Второе дыхание

Спускается в лифте на свой этаж. Тот должен скользить по шахте абсолютно беззвучно, но Джаред слышит едва различимый гул, моментами — скрип. Как будто все в монаде постепенно приходит в негодность. Или это все — только в его голове. Уже сильно заполночь, и в коридорах пустынно. Ночные гости давно разбрелись по квартирам и прямо сейчас предаются страсти с чужими женами на гигантских — в добрых полкомнаты спальных платформах. Не втягиваяйся эти махины на день вниз с помощью складывающихся механизмов, в квартирах было бы не развернуться. Все же у большинства жилое пространство не так уж и велико — каких-нибудь пятьсот-пятьсот пятьдесят квадратных футов, не больше. Это на верхних этажах у администрации апартаменты в несколько комнат — привилегия за тяжкий умственный труд и ответственность за судьбы миллионов… Такое уж непосильное, тяжкое бремя, хмыкает про себя Джаред, вспоминая утонченные наряды администраторских дам и изысканные блюда, которые подавали этим вечером у Моргана. Морские гребешки и креветки, разнообразие тропических фруктов, крошечные картофелины, тушеные в сливках, грибы мацутакэ, фуагра… Это вам не белковые концентраты, неаппетитная однообразная жижа которых на нижних этажах порой заменяет и завтрак, и обед, и даже праздничный ужин. В придонных городах вообще не видят чего-то другого… Интересно, Женевьев уже спит? Хотя… к чему он лукавит? Не интересно ничуть. Только если с той точки зрения, что хорошо бы ей уже спать и не лезть к Джареду с нежностями… Он не хочет… противно… Или пусть бы принимала кого… Несмотря на высокое положение в обществе Падалеки, ночные гости, даже с этажей существенно ниже, частенько заглядывали к Женевьев. В такие ночи мадам Падалеки не спала до рассвета, выжимала из визитера все соки, а поутру довольно урчала и источала прямо-таки райское блаженство. Весь ее вид словно кричал: “Я желанна, ты видишь?! Меня все время хотят. Я — совершенство”. Джаред к этим стремлениям жены относился снисходительно — была бы довольна. Джаред проходит по темной квартире. Подсветка зажигается у пола, но освещение — полное или ночное, не включится без специальной команды. В той части квартиры, где спят дети, тихо, а вот из спальни доносятся вполне характерные звуки. Он разбирает и частое дыхание, и предоргазменный скулеж Женевьев, и громкий рык ее визитера, переходящий в низкочастотные, вибрирующие звуки. Все понятно, узнает тут же он. Значит, сегодня к Жен пожаловал Чарли Кэйпен — протеже судьи Пиледжи, старого интригана. Кажется, Чарлик, — как его насмешливо прозвали другие администраторы, уже третий год пишет биографию Митча, а еще ведет что-то вроде летописи монады. Насколько успешно — Джаред не берется судить. Ни разу, если честно, не интересовался плодами трудов амбициозного и моментами борзого мальчишки. Но тот обычно в курсе всех свежих сплетен и новостей. Джаред задумывается. Ничего не мешает войти сейчас в спальню, поздороваться — на ужин у Моргана Чарли или не был приглашен или смылся так рано, что Падалеки его не застал. Скорее, второе. Ничего не мешает, вот только Женевьев потянется сразу к нему, да и Чарли попросит присоединиться. А отказывать в таких просьбах не принято. Это даже не моветон — преступление. Падалеки морщится. В его голове Дженсен Росс Эклс прямо сейчас накрывает собой чье-то тонкое тело или придерживает за узкие бедра, вскидываясь навстречу. Закусывает нижнюю пухлую губу… Или наматывает на руки огненные пряди супруги, пока та стоит перед ним на коленях, обхватывая губами истекающий естественной смазкой член. Красивый и твердый, увитый венами, окруженный закручивающимися золотистыми волосками… Или Дженсен сбривает там все подчистую? Однажды Джаред сможет это узнать… Очень скоро. Дженсен Росс Эклс — он совершенен. Он — наваждение. Он — невозможный, недостижимый. Он — смертный грех. Такой, каким его изображали в тех старых книгах, которые не читает и не хранит уж никто… Этой ночью наркотики не туманят рассудок. Развеселин на вечеринке Джаред едва пригубил. Но вот вино, которое Джеффри только на днях привез в монаду, и которого Падалеки прежде не пил, повлияло на него необычно. Оно бодрило лучше самого крепкого кофе, оно веселило, прогоняло тяжкие думы, оно вело тебя танцевать, улыбаться, смеяться. Оно заставляло попытаться подпрыгнуть и