Экстрасексы

      Игра, как и предсказывал Хван, вышла на новый уровень. И Чонин, к своему собственному ужасу, понял, что ждет этого с лихорадочным, нетерпеливым трепетом.              Тишину пентхауса на следующий вечер нарушал лишь мерцающий экран телевизора. Ужин был съеден, но на столе осталась гора посуды — та самая, которую Хван с небрежной легкостью пообещал помыть, пока Чонин разбирал покупки.              Чонин сидел на барном стуле, поджав ноги, и наблюдал. Он наблюдал, как Хван с безразличным видом листал ленту на планшете, демонстративно игнорируя грязные тарелки. Внутри у Чонина что-то щелкнуло. Не злость, нет. Нечто более острое и азартное — вызов. Хван думал, что их игра — это всегда его правила, его контроль. Но Чонин учился. И учился быстро.              Он медленно сполз со стула и, не говоря ни слова, подошел к раковине. Он взял в руки первую тарелку, скользнув пальцами по засохшим остаткам соуса. Затем он замер, его плечи сначала напряглись, а потом бессильно опустились. Он поставил тарелку обратно в раковину с тихим, но выразительным стуком.              — Ничего, — прошептал он так, чтобы было точно слышно. — Я сам.              Он произнес это не с обидой, а с такой ледяной, обреченной покорностью, что воздух в кухне сразу же стал густым. Он снова взял тарелку, и его руки — эти самые руки, что вчера так старательно учились новому — теперь дрожали с совершенно иной, театральной слабостью. Он сделал вид, что тянется к моющему средству, и нарочито неловко задел стакан. Стекло звякнуло, но не разбилось. Хван не поднимал головы от планшета, но Чонин видел, как застыли его пальцы на сенсорном экране.              Тогда Ян пошел ва-банк. Он прислонился лбом к шкафчику над раковиной, изобразив такой приступ немого отчаяния и усталости, что это могло бы сорвать овации на любой театральной сцене. Он не плакал, нет. Он просто стоял, безвольно свесив руки, его спина, худая и хрупкая под мягкой футболкой, выражала всю вселенскую скорбь обманутого доверия. В воздухе повисла тягучая, невыносимая пауза. Казалось, даже часы на стене замерли.              И тогда раздался резкий, раздраженный вздох.              Планшет с глухим стуком упал на диван. Хван поднялся. Его лицо было маской холодной ярости, но в глазах, как наметанный глаз Чонина успел заметить, читалось нечто иное — яростное, негодующее восхищение. Он понимал, что его ловко, почти гениально, поставили в позицию виноватого, используя его же методы. Он молча, тяжелыми шагами подошел к раковине. Его плечо грубовато толкнуло Чонина в сторону, отстраняя его от «места трагедии».              — Отойди, — прошипел он, с силой хватая первую тарелку и включая воду. — Надоел со своими спектаклями.              Чонин не стал спорить. Он отступил на шаг, притворно потер лоб, как бы стирая несуществующие слезы, и пристроился на том самом барном стуле. Теперь его поза была другой — позой наблюдателя, режиссера, удовлетворенно следящего за исполнением своей воли.              Он достал телефон. Он не стал скрываться. Он снял короткое видео: крупный план — его собственные носки, качающиеся в кадре на первом плане, а на заднем — широкая, напряженная спина Хенджина, сценой для которого стала обычная кухонная раковина. Его руки в пене, его профиль, искаженный гримасой глубочайшего, почти комического раздражения. Чонин не стал добавлять музыку. Естественный звук — шипение воды, звон посуды, тяжелое дыхание Хвана — был идеальным саундтреком.       Он выложил это в сторис.              «Обещал, что будет мыть посуду, если я буду хорошо себя вести. Пришлось напомнить.»              Он отправил пост и положил телефон на столешницу. Его взгляд встретился с взглядом Хвана, который обернулся, почувствовав щелчок камеры. Тот стоял, с мокрыми руками и мыльной пеной до локтей, и смотрел на Чонина.              — Доволен? — его голос прозвучал хрипло, но без прежней насмешки.              Чонин улыбнулся. Тихой, едва заметной, но безгранично уверенной улыбкой победителя.              — Очень, — ответил он просто.              