Мягко

— О, Сакура, эта работа становится такой скучной, — вздохнула Юми, плюхнувшись на стул напротив подруги в шумной кофейне. В её голосе слышалось разочарование, когда она откинулась на спинку, глядя в потолок. — Иногда мне просто хочется уволиться — мой начальник такой мудак. Амари Сакура едва обратила внимание на жалобу подруги. Наушники плотно прижимались к ушам, музыка заглушала весь мир, а взгляд был прикован к хаотичному танцу машин за окном, к морю тел, движущихся по перекрёстку Сибуя. Она погрузилась в свои мысли, мысли её были где-то далеко – она бежала от настоящего момента, просто пытаясь найти покой в суете обеденного перерыва. — Тебе повезло, — продолжила Юми, и её слова начали выливаться в знакомую, почти ритмичную тираду: — С твоим юридическим образованием... По крайней мере, тебя действительно уважают, как равную. Сакура не слушала, её взгляд всё ещё блуждал вовне, но, несмотря на отстранённость, она не смогла сдержать лёгкую, насмешливую улыбку. Юми всегда говорила одно и то же, но каким-то образом это всегда забавляло её. Её губы слегка изогнулись, вишнево-красные и мягкие, когда она снова обратила внимание на девушку напротив. — Я далеко не ровня, — сказала Сакура с тихим смешком, качая головой. Она сделала глоток кофе, и тепло напитка скользнуло по горлу, словно мимолетное утешение. — Если честно, думаю, многие мои коллеги меня ненавидят. — Потому что ты слишком хороша, — лучезарно улыбнулась она, и в её голосе послышались нотки надежды, граничащие с благоговением. — На самом деле, они просто завидуют. Держу пари, у половины из них нет диплома Гарварда по юриспруденции. Сакура подняла бровь и грустно улыбнулась: — Думаю, так и есть. Юми пренебрежительно махнула рукой, словно отмахиваясь от любого возможного вызова: — Ну, ладно. Я не очень разбираюсь в юриспруденции, но знаю, что ты чертовски хороший юрист, — сказала она искренне. Она откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула: — Если у меня когда-нибудь возникнут проблемы, я точно знаю, кому позвоню. Щёки Сакуры слегка покраснели от комплимента. Это был знакомый жест, Юми часто его делала, но он всегда, казалось, находил в её груди один и тот же отклик – что-то мягкое, нежное. Она невольно улыбнулась, и её лицо засияло, казалось, не в силах сдержать сдержанный свет. Похвала была не в новинку, но всё равно оставила ощущение… увиденной. И сейчас, как никогда, она нуждалась в ней. Потому что прошёл почти год со дня смерти её родителей, и тяжесть горя снова начала душить её. Годовщина приближалась, и это было постоянной болью в животе. Слово «родители» всегда казалось недостаточным для описания её матери и отца. Они были для неё гораздо большим – наставниками, опекунами, лучшими друзьями. Они дали ей всё, а она взамен всегда старалась быть идеальной дочерью. Именно отец собрал осколки, когда её первый парень разбил ей сердце. Он молча сидел рядом, даря лишь утешение. Мать, со всем своим терпением и мудростью, помогала Сакуре готовиться к каждому экзамену, к каждому тесту. Именно мать провела её через последний рывок, который привёл её в Гарвардский юридический, – именно она шептала ей слова поддержки в те бессонные ночи. А потом, в тот роковой день, всё рухнуло. Они исчезли, словно в одно мгновение. Всё это казалось нереальным, пока она не оказалась в их пустом доме, окружённая остатками жизни, которую ей уже не вернуть. Осознание поразило её, словно физический удар, её мир рухнул. После их смерти она жила, словно оцепенев от мира. Неделями она ни с кем не разговаривала, закрывшись в своей детской спальне. Знакомые розовые простыни в цветочек, когда-то такие утешительные, теперь казались болезненным напоминанием обо всём, что она потеряла. Она плакала там, в этом пространстве, пока не иссякли слёзы. Такая боль никогда не проходит по-настоящему. Она просто превращается во что-то более тихое, во что-то более острое, во что-то, что проникает глубже в душу, когда ты меньше всего этого ждёшь. И сегодня, в этот момент, когда весёлый голос Юми заполняет пространство между ними, всё это снова кажется таким тяжёлым. Взгляд Сакуры был прикован к шумной улице, её разум уплывал в мутные воды, где границы мыслей становились размытыми и тяжёлыми. Лица за окном, машины, мчащиеся в унисон, казались далёкими, словно принадлежащими