обнять в прыжке целый мир. Но от него же через какое-то время клонило в сон — да так сильно, что хотелось лечь сразу на твердый пол и отключиться, свернувшись клубочком в углу. Сейчас, после спуска в лифте и задумчивого, неторопливого променада по ночным коридорам, сонливость, вроде, даже прошла. Но отчего-то в висках и затылке теперь ломит так нестерпимо. Вся голова кажется непривычно огромной, тяжелой… Как будто ее отлили из того древнего металла — из чугуна. И все эти мысли, — половина как будто бы и не его, — они давят и скребутся наружу. И вряд ли получится удержать их внутри, найдись сейчас напарник для задушевной беседы. Прикорнуть в детской, пока неутомимый Чарли не покинет жилище, — кажется лучшим решением. Джаред на цыпочках, чтобы не издать ни единого звука и не привлечь ненужное внимание к себе, пробирается в дальнюю комнату. В своих кроватках спят два мальчика с непокорными каштановыми прядями, разметавшимися по подушкам, и совсем крохотная девчушка. Она безмятежно сопит, засунув в рот большой палец. Стены-окна затемнены, как и положено на ночь. Едва мерцающий теплым желтым светильник напоминает Луну. Такую, какой Джаред ее не видел очень давно. Возможно, долгие годы. Он наклоняется над каждым из детей и целует по очереди в лобик, в мягкую гладкую щечку. Наверное, им снится что-то хорошее — по невинным безмятежным лицам блуждают улыбки. Просидеть бы так вот рядом с ними всю ночь. Но если он все же задремлет в неудобной позе возле стены, его громовой храп разбудит всех домочадцев и, конечно же, перепугает детишек. Еще спросонья решат, что в комнату забралось чудовище из тех старых стереофильмов, которые до сих пор иногда крутят по всеобщему ТВ на потеху. Рядом есть еще комната — обычно ее используют для приема гостей. В ней смотрят всей семьей передачи, читают, играют в семейные игры. Джаред на ощупь перебирается туда. Долго возится с настройками стенных панелей, пока механизм не сдается под натиском его ночного упрямства. Неохотно, но они становятся прозрачными, выцветают. Непонятно, как у него получилось, ведь эти штуки запрограммированы так, чтобы терять непрозрачность только с приходом утра и солнечным светом. Джаред садится на пол, прислоняется лбом к прохладе стекла. Конечно, это совсем не стекло, но его полная иллюзия. Снаружи ввысь устремляются соседние монады, разрезая черноту этой ночи, — здоровенные башни “пеналов”, вырастающие откуда-то снизу. На такой высоте ни земли, ни оснований монад, конечно, не видно. Они тянутся ввысь, из рыхлых кучевых облаков, нижняя граница которых обычно начинается чуть выше середины монады. Сегодня достаточно ясно, и облаков почти нет, но света звезд, раскинувшихся высоко-высоко на черном полотне небосвода, все равно не хватает, чтобы увидеть все-все-все, до земли. Отсюда не получается разглядеть далекую землю, даже когда Луна медленно и величественно, как царица, явившаяся пред очи поданных, выплывает из-за монады напротив — кажется, это №172, но он не уверен. Не хватает ориентиров, чтобы понять. Ночью — все кошки серы. Конечно, ни одного из котов Джаред в своей жизни не видел. Но, кажется, в каком-то из отчетов читал, что фермеры в каждой коммуне держат пару десятков для борьбы с крысами. Эти живучие грызуны не перевелись, конечно, с преобразованием планеты. Они и сейчас уничтожают запасы припасов в амбарах. Никакая отрава их не берет, а роботы-охотники бесполезны. Джаред думает, что с радостью завел бы кота. Мохнатого, с когтистыми лапами и вздорным характером. Отдавал бы ему половину обеда и позволял слоняться по этажам. Одетт бы понравился подобный питомец, она чесала бы его полосатое брюхо и обязательно таскала за хвост. Ревела бы, наверняка, из-за глубоких царапин. А Женевьев каждый день бы пеняла и требовала “унести мерзкую тварь прочь в ту дыру из которой ты, Падалеки, ее раскопал, а лучше вышвырнуть в Спуск, как мусор”. Джеффри бы кота, скорее всего, не одобрил. Даже не так — категорически бы запретил. На этаже правителей ему бы перемыли все кости, неутомимый Чарлик, посасывая колпачок самопишущей ручки, писал бы что-то умное в свой пухлый блокнот. Или печатал двумя пальцами в наладонник. Пеллегрино — тот бы почесывал бровь и улыбался, загадочно. По нему никогда не поймешь — он на твоей стороне, равнодушно-нейтрален или готовит