И впервые за все время Хван Хенджин, отворачиваясь к раковине, чтобы доделать свою унизительную работу, слышал за спиной не испуганное дыхание щенка, а спокойное, ровное дыхание равного лиса. Игра изменилась.              Вечером Чонин, разложив на стеклянном столе свои чертежи, с энтузиазмом принялся за проект «Многофункциональный общественный центр». Карандаш скользил по бумаге, рождая четкие линии, а в голове сами собой складывались гениальные, как ему казалось, архитектурные решения. Идиллия длилась ровно до того момента, как он случайно наткнулся взглядом на дату в углу ноутбука.              Завтра. Завтра заканчивается его академический отпуск, выбитый Хваном.              Карандаш замер в воздухе. Мысленная картина будущего обрушилась на него с внезапной и невероятной силой. Завтра — последний день в этом стерильно-роскошном, но ставшем таким родным пентхаусе. Послезавтра — пары, дедлайны, общага с ее вечным запахом доширака и старого линолеума. И Чан.              «Черт возьми, — подумал Чонин, с тоской глядя на идеально прочерченную линию фасада. — Я променял все это на возможность разыгрывать спектакли с экстрасенсом-манипулятором. И, что самое ужасное, мне это действительно нравится».              Он представил, как возвращается в свою старую комнату. Никаких совместных завтраков, где Хван с видом дегустатора виски пробует его яичницу. Никаких безумных фотосессий, где он примеряет на себя роль то жертвы, то хищника. Никакого этого пьянящего чувства, когда они вдвоем, как сценаристы-подельники, придумывают, как в очередной раз взорвать интернет. Только скука, учебники и тихий, но ощутимый упрек со стороны Чана, который теперь наверняка считает его окончательно испорченным.              На душе стало удивительно грустно и пусто, будто из него вынули самый веселый и безумный винтик. В этот момент из спальни вышел Хван, одетый с иголочки, как будто собрался на съемки, а не на вечерний просмотр твиттера в собственной гостиной.              — Что с тобой, щенок? — он бросил на него оценивающий взгляд, остановившись напротив. — Вид у тебя такой, будто твой любимый архитектор спроектировал не небоскреб, а сарай для инструментов.              Чонин вздохнул так глубоко, что чуть не сдул с стола легенду своего чертежа.              — Завтра мой последний день, — выдавил он, пытаясь придать голосу трагизм, но получилось скорее жалобно. — Возвращаюсь в общагу. К учебе. К нормальной жизни.              Он произнес слово «нормальная» с такой тоской, будто это был приговор к пожизненному заключению в мире скуки и ответственности. Хван замер, его безупречная маска на секунду дрогнула. В его глазах мелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое — что-то вроде удивления, смешанного с досадой?              — А, — произнес он наконец, и его голос вновь обрел привычную язвительную бархатистость. — Возвращаешься к своим «лисам», к чертежам и к тому утомительно преданному псу, которого ты сам же и послал в игнор. Звучит захватывающе.              — Он не пес, — автоматически огрызнулся Чонин, но без былого огня. Он смотрел на Хвана и понимал, что будет скучать даже по этим колкостям. Скучать по всему этому безумию. — А хаос… наш хаос… он ведь такой веселый, — добавил он почти шепотом, смотря на свои руки.              Хван медленно подошел ближе, остановившись так, что Чонину пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом.              — Веселый? — он поднял одну идеальную бровь. — Щенок, то, что мы творили, веселым не назовешь. Это была привилегия. Высшая лига манипуляции и пиара. А ты… — он протянул руку и легонько ткнул пальцем в его лоб, — …собираешься променять ее на пары по сопромату и доширак. Жалкое зрелище.              Но в его словах не было прежнего презрения. Была какая-то странная, почти отеческая констатация факта.              — Я не хочу уезжать, — вдруг вырвалось у Чонина с такой искренностью, что он сам испугался.              Хван смотрел на него несколько долгих секунд, его лицо было нечитаемым. Затем уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.              — Кто сказал, что ты уезжаешь? — произнес он тихо, разворачиваясь и направляясь к кухне за водой. — Академический отпуск закончился. Но я, кажется, забыл сообщить твоему университету, что ты все еще болен. Очень, очень болен. Нуждается в постоянном присмотре и изоляции от стрессовых факторов. Вроде проживания в общежитии.              Он бросил это через плечо, как нечто само собой разумеющееся. Чонин сидел, не двигаясь, переваривая услышанное. Грусть и тоска мгновенно испарились, уступив место знакомому, пьянящему чувству — предвкушению нового витка хаоса.              — То есть… я остаюсь? — переспросил он, и в его голосе снова зазвенели нотки того самого дерзкого щенка.              Хван, наливая в стакан воду, обернулся. Его взгляд был тяжелым, полным обещаний новых провокаций и опасных игр.              — Естественно. Мой самый успешный проект еще не завершен. И кроме того, — он сделал театральную паузу, — кто же будет мыть за мной посуду?              Хван смотрел на Чонина с видом человека, только что предложившего самое разумное решение в мире.              — Посещение пар, разумеется, никто не отменял, — произнес он, и в его глазах заплясали чертики. — Я не монстр, чтобы лишать тебя высшего образования. Хотя, глядя на твои чертежи, в этом есть определенный резон.              Чонин хотел было возмутиться, но Хван продолжил, одним предложением снося все его возражения:              — Но жить в той… берлоге для недопсихологов и будущих безработных архитекторов — это уже перебор. Пахнет отчаянием и дешевой лапшой. Завтра поедем, соберешь свои карандаши и носки. Сдадим ключи этой властной женщине у входа, и на этом твоя жизнь в стиле «студенческой романтики» будет благополучно завершена.              Мысль о том, чтобы навсегда распрощаться с общагой, вызвала в Чонине странный вихрь эмоций. С одной стороны — да, там вечно нет горячей воды, а сосед за стеной учится играть на гитаре. С другой — это была его независимость. Хлипкая, вонючая, но его.       — А что насчет… — Чонин замялся, подбирая слова. — Ну… Джисона?              Произнеся имя лучшего друга, он почувствовал приступ стыда. Он почти забыл о нем в этом безумном калейдоскопе с Хваном. Хенджин скривился, будто от вкуса лимона.              — Ах да, твой персональный сплетник и поставщик язвительных комментариев. — Он тяжело вздохнул, изображая величайшую жертву. — Ладно. Пусть приезжает. Иногда. Под строгим присмотром. Мне нужен тот, кто будет адекватно оценивать гениальность наших с тобой пиар-ходов. А то эти фанаты в комментариях — один восторг без критического анализа. Это была уступка. Огромная уступка. И Чонин это понял.       — Значит… я правда остаюсь? — снова спросил Чонин, все еще не веря.              — Если ты еще раз повторишь этот вопрос, я лично отвезу тебя в общагу и закурю на твоих чертежах, — ответил Хван, но беззлобно. Он подошел и снова ткнул пальцем в его лоб. — Ты мой проект. И я свои проекты не бросаю на полпути. Особенно когда они начинают демонстрировать такие многообещающие результаты.              Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился.       — Завтра в десять. Будь готов. И предупреди того… Джисона. Чтобы не паниковал, когда ты исчезнешь из поля зрения. Хотя, — он усмехнулся, — с его-то любопытством, он, наверное, первым делом потребует экскурсию по пентхаусу.              Оставшись один, Чонин медленно опустился на стул. Грусть от мысли о переезде растворилась, сменившись нервным, сладким предвкушением. Он не просто сбегал от общаги. Он переезжал. К самому Хван Хенджину. На постоянной основе. Это звучало так же невероятно, как и все, что случилось с ним за эти недели.              Он взял телефон и набрал сообщение Джисону:              «Завтра выезжаю из общаги. Окончательно. Переезжаю к Хвану. Не паникуй. Он говорит, ты можешь иногда приезжать в гости. Спойлер: у него дома даже нет тараканов.»              Ответ пришел почти мгновенно.              «ЧТО?! ЯН ЧОНИН, ТЫ СОШЕЛ С УМА ОКОНЧАТЕЛЬНО! Ладно. Я привезу чипсов. И ВСЕ РАССКАЖЕШЬ. Каждая деталь.»              Чонин улыбнулся. Его старая жизнь и новая, безумная, сходились в одной точке. И по какой-то причине ему казалось, что вместе они создадут самый взрывоопасный и увлекательный хаос из всех возможных.              

