Экстрасексы

      Утро ворвалось в спальню наглым лучом солнца, упершимся прямо в веки Чонину. Он мычал, зарывался лицом в подушку, пытаясь продлить объятия Морфея. Мысли о лекциях, семинарах и необходимости куда-то идти вызывали у него почти физическое отвращение. Рядом Хван был уже бодр. Сидя на краю кровати, он набирал сообщения на телефоне, его спина была прямой, а присутствие — невероятно громким.              — Вставай, — его голос прозвучал ровно, без права на обжалование. — Через сорок минут твоя пара. Не заставляй меня применять крайние меры.              — Умммррргх, — было единственным внятным ответом Чонина. Он натянул одеяло на голову, соорудив кокон нежелания куда-либо идти. Ему было так тепло, так уютно. Мысль о холодном коридоре общаги и шумной аудитории казалась кощунственной.              Тишина затянулась. Затем Чонин услышал, как Хенджин медленно выдохнул. Это был не раздраженный, а скорее предупредительный выдох.              — Щенок, я считаю до трех, — объявил он, все еще не оборачиваясь. Голос стал опасным, бархатным. — Один…              Чонин лишь сильнее вжался в матрас. «Ни за что, — упрямо подумал он. — Не встану. Он же не посмеет…»              — Два…              Тон не изменился, но в воздухе запахло обещанием хаоса. Чонин проигнорировал и это, решив, что блефует.              — Три.              Слово отсеклось с финальной четкостью. Прежде чем Чонин успел сообразить что-либо, одеяло с него стащили одним резким движением. Он вскрикнул от неожиданности и протеста, пытаясь перевернуться, но было поздно. Раздался звонкий, совсем не болезненный, но невероятно унизительный шлепок. Хван со всей аккуратностью приложил ладонь к той самой мягкой части его тела, которая была обращена к потолку.              — Ай! — взвизгнул Чонин больше от возмущения, чем от боли. Он отпрянул, хватая рукой место «покушения», и сел на кровать, смотря на Хенджина широко раскрытыми, полными невероятной обиды глазами. — Ты что делаешь?!              Тот уже стоял на ногах, глядя на него с невозмутимым видом. В его глазах, однако, плясали чертики.              — Выполняю свои обещания, — парировал он. — Я же предупредил. А это уже пошли крайние меры. Теперь, когда твоя задница официально разбужена, надеюсь, проснется и остальное твое тело.              — Это унизительно! — бубнил Чонин, потирая уязвленное место, его щеки пылали.              — Это эффективно, — поправил его Хван, указывая жестом в сторону ванной. — Душ. Завтрак. Учеба. Или хочешь повторение урока с другим счетом? До пяти, например?              Чонин, ворча себе под нос что-то о «тиранах» и «нарушении прав личности», все же поплелся в ванную. Спина у него была прямая, а походка чуть скованная. Но в глубине души, сквозь возмущение, он чувствовал странное, теплое покалывание. Даже его упрямство было для Хвана поводом для игры, а не для настоящего гнева. И в этом, как ни парадоксально, была своя, очень извращенная безопасность.              Чонин, уже одетый и наскоро проглотивший завтрак, собирал рюкзак у прихожей, мысленно проклиная всех архитекторов прошлого, настоящего и будущего. Вдруг он заметил, что Хенджин, обычно в это время развалившийся на диване с планшетом, тоже был одет в безупречный костюм — правда, без привычного эпатажного пиджака, а в чем-то более строгом и деловом.              — Ты куда? — не удержался Чонин, натягивая кроссовки. — Съемки сегодня разве есть?              Хван поправлял манжеты у зеркала, его движения были точными и собранными.              — Нет, — ответил он спокойно, без раздражения. — На работу.              У Чонина в голове на секунду все зависло. Работа? Он всегда думал, что «Битва экстрасенсов», скандалы и пиар — и есть основная работа Хвана.              — Какая еще работа? — выдохнул он, не в силах сдержать любопытство.              Парень обернулся и посмотрел на него с легкой усмешкой, видя его искреннее недоумение.              — Ты думал, я существую на гонорары от проклятия кукол и поиска пропавших кошек? — он фыркнул. — «Битва» — это хобби. Рекламная площадка. Мой основной заработок — строительная фирма. Мы проектируем и строим вот такие, — он сделал легкий жест, очерчивая пространство пентхауса, — коробки для богатых людей с плохим вкусом.              