миру, который она больше не узнавала. Голова была туманной, полной вопросов, на которые она не могла ответить, и в то же время совершенно пустой. Ей не хотелось возвращаться в офис. Дело было не в самой работе, она всё ещё любила её, любила вызов, который ей доставляли богатые, высокомерные клиенты, любила искусство переговоров. Было захватывающе разоблачать их высокомерные фасады, видеть, как они корчатся, когда она обращала закон в свою пользу. Но всё остальное... было совсем другой историей. Энтузиазм, который она испытывала каждое утро, постепенно угас, уступив место пустому чувству долга. Новые клиенты, которые когда-то её воодушевляли, больше не вызывали у неё энтузиазма. Вместо этого рутина стала казаться ей тяжким бременем. Иногда она обнаруживала, что уединяется в своём кабинете, чтобы просто посидеть и понаблюдать за птицами за окном, рассеянно помешивая кофе в чашке. Тишина казалась единственным местом, где она могла дышать, вдали от требований, ожиданий и невыносимого груза горя. Она знала, что так упорно трудилась, чтобы достичь этого, и всё же оказалась здесь, застряв в ментальной трясине, из которой, казалось, невозможно выбраться. Она мечтала работать в Нью-Йорке, войти в мир высококвалифицированных юристов и первоклассных дел. Но после потери родителей мысль о том, чтобы покинуть Японию, казалась предательством. По правде говоря, она не могла заставить себя уехать, особенно когда воспоминания о детстве и семье были так глубоко укоренены в этом месте. Возможно, вернись она в Америку после похорон, всё сложилось бы иначе. Возможно, она чувствовала бы себя менее опустошённой, менее затерянной в море собственных эмоций. Но в то же время мысль об Америке оставляла её холодной. Разлука с корнями, с культурой казалась неправильной. Мысли её вернулись к времени, проведённому в Штатах – к тонкой насмешке над акцентом, к бесконечному дискомфорту от неспособности влиться в коллектив, как бы она ни старалась. Люди, с их пренебрежением ко всему, что выходит за рамки их собственного узкого мирка, начали её раздражать. Америка, при всей своей привлекательности, стала местом разочарования. Возвращение домой в Японию стало облегчением, возвращением к чему-то знакомому, к чему-то настоящему. Но и это имело свой срок годности. Домашний уют тоже начал меркнуть, сменившись ежедневными разочарованиями от общения с… ну, с людьми. С людьми, которые были такими же раздражающими, как и те, кого она оставила, но теперь она не могла оправдываться своей национальностью. Они были японцами, как и она сама. У неё не было другого выбора, кроме как столкнуться с привычным хаосом своей собственной страны. — Я так нервничаю, Юми, — Сакура вздохнула, слова вырвались прежде, чем она успела их остановить, и она прервала подругу на полуслове. Юми моргнула, застигнутая врасплох внезапной уязвимостью. Она выпрямилась, готовясь к разговору, который, как она знала, предстоял. Сакура стиснула зубы и уставилась на деревянный журнальный столик перед собой. — Кажется, мне нужен перерыв или что-то в этом роде. Я слишком много работала. Её голос слегка дрогнул, выдавая, насколько сильно на неё давит вся эта тяжесть. Юми на мгновение задумалась, нахмурив брови. Она не знала, как долго Сакура с трудом скрывала свои переживания. После минутного колебания она осторожно заговорила, словно взвешивая каждое слово: — Ну, возьми отпуск, — мягко предложила она. — Скоро годовщина, да? Можешь сказать им, что сейчас для тебя тяжёлое время года... Уверена, они поймут. Сакура закрыла лицо руками, подавляя усталый вздох: — Иногда мне просто хочется ненадолго сбежать в другой мир — в тот, где деньги не имеют значения, где работы не существует, — пробормотала она в ладони. — Где-то, где все эти надоедливые придурки в этом проклятом городе просто... исчезают. Юми фыркнула: — Ну, этого не произойдёт. А даже если бы и случилось, ты бы меня больше никогда не увидела. Это вызвало легкую, мимолетную улыбку на лице Сакуры. — Ты не надоедливый придурок, — заверила она, наконец подняв голову. Юми ахнула с притворной обидой: — Извини. Я очень горжусь тем, что я такая надоедливая. - Она прищурилась, резко наклонив голову: — О, Сакура, у тебя размазана тушь! — Что? Всё плохо? Паника в её голосе была нелепой, словно ей сообщили о жизненно важной ситуации, а не о небольшом