***

             Утро было ясным и безжалостно веселым, что казалось Чонину прямым оскорблением его внутреннему смятению. Черный внедорожник Хвана бесшумно подкатил к знакомому, обшарпанному входу в студенческий кампус. Воздух пах пыльцой, асфальтом и тяжелым предчувствием.              — Ну, погнали, собирать твои пожитки, — Хван выключил двигатель и с некоторым брезгливым любопытством окинул взглядом здание общаги. — Надеюсь, у тебя там нет тайника с заплесневелыми носками.              Чонин, уже положивший руку на дверную ручку, вдруг замер. Его пальцы похолодели. Из-за угла вышла группа парней. И в центре, с мрачным, каменным лицом и скрещенными на груди руками, стоял Чан. Время словно замедлилось. Чан был в своих привычных спортивных штанах и худи, но его осанка, его взгляд, устремленный прямо на их машину, излучали такую концентрацию молчаливой ярости, что птицы в ближайших кустах внезапно замолкли.              — О-хо-хо, — растянул Хван, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти радостная заинтересованность. — Похоже, твой телохранитель устроил нам прощальный парад.              Чонин сглотнул. Он чувствовал себя мышью, застигнутой между двумя горными львами.              — Может, подождем, пока он уйдет? — слабо предложил он.              — И лишить его последней возможности высказаться? — Хван фыркнул, уже открывая свою дверь. — Ни за что. Это будет кульминация нашего маленького спектакля. Выходи, щенок. Пора прощаться со старой жизнью. Прилюдно.              Сердце Чонина бешено заколотилось. Он вышел из машины, чувствуя, как на него со стороны Чана давит взгляд, полный разочарования, боли и гнева. Хенджин же, напротив, вышел с видом короля, проверяющего свои владения. Он обошел машину и встал рядом с Чонином, демонстративно положив руку ему на плечо — жест одновременно успокаивающий и владельческий. Чан сделал шаг вперед. Его друзья остались сзади, создавая тревожный фон.              — Чонин, — голос Чана был низким и ровным, но в нем слышалось напряжение натянутой струны. — Что ты здесь делаешь? С ним.              — Я… я забираю вещи, — тихо ответил Чонин, избегая его взгляда.              — Навсегда, — веско добавил Хван, наслаждаясь каждым мгновением. Его пальцы слегка сжали плечо Чонина. — Мы как раз собирались сдать ключи. Очень вовремя подошли… чтобы попрощаться.              Чан проигнорировал его, глядя только на Чонина.              — Ты правда идешь с ним? Добровольно? После всего, что он… после всего, что было?              В его глазах стоял немой вопрос: «После того фото, что он мне прислал?»              Чонин почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он вспомнил тот «урок», тот стыд, ту странную близость. И он вспомнил азарт, власть, чувство соучастия, которое он испытывал рядом с Хваном.              — Да, Чан, — выдохнул он, и на этот раз его голос звучал тверже. Он поднял голову. — Я иду с ним добровольно.              На лице Чана что-то дрогнуло. Казалось, последняя надежда покинула его.              — Ты не понимаешь, во что играешь, — прошипел он. — Он сломает тебя. Он…              — Я уже сделал это, — вдруг безжалостно парировал Хенджин, его губы тронула холодная улыбка. — И собрал заново. По-своему. И, должен сказать, новая версия мне нравится куда больше. Она функциональнее.              Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду.              — А теперь, если позволишь, мы заняты. У нас сегодня много дел. — Хван легким движением развернул Чонина к входу в общагу, спиной к Чану, отрезая его от их общего пространства. — Не провожай, — бросил он через плечо. — Мы сами найдем дорогу.              Они сделали несколько шагов к двери. Чонин чувствовал спиной взгляд Чана, жгучий и тяжелый. Он не оборачивался. Это было прощание. Горькое, болезненное, но необходимое. И тут Хван, уже у самой двери, обернулся. Его взгляд упал на бледное, искаженное болью лицо Чана.              — О, и Чан? — его голос прозвучал нарочито легко. — Не забудь вынести мусор из своей комнаты. А то знаешь, запах… Напоминает отчаяние.              