даже оттуда. Омега говорил имя того, из-за кого маленький Чимин вздрагивал по ночам и до сих пор писялся во сне, а Тэхён проверял, хорошо ли он прибил новые шпингалеты, и с трудом подпирал дверь старым комодом...       Чонгук сглотнул слюну, чувствуя, как кровь гремит и в висках и в сонной артерии, и просто надавил на газ, унося их троих с места страшной аварии, а Тэхёна с такого вот освобождения.       Дорога ему казалась бесконечной – на каждом светофоре их останавливал красный свет, и люди, переходя пешеходный переход, никуда не торопились, несмотря на то, как быстро портилась погода. Ветер хлыстал по лобовику, дворники едва справлялись с потоками воды, и Чонгук уже не слышал, как Тэхён плакал. Он только изредка ловил его потерянный взгляд и слушал тишину, прерываемую шумом с улицы. Тэхён смотрел перед собой, не моргая, и его лицо будто бы застыло в странной маске – то ли это был страх перед будущим, то ли это было облегчение от прошлого. Чонгук смотрел на его неподвижную фигуру, на его тонкие плечи и тёмные круги под глазами, на то, как безвольно лежали его руки. И он всё ещё ждал, что омега или закричит, или заплачет, да что угодно, или начнёт говорить что-то несвязное. Но он молчал, уставившись в пустоту, не видя ничего, кроме бесконечных движений дворников по лобовику. Чонгук бы и обнял его, он бы сказал ему что-то утешительное, но он ехал, сжимая руль, а в голове только и крутились слова, услышанные там,       «Его и сами черти побрали».       Чон не знал, радоваться ли ему, или нет, стыдиться ли ему своих мыслей и желаний, или нет... За такое короткое время, как он узнал Тэхёна, тот человек казался страшной тенью, нависшей над их маленькой семьёй из двух человек. А сейчас эта тень исчезла, растворяясь в дождливой темноте.       Когда они наконец-то подъехали к больнице, Тэхён уже не плакал, он и не говорил ничего, на нём, казалось, и проблеска жизни не было. Чонгук, не говоря ни слова, помог им двоим выбраться из автомобиля, а потом, глядя на безвольного омегу, сам взял на руки ребёнка, и понёс его в приёмное отделение.       Сколько времени прошло, прежде чем всё оформление закончилось, Чонгук и не знал. Он, собственно, и не смотрел на время, он и телефон в руки не брал, полностью позабыв, что оставил его там, в том доме, на столе, со включённым фонариком.       Они сидели в коридоре, и Тэхён, положив голову на плечо альфе, впервые за несколько дней уснул, если так можно было сказать. Он то просыпался, глядя пустыми глазами в никуда, то долго, пристально и цепко смотрел на альфу, словно вспоминая его, а потом он снова проваливался в неспокойный сон, пока Чонгук держал в руках двух единорогов, и улыбался...       — Что-то случилось..? — Тэхён вскакивал, неосознанным взглядом обводя помещение, потом его глаза снова закрывались, а Чонгук, убирая вьющиеся волосы, с болью смотрел на синяк на лице омеги.       Он не помнил, как они проснулись, да и как сам Чонгук уснул, он тоже не помнил. Но он почувствовал на себе взгляд, будто это был какой-то физический контакт. Альфа выпрямился на жёстком стуле, уже сосредотачиваясь на омеге, и понял, что Тэхён хотел что-то сказать.       — Это правда..? — едва слышно спросил он, и Чонгук понял, о чём он говорил, и просто кивнул головой, а Тэхён замолчал, продолжая смотреть перед собой.       Чонгук изучал его профиль, смотрел на дрожащие пальцы, как Тэхён собирал их в замочек, а потом долго теребил края кардигана. А потом он посмотрел на альфу, и в его глазах блеснули слёзы, только они не были горькими, отнюдь... Тэхён плакал, пока Чонгук молча обнимал его, позволяя омеге очиститься от тяжёлого груза прошлого.       — Я хочу к сыну... — сказал омега шёпотом, и встал, уходя в палату, а Чонгук так и остался сидеть в коридоре один.       