Мурмурации

      — Прочтите снова, — потребовал он сдавленным голосом. Он все ещё вжимался в подлокотник дивана, вцепившись в него побелевшими пальцами. На Гермиону он не смотрел — наверное, был не в силах.       Стоило ему произнести «Это были вы», как Гермиона от неожиданности уронила книгу на колени и чуть не задохнулась. Она сразу поняла — речь о больничном крыле. Возможно, его озарению способствовало сходство ситуаций: полумрак и её голос, читающий ту же книгу. Должно быть, он всё вспомнил и запаниковал. Сама она не раз задавалась вопросом, догадывался ли он на каком-то интуитивном уровне, что она тогда была рядом?       — Я...       — Нет. — Он застонал, стиснув зубы. — Прочтите!..       Она вновь взяла книгу и нашла нужное место.       — «В-влюблённость показалось мне самой невероятной роскошью, ко...торую я когда-либо могла себе представить», — запинаясь, прочла она и взглянула на него поверх страниц. Он с силой зажмурился, как будто эти слова причиняли физическую боль.       — «Мне пришло в голову, что любить важнее...»       Он задышал глубоко и ровно, пытаясь овладеть собой, хватка на подлокотнике дивана слегка ослабла, как будто он уже не цеплялся за него изо всех сил, а просто придерживался для равновесия. Однако глаза оставались закрытыми, а лицо — напряжённым.       — «...чем быть любимой... что только настоящая любовь и приносит счастье...»       С лёгким вздохом он откинулся на спинку дивана. По его неподвижности и молчанию она поняла, что он внимательно слушает, словно пытаясь с чем-то сравнить тембр её голоса.       — «...На мгновение мне показалось, что я познала великую истину...»       Когда Гермиона закончила читать, его лицо стало таким расслабленным, как будто он уснул.       Но затем он подался вперед, упёрся локтями в колени и вжал ладони в глазные яблоки с такой силой, что глаза покраснели и заслезились. Только после этого он со вздохом убрал руки от лица.       — Это были вы, — повторил он с таким облегчением, будто освободился от тяжкой ноши и наконец обнаружил то, что искал долгое время.       Он всё ещё хмурился, но вместо гнева в глазах читалось нечто иное — какая-то глубокая, невыразимая печаль.       — Простите меня, — сказала она, бессознательным жестом положив ладонь на его предплечье. Его мышцы дрогнули, но он не отстранился. Гермиона не сводила с него глаз, стараясь по языку тела и выражению лица понять, что он чувствует.       — Вы злитесь? — спросила она наконец.       — Да. Нет. Я не знаю. — произнёс он после долгого молчания, а затем вздохнул, покачал головой и повернулся к ней, положив правую руку на спинку дивана. — Нет, — наконец решил он. Кончиками пальцев он случайно коснулся её волос и замер. Повисла ещё одна неловкая пауза. Северус посмотрел на свою руку так, словно она ему не принадлежит, а затем тёмные глаза вновь вернулись к её лицу. На мгновение у Гермионы перехватило дыхание, и она искренне понадеялась, что он этого не заметил.       — Помогите мне понять... Пожалуйста! — взмолился он.       Гермиона кивнула, и, собравшись с духом, начала:       — После войны я вернулась в Хогвартс, чтобы закончить курс, сдать ТРИТОНы и подготовиться к поступлению на программу целителей. Мне нужна была практика, и мадам Помфри согласилась, чтобы я помогала в больничном крыле. Вы находились там — в тяжёлом состоянии.       Он молча смотрел на неё непроницаемым взглядом.       — Мадам Помфри поначалу... не позволяла мне подходить к вам. Но однажды у вас началось кровотечение, а её не было на месте, и мне пришлось справляться самой, пока она не подоспела. После этого она позволила мне… помогать ей ухаживать за вами. Ничего интимного, — поспешно добавила она, когда Северус вопросительно приподнял бровь. — Я просто меняла бинты и следила за капельницей. Но... — Она замолчала, отчаянно желая, чтобы он перестал так пристально на неё смотреть.       — Но?..       — Но иногда... всё чаще... я оставалась с вами после окончания рабочего дня. Разговаривала... читала вслух... — Она запнулась и раздражённо выдохнула. — Мне так стыдно рассказывать об этом сейчас... Не знаю, о чём я вообще думала, чего пыталась добиться. Я не знала, что вы меня слышите. Простите меня.       Теперь настала её очередь отворачиваться, чтобы скрыть пылающие щёки.       Воцарилось долгое, тягостное молчание. Гермиона уже собиралась спросить, не лучше ли ей уйти, когда он наконец вновь заговорил, тихо и немного хрипло.       — Годами во сне и наяву мне мерещился чей-то голос — дразнящий, вызывающий чувство тревоги.... Годами я пытался из ошмётков воспоминаний собрать нечто целое... и годами у меня ничего не получалось. И вот однажды я зашёл в магазин и увидел вас. Вы обратились ко мне «профессор Снейп» — меня целую вечность не называли так... И вдруг я как будто снова очутился в больничном крыле. В темноте. И в этой темноте я услышал далёкий голос... — Северус смотрел ей прямо в глаза, Гермиона отчаянно хотела отвести взгляд, но он словно приковал её к себе.       Она сглотнула.       — Вы всё это время пытались понять? — спросила она дрогнувшим голосом.       — Я знал, в этом есть какой-то смысл. — На его лице промелькнуло странное выражение — не то улыбка, не то болезненная гримаса. — Я почувствовал что-то неуловимо знакомое, какое-то тревожное дежавю, — продолжил он. — Именно поэтому я и сбежал в тот раз и... и именно поэтому потом вернулся.       — Простите меня, пожалуйста!       — Не извиняйтесь. Просто объясните... почему вы мне ничего не сказали?       «Из чистого эгоизма», — подумала она, но вслух произнесла только:       — Я... пыталась. В первый раз, когда я пришла сюда, я собиралась рассказать, но... не нашлось подходящего момента. Да и потом тоже... А чем дальше я откладывала, тем труднее было решиться. Мы начали общаться — это оказалось довольно приятно, вы сами говорили — и я боялась... смутить вас и всё испортить. Мне, правда, очень жаль.       — Прекратите оправдываться, прошу вас! — Её объяснения показались ему неубедительными и лишёнными всякого смысла. — Вы не представляете, как это мучило меня последние семь лет! Сначала бесконечные ночи в Азкабане, когда этот голос — ваш голос — эхом отзывался в камере, потом здесь... когда призраки прошлого боролись за моё внимание с вашим голосом, который вечно всплывал в памяти в самые неподходящие моменты... Я чуть с ума не сошёл, пытаясь это понять, осмыслить и хоть как-то совместить с реальностью... — Он замолчал, качая головой, будто всё ещё не мог примириться с тем, что узнал. Будто до сих пор испытывал всё те же боль и страх.       Гермиона потрясённо уставилась на него. Как же эгоистично она себя повела, используя его в своих целях и ни разу не задумавшись о том, как это могло на нём отразиться. А ведь ей даже нравилось думать, что там, в больничном крыле, он мог слышать её!       — Мне действительно жаль! — повторила Гермиона. — Наверное, я лучше пойду, — добавила она, когда напряжение стало невыносимым. Не в её правилах было сдаваться, но сейчас чувство стыда лишило её сил. Она поднялась с дивана, но в этот момент мужская рука перехватила её запястье.       — Почему вы хотите уйти? — требовательно спросил он. Она взглянула на длинные пальцы с обкусанными ногтями, крепко стиснувшие её руку, и он тут же с виноватым видом разжал хватку.       — Потому... потому что в итоге всё вышло именно так, как я и предполагала. Получилось неловко и... теперь между нами всё как-то неправильно... не так, как прежде.       — Нет! — Теперь в его голосе звучало отчаяние. — Вы не так поняли...       — Всё так запуталось, стало слишком сложно, странно...       — Нет! — взмолился он, словно поражённый приступом косноязычия.       Было в его настойчивости нечто такое, что заставило её уступить и даже придало уверенности — проблему необходимо прояснить до конца.       — Тогда — пожалуйста — объясните, в чём дело, — попросила она, усаживаясь обратно так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Диван был тесноват, и они вынуждены были сесть почти вплотную.       — Вы не понимаете, — тихо начал он после внутренней борьбы. — Я не знаю, как это объяснить, но... в ту ночь, когда я лежал на полу Визжащей хижины, я смирился с тем, что умираю...Нет, дайте мне договорить, и покончим с этим! — отрезал он, когда Гермиона открыла было рот, чтобы выразить сочувствие. — Я не хотел умирать, но это казалось неизбежным, таким же естественным, как заснуть. Мне было очень больно, и я хотел, чтобы эта боль закончилась. Тем не менее, я не умер, и боль осталась со мной. Я лежал, смутно осознавая, что не мёртв, но и не жив до конца. Мне всё ещё казалось, что проще... отпустить и шагнуть за грань. И вдруг... я услышал голос. Просто голос, но... он звучал как музыка. До этого я слышал и другие голоса — возможно, это была Помфри или целители, но этот голос говорил со мной, а остальные просто... переговаривались между собой по делу. Этот голос как будто вытягивал меня из темноты. Когда я пребывал на краю бездны, полной бесконечного мрака и боли, этот голос звучал как утешение, заставлял верить в то, что можно остаться по эту сторону завесы. И я понемногу отходил от края... — Он замолчал и снова посмотрел на нее нечитаемым взглядом. — Так что... вы ошибаетесь. Я не злюсь и не стыжусь. Я хочу сказать, что... вы спасли мне жизнь.       