почву, чтобы вышвырнуть тебя в Спуск… Падалеки ложится на спину, закидывает руки за голову и сцепляет пальцы в замок. Снаружи невозможно красиво. Столько звезд — миллиарды, намного больше, чем людей на всей этой планете. Подумать только, когда-то на ней жили каких-то семь миллиардов. Так мало… В те годы — столетья назад, те люди постоянно боялись, что вот еще, вот чуть-чуть, и непременно начнется массовый мор из-за нехватки еды. До икоты страшились возвращения чумы, пандемий, ракет, сметающих города с континентов и отравляющих радиацией воздух, расцветающих тут и там смертоносными пылающими грибами… Но человек перехитрил природу и тут. Человек снес муравейники городов, уничтожил (или законсервировал, что, наверное, точнее) оружие массового уничтожения, снес все фабрики, оставив 9/10 суши под пастбища, фермы и поля — кормить все эти голодные рты в небоскребах, исполинских колоссах, пронзающих небеса. Монады вместили в себя миллиарды людей и вместят еще больше. Когда для новых небоскребов закончится суша, их начнут возводить в океане. Расчеты сделали лет сорок назад, для этого все готово. — Мы размножаемся, с божьей помощью. Нас все больше и больше. Мы — вирус, поработивший организм. Нас не изгнать… — шепчет Джаред холодным, мерцающим звездам. Им все равно, они так далеко. На самом деле, здесь и сейчас, на высоте трех миль над землей, есть только он и эти равнодушные звезды. Застывшие капли мгновений. Только звезды и он — ничтожней букашки. И много ближе, почти на расстоянии руки, на тысячи, сотни и миллиарды световых лет ближе тех звезд, в их Солнечной системе, на соседней планете — там тоже есть люди. Такие же, как они. И одновременно — иные. Эдакие чудаки, не чтущие законы и правила. Впрочем, говорят, все дело в том, что на Венере совсем иные законы. Что ж, каждому — его правила и его хлеб. Как говорят, в чужой монастырь… Но монастырей давно не осталось. В прошлом месяце, Джаред слышал, венерианцы отправляли в земные монады посла. Никанора Гортмана — социопрограммиста в забавном обтрепанном кепи из венерианского Хэлла. Если точнее, из одного из одиннадцати городов, построенных на туманной Венере. Но где ж это видано, всего одиннадцать городов? И вряд ли наберется хотя бы пятьдесят миллионов человек на всю планету — меньше, чем живет всего в одной констелляции, состоящей из 50 монад… На Венере — совсем иное мироустройство. Этот Гортман, рассказывал Джеффри, на Земле побывал буквально повсюду, задавал вопросы и удивлялся. Не осуждал. Пожил и в монадах, и с фермерами в коммунах. Что бы сказал сейчас тот программист, останься он один на один со всей мощью монады пред лицом вечности, взирающей на тебя из космической пустоты, затягивающей в глухую воронку, шепчущей… всякое: “Джар-р-р-р-р-р-ред… Иди сюда, Джей… Запрыгни в лифт и выйди наружу, на крышу, отключи силовые поля. Раскинь скорее руки, позволь потокам воздуха тебя подхватить, лети прочь… Будь свободен, как птица…” Как птица… Как птица… Где-то в мире они наверняка еще есть. Люди шепчутся временами, что стаи этих существ, — небольших, покрытых черными перьями, с острыми клювами и лапами, усеянными кривыми когтями, носятся где-то меж монад, на высоте 200-300 этажей, может быть, ниже, но точно не выше… Иногда они расшибаются насмерть, врезаясь на полной скорости в стены — зеркальные с той стороны, отражающие синее-синее, чистое небо. Раскинь скорее руки в стороны и лети… Как только найдется безумец, что отключит на крыше монады силовые поля, исчезнет в ту же секунду. Потому что на такой высоте свирепствует ураганный ветер. Он подхватит тебя и все, что окажется рядом, подхватит, закружит, швырнет за ограждение, которое возведено не для защиты, конечно. Оно всего-то лишь обозначает границу, за которой ждет — прыжок в бездну. Однажды, может быть, Джаред пойдет туда ночью. Не отключать защиту, нет, только лишь посмотреть. Прочувствовать, каково это, когда ледяное пространство смыкается коконом и отрезает весь внешний мир, и ты остаешься бесполезной, беспомощной, смертной, никчемной букашкой… И если все же сорвешься, что ждет тебя с той стороны? Размажет тебя о стеклянную стену или ты, исхлестанный ветром, с полопавшимися сосудами и вытекшими глазами, спустя много-много минут рухнешь вниз, чтобы разбиться о твердую землю. И мокрого пятна не