дефекте макияжа. Юми торжественно кивнула: — Ужасно. Непростительно. Я не могу показаться с тобой в таком виде. - Она схватила Сакуру за запястье, прежде чем та успела возразить: — Пошли, мне всё равно нужно в туалет. Там всё поправишь. Сакура позволила протащить себя через кафе, и тёплый гул разговора стих, когда они вошли в туалет. Юми скрылась в кабинке, а Сакура заняла место перед зеркалом. Отражение застало ее врасплох. Бледная кожа. Запавшие глаза, потемневшие не только от размазанной туши, но и от чего-то более глубокого, чего-то, что усталость не могла полностью объяснить. Она сглотнула, борясь с подступающей к горлу тошнотой. Она всегда была зациклена на совершенстве. Каждый выбившийся волосок, каждая складка на одежде должны были быть разглажены до неузнаваемости. Возможно, дело было в негласном стандарте красоты, усвоенном ею с детства, а может, дело было в её природе — неутомимой перфекционистке, не желавшей соглашаться ни на что, кроме контроля. Благословение и проклятие. Её челюсти сжались. Она медленно выдохнула, заставляя себя отвести взгляд. Вырвав бумажное полотенце из диспенсера, она намочила его под холодной водой и промокнула кожу под глазом, стирая черное пятно. Звук. Отдалённый, приглушённый грохот. Фейерверк? Она замерла на месте, а влажное полотенце все еще прижималось к ее коже. — Что это было? — раздался из кабинки голос Юми, слегка искажённый кафельными стенами. Сакура моргнула, бросив взгляд на маленькое, грязное окно ванной. За ним она едва различала вспышки размытого, разноцветного света, освещающего небо. — Фейерверк, — повторила она свои мысли, хотя на этот раз это был не вопрос: — Какого черта они запускают фейерверки средь бела дня? И тут темнота. Свет в ванной погас. Гул электричества в здании исчез. Тишина. Сакура и Юми застыли в внезапной пустоте. Через несколько секунд из кабинки вышла Юми, ее лицо было едва различимо в тусклом свете, проникающем через окно. — Э-э... что только что произошло? Сакура резко выдохнула, опершись руками о раковину, чтобы не упасть. — Отключение электричества? — предположила она, хотя что-то было не так. Юми нервно рассмеялась: — Если в Сибуе отключат электричество, мой босс с ума сойдет. Она открыла кран, чтобы помыть руки, и звук в тишине показался ей пугающе громким. — Кстати, мне нужно вернуться. Кофе сам себя не выпьет. Девушки вышли из ванной и замерли. Кафе, когда-то оживленное разговорами, звоном чашек и гудением кофемашин, погрузилось в неестественную тишину. Столики пустовали, стулья были отодвинуты, словно их обитатели только что встали и исчезли. За стойкой не двигался ни один бариста, не варился кофе. Казалось, всё заведение в одно мгновение опустело. У Сакуры перехватило дыхание. Она повернулась к окну – к перекрёстку Сибуя, бьющемуся сердцу города, где каждую минуту дня улицы заполняли тысячи людей. Только теперь там было пусто. Ни машин. Ни пешеходов. Никакого движения. Дороги, когда-то забитые гудящими машинами, стояли зловеще безмолвные, светофоры бессильно нависали над безжизненными улицами. Припаркованные машины выстроились вдоль обочин, водители же исчезли. Тротуары, обычно настолько переполненные, что приходилось лавировать среди незнакомцев, чтобы хоть куда-то добраться, теперь уходили в бесконечную пустоту небытия. И свет был какой-то неправильный. Был не день, и не совсем ночь. Небо потускнело до неестественного оттенка – тёмно-синего с фиолетовым оттенком, как в тот момент, когда солнце полностью скроется за горизонтом. Но солнца не было. Никаких звёзд. Только бесконечное, гнетущее небо, нависающее над заброшенным городом. Юми резко вздохнула, её губы приоткрылись от удивления: — Что за херня? Она прошептала: — Где все? Сакура едва услышала её. Она шагнула вперёд, толкнула дверь кафе, её туфли цокали по тротуару, когда она вышла на пустынную улицу. Холодный воздух обжигал кожу. Город просто так не исчезает. По ее спине пробежал холодок. — Господи, Сакура, — пробормотала Юми, следуя за ней. — Ты говорила, что хочешь отправиться в другой мир, где нет всех этих надоедливых придурков? Мне бы сейчас хотелось стать надоедливым придурком. Сакура не смеялась. Ее голос был едва громче шепота: — Это.. невозможно. Юми сглотнула: — Может быть... может быть, есть какое-то объяснение? Ну, не знаю, экстренная эвакуация? — За пять