Чонин стоял с открытым ртом. Строительная фирма. Архитектура. Его мозг пытался совместить образ Хвана-экстрасенса, мага и манипулятора, с образом Хвана-бизнесмена.              — Но… почему никто не знает?              — Потому что мне не нужно, чтобы знали, — Хенджин подошел к нему, его взгляд стал пристальным и немного предупреждающим. — Лишнего внимания на этот бизнес привлекать не стоит. Понял? Никаких твитов, никаких намеков. Это не часть шоу.              Чонин быстро кивнул, впечатывая это правило в сознание. Еще одна тайна. Еще один слой. Он чувствовал странную гордость, что ему одному известна эта тайна.              — Поехали, — Хван взял ключи. — Подброшу тебя.              Дорога до университета прошла в задумчивом молчании Чонина. Он смотрел на профиль Хвана, на его руки, лежавшие на руле, и видел в них не только способность к магическим пассам, но и руки человека, подписывающего серьезные контракты. Машина остановилась у знакомого здания.              — После пар жди меня здесь, — сказал Хван, глядя прямо перед собой. — Не пойдешь пешком, не поедешь на такси. Я заеду.              И тут Чонина переполнили эмоции — от открытия, от заботы, скрытой за властным тоном, от всего этого безумия. Не думая, наклонясь через консоль, он быстро, почти нежно, чмокнул Хенджина в щеку.              — Хорошего дня на работе, — прошептал он, хватая рюкзак и выскакивая из машины, пока не сгорел со стыда.              Хван сидел за рулем неподвижно несколько секунд. Легкое, едва заметное касание губ на его коже горело, как маленькое солнце. Уголки его губ дрогнули. Он тронулся с места, бормоча себе под нос с мнимой суровостью:              — Глупый лис… Совсем распустился.              Воздух в университете пахнет по-другому. Не дорогим, как в пентхаусе, а пылью, старыми книгами и легким отчаянием сотен студентов. Чонин, стоя в коридоре перед своей первой парой, чувствовал себя космонавтом, вернувшимся на Землю после долгого полета. Все было до боли знакомым — слоняющиеся толпы, смех, звонки, — но в то же время чужим и каким-то плоским. Его заметили. Взгляды, быстрые и цепкие, скользили по нему, шепотки вспыхивали, как пожары в сухую погоду. Кто-то смущенно улыбнулся, кто-то отвел глаза. Он был не просто Чонин-студент. Он был Чонин-из-твиттера. Чонин-который-живет-с-Хван-Хенджином.              — Чонин! — его окликнул знакомый голос. Джисон, сияя как новогодняя елка, пробился к нему через толпу. — Ну как? Вернуться в реальный мир после твоего пятизвездочного сумасшедшего дома? Чувствуешь себя Золушкой после бала?              — Скорее шпионом, заброшенным в тыл врага, — вздохнул Чонин, заходя в аудиторию и занимая свое старое место. Оно показалось ему невероятно тесным и неудобным.              Пара началась. Преподаватель что-то монотонно вещал о несущих конструкциях. Чонин машинально открыл тетрадь, но его рука сама выводила на полях не расчеты, а острые, стилизованные штрихи, напоминающие завитки на обоях в пентхаусе. Он ловил себя на том, что смотрит не на доску, а на часы, отсчитывая минуты до того момента, когда черный внедорожник снова появится у входа. Перемена. Джисон, прожевывая чипсы, забросал его вопросами.              — И что, он правда заставил тебя встать, шлепнув по заднице? Классика! А завтрак? Готовил сам тиран? И покажи уже фото этого легендарного кабинета!              Чонин отвечал, но его мысли были далеко. Он вспоминал, как всего пару часов назад Хван, деловой и собранный, сказал ему: «Я заеду». В этих словах была та самая властная забота, к которой он уже успел привыкнуть. Здесь же, в суматохе, он чувствовал себя брошенным щенком, которого временно вернули в конуру. Последняя пара тянулась мучительно долго. Когда прозвенел звонок, Чонин сломя голову бросился к выходу, крикнув Джисону на ходу «Убегаю!». Он вылетел из здания и замер, жадно вглядываясь в поток машин.              И тут его сердце екнуло. Возле тротуара, нарушая все правила, стоял тот самый черный внедорожник. Чонин, не скрывая улыбки, подбежал и запрыгнул в салон.              — Ну что, щенок? — Хван, отложив телефон, окинул его насмешливым взглядом. — Насытился атмосферой высшего образования? Или уже соскучился по нормальной жизни?              Вместо ответа Чонин просто откинулся на подголовник, с облегчением выдыхая.              — Даваааай отсюда. Здесь скучно.              Хван фыркнул и тронулся с места.              — Что я и говорил. Обыденность — это яд. Но не волнуйся, — он бросил на него быстрый взгляд, полный обещания новых безумств, — вечером у нас запланирована новая провокация для твоих «лис». Нужно срочно встряхнуть твою заскучавшую аудиторию.       И Чонин понял, что это и есть его новая реальность. Маятник качался между скучными парами и пьянящим хаосом. И он уже знал, какая половина жизни ему нравится куда больше.              — И что за провокация? — спросил он, сгорая от любопытства. — Мы будем кормить друг друга с ложки в сторис? Или ты выложишь фото, где я сплю с твоим пиджаком?              Хван усмехнулся, одним пальцем прокручивая что-то на телефоне, прежде чем передать его Чонину.              — Слишком банально. Мы уже проходили. Смотри.              На экране была открыта галерея. Несколько фото. Первое — утреннее, сделанное сегодня. Крупный план: рука Хвана в дорогих часах лежит на затылке Чонина, пока тот спит, лицом в подушку. Второе — Чонин за завтраком, сонный, с взъерошенными волосами и следами от подушки на щеке. И третье… самое интересное. Чонин у окна в своем новом кабинете, спиной к камере, смотрит на раскинувшийся город. На нем — та самая серая водолазка, которую Хван выдал ему в первый день. Но на фото была видна лишь его фигура, а главным объектом был сам вид из окна — тот самый, что был и в пентхаусе Хвана.              — Я не понимаю, — честно сказал Чонин. — Милые домашние фото. Мы уже такое выкладывали.              — Не совсем, — Хенджин забрал телефон. — Я выложу их каруселью. Без подписи. Только три фото и один хештег.              Он показал экран перед отправкой.              #НашВид              Чонин замер, а потом медленно начал улыбаться, понимая гениальность и дерзость замысла.              — Они сойдут с ума, — прошептал он.              — Именно, — удовлетворенно кивнул Хван. — Никаких прямых заявлений. Никаких подписей «мы вместе». Только намек. Только общий вид из окна. Пусть они сами додумают, что ты сейчас в моем доме, в моей одежде, и смотришь на тот же вид, что и я. Пусть шипперы сходят с ума, а хейтеры подавятся собственной желчью. Это элегантнее и ядовитее, чем любой скандальный текст.              Он нажал «опубликовать» и откинулся на спинку кресла.       — Урок на сегодня, щенок: иногда самое громкое заявление — это тишина. А самое провокационное фото — то, на котором почти ничего нет. Просто… намек. Ощущение. И они сами разрушат себе психику, пытаясь это ощущение разобрать по косточкам.              Чонин смотрел в окно на мелькающие огни, но теперь он видел их иначе. Он видел их как общий фон для их тайной войны за внимание тысяч людей. И он понимал, что эта «скука» в университете была лишь короткой паузой между актами самого увлекательного шоу в его жизни. А Хван Хенджин был его режиссером, продюсером и главным соучастником. И лучшего партнера по хаосу он не мог бы и представить.              Вечерний покой был обманчивым. Чонин лежал на диване, раскинувшись на груди у Хенджина, как большой кот. В руках он листал ленту, залитую реакциями на их новый пост, и временами сдерживал смешок, читая особенно истеричные комментарии.              — Смотри! — тыкал он пальцем в экран. — «Он делится с ним видом из своего окна! Это как предложение вступить в его мир!» Хван, они реально это так восприняли!              Хван полулежал, прислонившись к подушкам, одной рукой он медленно, почти гипнотически, поглаживал спину Чонина. Его взгляд был рассеянным, но уши улавливали каждое слово.              — Естественно, — его голос был низким и ленивым. — Они, как голодные псы, бросаются на любую кость, которую мы им кидаем. А мы кинули им не кость, а целый банкетный стол, заставленный намеками. — Он сделал паузу, его пальцы замерли на позвоночнике Чонина. — Ладно, хватит о них. Как прошло твое великое возвращение в логово образования?              