И, повернувшись, он мягко подтолкнул Чонина вперёд, в темный, пахнущий старой жизнью подъезд, оставив Чана стоять одного под безжалостно ярким утренним солнцем — побежденного, униженного и окончательно вычеркнутого из их новой, безумной реальности.              Дверь в комнату Чонина была приоткрыта. И перед ней, прислонившись к косяку с видом самого терпеливого человека на планете, стоял Джисон. В руках он держал три пакета с чипсами и двумя банками колы.              — Наконец-то, — он тяжело вздохнул, с драматизмом, достойным шекспировской трагедии. — Я уже думал, вы там внизу решили выяснять отношения через ритуальный поединок. А банка колы, между прочим, уже нагрелась.              Чонин чувствовал, как напряжение с его плеч немного спадает при виде друга. Хенджин же, проходя мимо, лишь бросил на Джисона оценивающий взгляд.              — А твой личный обозреватель уже на месте. Прекрасно. Может, начнем разбор этого… архива твоей прежней жизни? — Он жестом указал на дверь.              Комната предстала перед ними во всей своей удручающей красе. После того хаотичного побега неделю назад, ей так и не суждено было прийти в порядок. Стул был завален футболками, на столе лежали стопки книг и раскиданные канцелярские принадлежности, из-под кровати торчал угол забытого пледа. Воздух пах пылью, бумагой и легким намеком на отчаяние.              — О, боже, — прошептал Чонин, окидывая взглядом хаос. Он и не думал, что ему придется проводить здесь «инвентаризацию» при Хване.              — Ну что, приступим, — сказал Джисон, ставя пакеты на единственный свободный угол стола. — Я беру на себя ответственность за гардероб. Потому что я единственный здесь, у кого есть хоть какое-то чувство стиля, кроме «футболка и надежда».              Он принялся аккуратно складывать вещи Чонина в большую спортивную сумку, которую принес с собой, одновременно комментируя каждую находку.              — А, это тот ужасный свитер, который тебе подарила тетя! Выбрасываем. О, а это мы покупали на той распродаже! Помнишь, ты тогда чуть не подрался из-за последней пары кроссовок? — Он подмигнул Чонину, пытаясь разрядить обстановку.              Хван тем временем с холодным любопытством наблюдал за процессом, изредка позволяя себе язвительные комментарии.              — Интересная стратегия хранения носков, — заметил он, глядя, как Джисон вытряхивает их из-под кровати. — Один здесь, другой, видимо, уже отправился в самостоятельное путешествие.              Чонин, краснея, принялся собирать самое ценное — свои чертежи и архитектурные альбомы. Каждый лист был напоминанием о другой жизни, где его самой большой проблемой был дедлайн, а не психологическая война с экстрасенсом. Грусть снова накатила на него, тихая и ноющая. Этот хаос был его хаосом. Его независимостью.              — Эй, звезда, не грусти, — тихо сказал Джисон, проходя мимо с очередной стопкой футболок. — Ты же не в тюрьму переезжаешь. Хотя, — он бросил многозначительный взгляд на Хвана, неподвижно стоявшего у окна, — тюрьмы, наверное, лучше проветриваются.              Сборы заняли больше часа. Когда последний скотч был оторван с противным треском, а коробки с книгами заняли все свободное место в комнате, Чонин с тоской оглядел почти пустое помещение. Осталась только голая кровать, пыльный стол и призраки его прошлого.              — Готово, — тихо сказал он, больше самому себе.              Хван, наконец, оторвался от окна.              — Прекрасно. Поехали. У меня аллергия на эту атмосферу безнадеги.              — Ладно, поехали, принц-изгой. — Джисон взвалил на себя самую тяжелую коробку с книгами. — Твоя карета из чистого сарказма и дорогого парфюма ждет.              По пути к машине, нагруженные, как вьючные ослы, они снова прошли мимо того места, где стоял Чан. Его уже не было. Но тяжесть от той сцены все еще висела в воздухе. Укладывая последнюю коробку в багажник, Джисон обнял Чонина за плечи на секунду.              — Не оглядывайся, чувак. Впереди… ну, я даже не знаю, что впереди. Но точно не скучно.              Чонин кивнул, садясь на пассажирское сиденье. Он смотрел в окно на удаляющееся здание общаги. Одна жизнь осталась позади. Другая, пугающая и невероятно притягательная, ждала его впереди. И на этот раз — навсегда. Пентхаус поглотил их вместе с коробками, сумками и той особой аурой беспорядка, что всегда сопровождает переезд. Воздух, пахнувший дорогим парфюмом, теперь был смешан с запахом старой бумаги и пыли из общаги. Хван, сняв пиджак, с некоторым отстраненным любопытством наблюдал, как Джисон и Чонин водружают очередную коробку с книгами в прихожей.              — Прекрасная коллекция, — прокомментировал он, заглянув в одну из них. — Если когда-нибудь наступит апокалипсис, мы сможем топить печь твоими конспектами по сопромату.              Джисон фыркнул, вытирая пот со лба:              — А я думал, вы, экстрасенсы, апокалипсис предвидите. Или хотя бы погоду на завтра.              Хван проигнорировал его, повернувшись к Чонину.              — Ладно. С этим «творческим хаосом» нужно что-то делать. Идем за мной.              Он повел их по коридору в противоположную от главной спальни сторону и открыл дверь в комнату, которую Чонин раньше не видел. Она была просторной, светлой и абсолютно пустой, если не считать большого панорамного окна с видом на город.              — Вот, — Хван развел руками, словно представлял новый автомобиль. — Твой будущий штаб. Место для хранения твоих… архитектурных галлюцинаций. И для учебы. Чтобы ты не разбрасывал свои чертежи по всему моему дому.              Чонин замер на пороге, впечатленный. Это была не просто комната. Это было признание. Признание того, что он здесь надолго, что у него есть свое, отдельное пространство в этой железобетонной крепости Хвана.              — Правда? — выдохнул он. — Для меня?              — Нет, для призрака бывшего архитектора, который тут когда-то жил, — парировал Хван, но без привычной едкости. В его глазах читалось странное удовлетворение. — Да, для тебя. Мне надоело спотыкаться о твои альбомы. И, — он сделал паузу, — даже щенку нужно свое место. Чтобы знать, куда возвращаться после прогулки.              Джисон, стоя сзади, тихо присвистнул.              — Ну, ничего себе. «Комната для творчества». У меня в общаге шкаф меньше этого помещения.              Следующий час прошел в приятной суете. Они расставляли книги на полки, разгружали коробки с чертежами, водрузили на единственный стол старый, видавший студенческую жизнь ноутбук Чонина, который смотрелся тут как нищий на королевском приеме.              Когда последняя коробка была распакована, комната преобразилась. Она все еще была стерильной и минималистичной, но теперь на полках лежали его книги, на столе стояла его любимая кружка с логотипом университета, а на подоконнике пристроилась стопка его самых удачных, по его мнению, эскизов. Чонин стоял посреди своего нового кабинета и чувствовал странную смесь эмоций. Грусть по старой, неустроенной, но своей жизни. И щемящую радость от того, что ему выделили это место. Свой угол в безумии.              Джисон, поймав его взгляд, улыбнулся.              — Ну что, я оставлю вас осваиваться. А то мне кажется, ваш босс-экстрасенс уже заскучал без возможности кого-нибудь съесть взглядом. — Он похлопал Чонина по плечу. — Звони, если что. Теперь у тебя есть… личная территория для жалоб.              После ухода Джисона в квартире снова воцарилась тишина. Хван стоял в дверях кабинета, наблюдая, как Чонин проводит пальцами по корешкам своих книг.              — Ну что? — наконец спросил он. — Устраивает?              Чонин обернулся и кивнул. Он не мог подобрать слов. Спасибо казалось слишком простым и невыразительным.              — Хорошо, — Хван повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил: — И попробуй только снова довести себя до бессонницы над этими чертежами. На этот раз я буду не так снисходителен.              