минут? — резко спросила Сакура, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Это невозможно. — Э-э... зомби-апокалипсис? Сакура резко обернулась и сердито посмотрела на неё: — Юми, это не смешно. Всё население Сибуи просто исчезло. Она опустила взгляд на свои руки, сгибая и разгибая пальцы. Они всё ещё казались твёрдыми. Она всё ещё казалась реальной, но мир вокруг неё? Неправильный. — Я сплю, — пробормотала она. — Должно быть, я сплю. Она закрыла глаза и резко вдохнула. Слова слетали с ее губ, как мантра, отчаянная, почти молитва. — Я скоро проснусь. Я скоро проснусь. Я скоро проснусь. Юми помедлила: — Сакура... Она протянула руку, но остановилась, увидев, как ее подруга застыла, ее пальцы дрожали. — ...Может быть, нам стоит поискать других людей, — осторожно предложила она. — Если кто-то остался, нам нужно его найти. Сакура наконец открыла глаза. Медленный кивок: — Пойду проверю своё рабочее здание. Если там никого нет, пойду в свой район. — Хорошо. Я пойду по переулкам. Встретимся здесь через тридцать минут. Юми попыталась ухмыльнуться. — Если ты не вернёшься, я решу, что ты умерла, и начну кричать твоё имя, как в фильме ужасов. На этот раз Сакура не ответила на шутку. Она отвернулась, плотнее запахнула пальто и побежала трусцой к зданию,в котором работала. Вдали возвышался небоскрёб – монолитная башня из стекла и стали. В нём было не менее сорока этажей, на каждом из которых жили юристы, секретарши и руководители, все они двигались по корпоративной цепочке. Чем выше вы работали, тем вы были важнее. Чем ниже вы были, тем легче вас было игнорировать. Но сегодня не было этажей. Не было иерархии. Не было людей. Только пустота. Сакура затаила дыхание перед своим офисным зданием, на ее лице застыло хмурое выражение. Небоскрёб, обычно сияющий маяком продуктивности даже глубокой ночью, был безжизнен. Его высокие стеклянные окна, когда-то освещённые неустанным светом трудоголиков, работающих по ночам, теперь были тёмными. Пустыми. И словно этого было недостаточно, гладкие входные стеклянные двери, обычно сверкавшие в свете городских огней, теперь были едва узнаваемы. Пыль прилипла к их поверхности, приглушая их некогда безупречный блеск. Одна дверь была слегка приоткрыта, едва заметно покачиваясь в неподвижном воздухе. Разбросанные бумаги и мусор валялись на земле, как внутри, так и снаружи, нашептывая истории о давно забытом запустении. Не было такого, чтобы все просто исчезли. Казалось, что их не было много лет. Медленно, нарастающий страх сжал ее внутренности. Всего двадцать минут назад, даже меньше, улицы были полны жизни. Гудки машин, говор пешеходов, сияние неоновых вывесок... А сейчас? Даже далёкое мерцание неисправного уличного фонаря. Она резко вздохнула и повернулась на каблуках. Стоя здесь и пытаясь собрать воедино неразрешимую головоломку, она не нашла бы ответов. Ей нужна была точка обзора получше. Ноги ее быстро двигались, неся ее к ближайшему путепроводу. Возвышенность. Если бы она могла увидеть город получше, возможно, она смогла бы понять его. Может быть, она заметила бы что-то, хоть что-то, что указывало бы на то, что это не просто какой-то сюрреалистический кошмар наяву. Теория Юми о зомби была нелепой. Но… неужели апокалипсис настолько уж фантастичен? И все же, когда она поднималась по эстакаде, где-то в глубине ее сознания всплыла маленькая, коварная мысль, в которой она не была уверена, хочет ли признаваться. Было ли так плохо, если бы она осталась одна? Ну, она и Юми... Сакура выдохнула, вцепилась в поручень и посмотрела вниз на пустое шоссе. Перед ней тянулись ряды брошенных машин, застывших на месте. Они были не аккуратно припаркованы по обочинам, а беспорядочно разбросаны посреди дороги. Двери и окна плотно закрыты. Никаких следов борьбы. Никаких разбитых стёкол. Просто... тишина. Как будто все водители и пассажиры просто исчезли во время движения. Ее живот скрутило. Но больше всего, больше, чем жуткое отсутствие жизни, было нечто ещё более странное. Машины выглядели старыми. Не в смысле возраста, а в смысле, который не соответствовал времени. Как и ее офисное здание. Как улицы. Как будто их только что не опустошили, а оставили гнить. Но это не имело смысла. Потому что Сибуя исчезла тридцать минут назад. Подождите, тридцать минут. Ее пульс ускорился. Ей нужно было вернуться к Юми.