Он бы ещё сидел, но встал, уходя за омегой следом, и так и замер, когда увидел, как Тэхён улыбался сквозь слёзы, целуя маленькие ладошки сына. Чонгук чувствовал себя и счастливым и лишним, вот такой вот диссонанс. А потом, глянув на единорогов, он подошёл ближе к кровати, протягивая пушистую семейку малышу Чимин-и. Омежка взял игрушки, прижимая их к себе, а потом, глянув на папочку, вздохнул и уснул, подминая ладошки под щекой.       — Он такой маленький, а уже увидел столько всего плохого, — шепнул Тэхён, когда Чимин уснул, и посмотрел на альфу, — Спасибо, — прошептал он забитым голосом, а Чонгук улыбнулся ему, хотя Тэхён этого не увидел, — Я теперь свободен, — тихо он сказал, когда тишина между ними затянулась, оставляя после себя так много недоговорённостей, — Я теперь свободен, — повторил он, и положил голову в свои руки, пока Чонгук тихо стоял рядом.       — Ну... Я пойду? — сказал альфа, а ноги-то не хотели уходить, и он стоял и чего-то ждал, а потом, — Если что... Я оставлю свой телефон... — а в ответ тишина ему звенела, пока он смотрел на дверь, как на портал, — Вы теперь в безопасности, — Чонгук, чувствуя себя, как на перепутье, опустил взгляд, едва понимая, как искажалась картинка перед глазами, а потом он услышал шорох и понял, что Тэхён встал.       — Не нужен мне твой телефон, — услышал альфа его тихий голос, и внутри всё похолодело отчего-то, когда Чонгук закрыл глаза, уже переступая порог, — Лучше ты останься...       Ему ведь не показалось?       Он ведь не ослышался?       Его ли голос прошелестел только что, оставляя отпечаток на сердце мужчины?       Тэхён подошёл к нему, можно было сказать, что непозволительно близко подошёл, заглядывая своими бездонным глазами в чёрные альфьи, а потом, видимо набравшись смелости, Тэхён положил ему руку на предплечье, но тут же отнял её, а Чонгук от такого прикосновения прикрыл глаза на мгновение, чтобы почувствовать, как сладостные мурашки атаковали его всего.       — Останься... Пожалуйста... С нами...— повторил он тише и снова глянул альфе в глаза, и как-то захлопал ими, как бабочка, а потом случилось что-то, чего и сам Чонгук не ожидал – Тэхён улыбнулся, превращаясь в юного и ранимого омегу, и он отошёл в сторону, закидывая голову, а Чонгук снова почувствовал, как он умирает в сотый раз, глядя на него, — Я ведь... — Тэхён повернулся к мужчине, глядя на него с такой потрясающей улыбкой, пожимая плечами, — Я ведь даже не знаю, как тебя зовут? — а ведь и правда, Чонгук даже не представился ему, а ведь они провели столько времени вместе, — Так как тебя зовут? Спаситель ты наш?       — Чонгук... — прошептал альфа, и губы сами дрогнули в нервной улыбке, — А ты пойдёшь за мной, если я тебя позову?       — А ты позови, и увидишь... И я пойду... — тихонечко прошептал Тэхён и сразу покраснел, пока Чонгук глаз с него не сводил, зависая от такой красоты, — Ты только позови...       Они ещё долго сидели в коридоре, болтая обо всём и ни о чём, пока день уже начался́, и по коридорам забегали и персонал и больные, и взрослые и дети, а они всё сидели и говорили, смеялись и шутили, молчали и слушали эту тишину, создавшуюся между нами. И потом, когда весь мир засуетился по-полной, они так и уснули, прям в коридоре. Чонгук спал, сидя на стуле и оперевшись головой о стену, а Тэхён, положив голову на ноги альфы, растянулся на трёх стульях и сладко сопел, пуская пузыри, и чего греха таить, тихонечко храпел. Они не знали, как их рассматривал маленький омежка в пижаме и накинутым сверху одеялом, как мантией, с двумя единорожками, потирая сонные глазки. Малыш смотрел, как папа спал, с каким-то дяденькой, но ему не было страшно... Чимин просто подошёл к ним, расправляя папины руки, и залез к нему под «крылышко», кутаясь в одеяле и родных руках...