Она чувствовала, как бешено колотится сердце и кровь шумит в ушах. Его речь, поначалу звучавшая неуверенно и тихо, постепенно становилась всё громче, в глаза вернулся прежний блеск. А ведь ещё недавно они казались ей почти потухшими. Неожиданно она вновь почувствовала его пальцы в своих волосах. Она не была уверена, осознает ли он, что делает, рассеянно перебирая её локоны, но обнаружила, что ей это нравится.       Очнувшись, он хотел резко отдернуть руку, но она не позволила, накрыв её своей. Теперь их лица почти соприкасались, и она чувствовала исходящий от него лёгкий аромат влажной земли, оставшийся после дня, проведённого в лесу. Северус положил другую руку на её плечо, стараясь удержать хоть какую-то дистанцию.       — Что вы творите? — хрипло прошептал он.       — Похоже, целую вас, — выдохнула она.       Он криво усмехнулся:       — Тогда ладно.       Их губы встретились, сначала легко и неуверенно, а потом — с такой жадностью, что короткая щетина начала царапать ей подбородок. На вкус Северус был как какао, которым они согревались, вернувшись из леса. Почувствовав себя увереннее, он прижал её к себе и перехватил инициативу. Отстранились они друг от друга с явной неохотой. Оба тяжело дышали.       — Гермиона... — В его устах её имя прозвучало чуждо и странно, и она вдруг поняла, что за всё время их общения в Коукворте, пока она с лёгкостью называла его Северусом, он ни разу не произнёс её имени. А теперь это случилось и подействовало на неё сильнее любой магии.       — Нам не стоило этого делать, — сказал он, снова отстраняясь. — Я не хотел обучать вас зельям, боясь, что вы меня возненавидите, а вы не рассказывали мне о больничном крыле из страха меня отпугнуть. В итоге мы совершили... эту глупость!       С этим она соглашаться не собиралась.       — Говорите за себя, — улыбнулась она. — Некоторые вещи просто не поддаются логике.       — Я предпочитаю логику.       — Само собой, — усмехнулась она. — Логика надежна. В ней есть смысл. С чувствами сложнее, но это не значит, что им совсем уж не стоит доверять.       Он не выглядел убеждённым и по-прежнему держал дистанцию, но всё же немного расслабился.       — Еда, наверное, уже остыла. — Она кивнула на бумажный пакет на журнальном столике, пытаясь переключить его внимание на что-нибудь более привычное и безопасное. Северус тоже перевел взгляд на пакет, наконец вспомнив об ужине.       — Разложите еду по тарелкам, а я разогрею, — предложила она.       — Вы уверены, что всё в порядке?       — Разумеется.       Он так долго возился на кухне, что она заподозрила, что он там прячется, сгорая от стыда из-за своего неуместного поведения.       Вернувшись, он сдержанно улыбнулся, поставил тарелки и две бутылки пива на журнальный столик, бросил взгляд сначала на кресло, затем на свободное место на диване, и нерешительно сел рядом с ней.       — Я уж было подумала, что вы заблудились. — Она достала палочку и наложила на ужин невербальные согревающие чары. В ответ он только хмыкнул.

~ооо~

      За едой они разговаривали мало: согласились, что еда вкусная, поделили на двоих лепёшку наан и порцию риса пилаф. Он дал ей попробовать джалфрези, которое она нашла слишком острым, а она поделилась курмой, и он сказал, что она пресная.       После ужина Гермиона засобиралась домой. Было ещё совсем не поздно, но после напряженного дня она очень устала. Северус тоже выглядел измотанным и старался не встречаться с ней взглядом, но, когда он открывал перед ней дверь, она на прощание коснулась пальцами тыльной стороны его ладони, и он наконец посмотрел на неё. Гермиона тут же приподнялась на цыпочках и вновь прикоснулась к его губам. Поцелуй получился неловким.       Северус спросил, когда они снова увидятся, и тут же добавил, что всю субботу проведёт у Наташи.       — Понятно, — растерянно произнесла Гермиона, не понимая, как реагировать.       — Но вы ведь сможете прийти в воскресенье?       До воскресенья оставалось всего три дня, но ей казалось, что это целая вечность.       — Ну... да, — кивнула она, всё ещё растерянная. — Мы же по воскресеньям занимаемся зельями.       — Верно. Занимаемся, — хмуро согласился он.             Всю дорогу до дома она покусывала нижнюю губу, которую всё ещё жгло от острого карри, и пыталась разобраться в том, что же сегодня произошло и какие чувства это пробудило в ней. Подходя к своему дому, она так и не приблизилась к ответу. «Похоже, мне тоже ближе логика», — подумала она, поднимаясь в свою комнату, и безо всякой причины улыбнулась.