Чонин, все еще улыбаясь, отложил телефон и уткнулся лицом в его шелковую пижаму.              — Нормально… — буркнул он уклончиво.              — «Нормально» — это не ответ, — Хван мягко, но настойчиво перевернул его на бок, чтобы видеть его лицо. Его взгляд стал острым, аналитическим. — Детали, лисенок.              Чонин вздохнул, понимая, что от него ждут отчета. Он рассказал про взгляды, про шепотки, про Джисона. И в конце, не глядя в глаза, пробормотал:              — Ну, и… я один макет не сдал. Забыл про него. В суматохе… В общем, в журнале теперь двойка.              Воздух в гостиной застыл. Рука Хвана на его спине перестала двигаться. Чонин почувствовал, как под ним напряглись мышцы.              — Двойка, — безразлично повторил Хван. Не как вопрос, а как констатацию неприятного факта. — Из-за забывчивости.              Он медленно приподнялся, усаживая Чонина рядом с собой. Его лицо было невозмутимым, но в глазах бушевала знакомая буря — разочарование и холодная ярость.              — Утром я применил к тебе… физическое стимулирование, чтобы поднять тебя с кровати, — заговорил он тихо и четко. — Но это было для твоего же блага. Сейчас же речь идет о твоем будущем. О твоем образовании. О том, ради чего все это затевалось.              Он встал и подошел к нему, останавливаясь так, что Чонину пришлось запрокинуть голову.              — Шлепать тебя как непослушного ребенка — неэффективно. Унизительно для нас обоих. Тебе нужен не просто болезненный урок. Тебе нужно осознание. Полное и безоговорочное.              Хван взял его за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя.              — Ты будешь считать. Каждый шлепок. Вслух. И с каждым ударом ты будешь вспоминать, почему это важно. Почему нельзя быть небрежным. Почему твое образование — это твоя сила, а не обуза. Понял?              Чонин, сжавшийся от ожидания наказания, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Это было не просто насилие. Это был ритуал. Психологический инструмент. И в этом была своя, пугающая справедливость.              — Понял, — прошептал он.              — Хорошо, — Хенджин снова сел, мягко, но неумолимо повернул его и уложил себе на колени. Его рука легла на поясницу Чонина, фиксируя его. — Начинай.              Первый шлепок прозвучал звонко и отчетливо. Боль была скорее обжигающей, чем сильной.              — Один… — выдохнул Чонин, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Я… я должен быть собранным.              — Правильно, — голос Хвана был ровным, как у инструктора. Второй шлепок, чуть сильнее.              — Два… Мое образование… это мой шанс.              — Шанс на что? — потребовал уточнения Хенджин.              — Шанс… стать сильнее! — выкрикнул Чонин, когда третий удар заставил его вздрогнуть. — Три! Чтобы… чтобы они все смотрели на меня не как на фаната, а как на личность!              Четвертый и пятый шлепки слились в один жгучий урок. Чонин, стиснув зубы, считал, и с каждым ударом в его голове проносились образы: его чертежи, его кабинет, его будущее, которое он чуть не променял на лень.              Когда счет достиг десяти, Хван остановился. Его ладонь лежала на покрасневшей коже, горячей и пульсирующей.              — Запомнил? — тихо спросил он.              — Да. — Чонин, тяжело дыша, кивнул, уткнувшись лицом в диван.              Хван медленно провел рукой по его спине, а затем помог ему подняться. На его лице не было ни злорадства, ни гнева. Было странное удовлетворение.              — Сейчас ты почувствовал не просто боль. Ты почувствовал ценность дисциплины. И в следующий раз, когда ты захочешь что-то забыть или проигнорировать, твое тело напомнит тебе об этом куда красноречивее любых моих слов.              Чонин сидел, все еще испытывая жгучую стыдливость, но сквозь нее пробивалось четкое, ясное понимание. Это наказание не унижало его. Оно возлагало на него ответственность. И в этой извращенной системе была своя, безумная логика и забота. Забота о том, чтобы его щенок не споткнулся на ровном месте, забыв, ради чего все началось.              