Дверь закрылась, и Чонин остался один. В своей комнате. В своем кабинете. В своем новом доме. Он подошел к окну и посмотрел на зажигающиеся огни города. Одна жизнь осталась в прошлом. Другая — с учебой, хаосом, своим кабинетом и сложным, опасным и бесконечно притягательным Хван Хенджином — только начиналась. И впервые за долгое время он почувствовал не страх, а тихое, уверенное предвкушение.              В спальне царил мягкий полумрак, нарушаемый лишь светом от прикроватной лампы. Хван, уже облаченный в темную шелковую пижаму, полулежал, листая что-то на планшете. Из ванной доносились последние звуки — щелчок выключенного света, скрип двери. Спустя мгновение в спальню вошел Чонин, пахнущий паром и своим простым гелем для душа. В своих мягких, неброских пижамных штанах и футболке он выглядел удивительно молодо и мило.              Не говоря ни слова, он плюхнулся на свою сторону кровати, отчего пружины мягко вздохнули. Он лежал на спине, глядя в потолок, и на его лице играла такая безмятежная, глупая улыбка, что ее было видно даже боковым зрением. Хван отложил планшет. Он наблюдал за ним несколько секунд, его собственные черты лица смягчились в тени.              — Ну что, лисенок? — его голос прозвучал тише обычного, без привычной стальной опоры. — Получил свою порцию счастья? Собственный кабинет с видом на город в обмен на пожизненное заключение?              Чонин перевернулся на бок, чтобы смотреть на него. Его улыбка не померкла.              — Да, — просто ответил он. И в этом одном слове была целая вселенная обретенного покоя, принятия и чего-то еще, что он боялся назвать.              Он видел, как Хван это видит. Видел, как тот отмечает его расслабленную позу, мягкий взгляд, отсутствие привычного напряжения в плечах. И это осознание — что он может быть так откровенно счастлив здесь, с ним, — заставило его сердце сжаться от новой, странной волны признательности. Он хотел отблагодарить его. За комнату. За то, что забрал его из общаги. За все это безумие, которое стало его жизнью. Но слова казались слишком простыми, слишком дешевыми для чего-то настолько огромного.       — Хен… — Чонин начал неуверенно, его пальцы теребили край одеяла.              — М-м? — Хван прикрыл глаза, делая вид, что его клонит в сон, но Чонин знал — он слушает. Весь во внимании.              — Как… — Чонин сглотнул, чувствуя, как глупо звучит вопрос, но не в силах остановиться. — Как я могу тебя отблагодарить?              В воздухе повисла тишина. Хван медленно открыл глаза. В них не было насмешки, лишь глубокая, изучающая задумчивость. Он повернулся на бок, лицом к Чонину, подперев голову рукой.              — Благодарить? — он переспросил мягко. — За что? За то, что предоставил тебе поле для игры? За то, что превратил тебя из испуганного кролика в… вот в это? — Он легонько ткнул пальцем в его лоб. — Это не одолжение, щенок. Это взаимовыгодное партнерство.              — Но… — попытался настаивать Чонин.              — Но если уж тебе так не терпится, — Хван перебил его, его губы тронула едва заметная улыбка, — есть один способ.              Чонин замер, затаив дыхание.              — Оставайся таким, — тихо сказал парень. Его взгляд был непривычно прямым и лишенным всякого подтекста. — Оставайся вот таким. Не наигранным, не пытающимся казаться сильным или слабым. Тем, кто может вот так вот плюхнуться на кровать и улыбаться в потолок, потому что он счастлив. Это… — он сделал паузу, подбирая слово, — …самая ценная валюта в этом доме. И лучшая благодарность.              Сказав это, он отвернулся, потушил лампу с своей стороны и устроился поудобнее, давая понять, что разговор окончен.              Чонин лежал в темноте, и его улыбка медленно возвращалась, становясь еще шире и теплее. Это была не та благодарность, о которой он думал. Это было что-то гораздо большее. Это было разрешение быть собой. Причем тем собой, которым он стал именно здесь, с ним.              Он повернулся и в темноте прижался спиной к теплой спине Хвана, нашептывая в подушку одно-единственное слово, которое звучало громче любой благодарности:              — Хорошо.