останется. Джей, Джей, Джей… Иди сюда Джей… Зовет его ветер тем именем, что только его — и совсем не его. Тем прозвищем, что одно — на двоих. Набором букв по первой — из двух разных имен. Таких непохожих, таких теперь неделимых. Ох, Дженсен… Ты спишь сейчас, Джей? Или занят тем, за что я заочно тебя уже ненавижу?... Джей Падалеки переворачивается набок, лицом укладывается — вплотную к стене. Делая полной иллюзию того, что лежит на самом краю пустоты, на волосок от падения в бездну. Все всматривается в темные силуэты монад, пытаясь разглядеть хоть в одной, хотя бы на одном уровне тусклые искорки света, редкие вспышки, которые бы ему показали — эй, ты совсем не один. Там тоже кто-то не спит, там тоже кто-то думает о вечном и смысле, там тоже кто-то тихо сходит с ума. Ничего. Лишь ветер — сокрушительный и неощутимый отсюда, из безопасного брюха монады, лупит в монолитные стены снаружи, толкает изо всех сил, пытается уронить, сломить нерушимую махину, уложить ее набок, заставить встать на колени… Не замечает, как засыпает. А утром, когда солнце касается лучами верхних этажей и тепло гладит его по лицу, Джаред просыпается от того, что чихает. Он садится — его вчерашний наряд весь измят, а тело ломит от долгого лежания на твердом полу. Ковер под ним, конечно, пытался стать максимально мягким и сгладить последствия, но все же он — не кровать. Дети по очереди высовывают из спальни свои любопытные маленькие носы. Джаред грозит им пальцем и заговорщицки прикладывает его же к губам, изображая заговор молчания. Малышня прыгает и почти визжит от восторга. Это надо же! Настоящая тайна! Только их приключение. Джаред встает и возвращает окну полную прозрачность — ночью это все же не удалось до конца, он справился где-то на половину. “Интересно, что скажет Дженсен на это? Похвалит? Назовет дураком? Подскажет, что сделал неправильно? Предложит лучший выход на следующий раз?” — всплывают в голове попеременно вопросы. Это странно, но с приходом нового дня мысли об инженере Эклсе не отдают безнадегой, не вызывают приступов агарофобии, не рождают уверенность в тщетности бытия и ничтожности человека в гигантской вселенной… Совсем ничего. Только легкую щекотку в животе и призрачный зуд в кончиках пальцах. Только желание немедленно встать и куда-то бежать. Хватит сидеть на заднице, Падалеки, у тебя же куча не сделанных дел! Он врывается в спальню, по дороге сдирая рубаху и мятый пиджак. Сонная Жен поднимается из подушек, моргая. Чарлик спит рядом, отклячив голую задницу и свесив ногу с кровати, коей он занимает две трети, раскинувшись почти поперек. — Джаред? Ты только вернулся от Джеффри? — она близоруко щурится. Наверное, надо отправить ее на коррекцию зрения. Если он не забудет. — Была сложная ночь, дорогая. Ты спи, еще рано. Я сам запрограммирую завтрак детям и Чарли, — Чарли, разобрав свое имя, протестующе стонет и пытается залезть под подушку. Джаред дергает его за ногу и наполовину стаскивает с постели перед тем, как скрыться в душе. В конце концов, Кэйпен — человек Пиледжи, и тот не поймет, если Джаред оставит того дрыхнуть в собственной спальне вместо того, чтобы выставить на работу. Сотрудник верхнего этажа — не значит раздолбай или бездельник. Тунеядство – губительно, как и пренебрежение своими обязанностями. Это то, о чем всегда говорит старик Митч. — Я мог бы поспать еще с полчаса, — стонет Чарли. — Падалеки, имей совесть, твоя жена меня всего укатала. Я же с лестницы упаду и сверну себе шею. — Ничего, — отзывается безжалостно он и включает ультразвуковой душ. — Выпьешь кофе в кабинете у Митча. Сегодня — важное совещание. Помнишь? — Ох, действительно… Столько надо еще подготовить, — Чарли кубарем скатывается с платформы и мечется по комнате в поисках штанов и белья. Женевьев помогать не спешит, она уже спит и останется в кровати до полудня, не меньше. Хорошо, что кроме роботов, есть еще Линдси из квартиры напротив. Джаред заглянет к ней перед тем, как уйти, и заплатит, чтобы приглядела за малышней — те должны съесть все на завтрак, а потом, после утренней молитвы, отправиться в школу и ясли. — Джаред, прости, я тебя не дождусь. Надо успеть домой, чтобы переодеться, — орет Чарли с порога, вряд ли ему нужен какой-то ответ. Джаред жмурится, нанося на волосы очищающий состав, напевает мелодию, которую прежде ни разу не слышал…