***

             Тишину ночи нарушало лишь прерывистое, беспокойное ерзанье Чонина. Он лежал на животе, стараясь найти хоть какое-то положение, при котором жгучее напоминание о сегодняшнем уроке не давало бы о себе знать так явно. Но каждая складка простыни, каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью и зудом.              Рядом Хван, казалось, спал неподвижным, безмятежным сном. Но когда Чонин в очередной раз безнадежно перевернулся с бока на живот, подавив стон, в темноте прозвучал низкий, хриплый от сна голос:              — Ты там собираешься испечь пирог из этих простыней или просто решил провести изучение всех возможных поз для сна?              Чонин замер, пойманный на месте преступления.              — Ничего, — пробормотал он, уткнувшись лицом в подушку. — Просто… не спится.              — Не ври, — Хенджин повернулся на бок, и Чонин почувствовал на себе тяжесть его взгляда даже сквозь темноту. — Что болит?              Стыд и неловкость сковали язык. Чонин промолчал, надеясь, что тот просто махнет на него рукой и заснет. Но вместо этого он услышал короткий, почти невесомый вздох.              — Задница? — уточнил Хван без всякого смущения, с практичностью врача.              Чонин, пылая в темноте, мог только бессильно промяукать в ответ что-то невнятное, что можно было принять за «ага». Парень тихо усмехнулся. Звук был скорее теплым, чем насмешливым.              — Ну конечно. Разумеется. — Он откинул одеяло. — Лежи. Не двигайся.              Чонин слышал, как его босые ноги бесшумно ступают по полу, как открывается дверь ванной, слышен щелчок аптечки. Сердце его бешено колотилось от смеси стыда и какой-то детской надежды на облегчение. Через пару минут Хван вернулся. Ян зажмурился, притворяясь спящим, но обман был бесполезен. Он почувствовал, как одеяло с него мягко стянули. Прохладный ночной воздух коснулся кожи. Затем легкое, неторопливое движение — Хван спустил с него пижамные штаны, обнажив покрасневшую, горячую кожу.              Чонин вздрогнул и попытался прикрыться, но рука Хвана легла ему на поясницу, мягко, но неотвратимо прижимая его к матрасу.              — Тихо, — его голос прозвучал совсем рядом, без раздражения, почти успокаивающе. — Терпи и прими свою участь.              И затем прикосновение. Не удар, а нечто совершенно иное. Прохладная, густая мазь легла на воспаленную кожу. Пальцы Хвана, обычно такие властные и резкие, теперь двигались с удивительной, почти клинической аккуратностью. Медленные, круговые движения, тщательно втирающие средство, снимающие жар и утоляющие зуд.              Чонин замер, парализованный этим контрастом. Тот, кто несколько часов назад безжалостно учил его уроку, сейчас так же методично залечивал его последствия. Стыд начал медленно отступать, сменяясь волной теплой, почти невыносимой благодарности. Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к собственному дыханию и к тихому, ровному дыханию парня за своей спиной.              — Глупый лис, — тихо проворчал Хван, заканчивая. Он легонько шлепнул его по здоровому месту, уже беззлобно, и натянул на него штаны. — В следующий раз будешь думать головой, а не тем, чем сидишь. Теперь спи.              Он снова улегся рядом, повернувшись на бок. Чонин лежал на животе, чувствуя, как мазь охлаждает кожу, а боль понемногу отступает. Но в груди у него горело что-то другое — сложное, теплое и пугающе привязанное к этому невыносимому, заботливому тирану, который мог одним вечером преподать болезненный урок, а глубокой ночью — тихо его залечить. И в этом безумии была своя, идеальная, пугающая гармония.