Дисгармония: от божественного до человечного

༺༻

      И снова они молча садятся в машину, старательно делают вид, что они не «вместе» и не «рядом». Сломанная кость срастётся, если её не трогать – криво, болезненно, неправильно – но срастётся. Если разбить красивое и дорогое блюдце, бросив его в дальний угол – оно не склеится само по себе.       Как и напряжение между ними не решится, если умалчивать о проблеме…              Избегание проблем – круто, эскапизм – ещё лучше. Воскресенье не отрицает, а вполне поддерживает избегание чего бы то ни было и в любой форме. Он собственными руками погрузил Пенаконию в сон Эны, чтобы люди имели возможность качественно сбежать от проблем в реальности.              Но… Но ему нельзя. Конкретно ему, одному единственному – нельзя. Авантюрин откладывает вечер откровений, и Воскресенье не может принудить его к этому. Поэтому терпит и терзает самого себя этим ожиданием.       То есть, технически он может заставить его заговорить, может залезть в голову и выпотрошить все мысли до одной. Воскресенье может всё, потому что за головой у него гало, а за ушами висят крылья. Воскресенье может всё, но не будет, потому что теперь он начинает жить заново, а в новой жизни нарушать чужие границы нельзя. Нужно быть честным и терпимым даже к директорам Корпорации.       И Воскресенье, на самом деле, очень хорош в терпимости.              «– Будь с ним помягче – ласково просит Топаз, вкладывая в ладонь Авантюрина ключи от собственной квартиры, – У каждого есть грешок за спиной. Не дуться же друг на друга до скончания дней? В конце концов, вы теперь коллеги.              Авантюрин смотрит на неё, будто жалостливый щенок, поджимает губы и отводит взгляд.              Иногда тяжесть в груди не убрать простой просьбой. И извинениями тоже не помочь. Авантюрин сам до конца не сумел понять, какие чувства испытывает: страх, ужас, ненависть, тоску или стыд. Казалось, то было просто громко кричащим комком связанных чувств, разрывающим барабанные перепонки до крови.       Авантюрин боится Воскресенье, но пытается убедить себя в том, что боятся его должен сам Воскресенье.              – Я постараюсь, – сейчас он лжёт, но выполнить просьбу Топаз хотелось.              Авантюрин верит ей, верит её вере в Воскресенье, взявшейся непонятно откуда, но не верит ему самому. В любом случае, сейчас они друзьями быть не должны. Сейчас Авантюрин начальник, а Воскресенье – подчинённый. У них исключительно рабочие отношения.              Точка.»              Авантюрин уважает Топаз больше, чем не терпит Воскресенье. Поэтому слушаться он будет её.              – Заедем в один бутик по дороге в офис. Всё-таки в моей домашней одежде на рабочем месте не появляются, – Авантюрин глушит желание съязвить, натягивает улыбку пошире и старается любезничать.              Воскресенье поперхнулся воздухом. Только сейчас он вспомнил, что вышел из дома в том, что ему вчера дала Топаз: домашней одежде Авантюрина. Он ещё отметил приятный запах кондиционера, точно...              Краткий кивок, внешне Воскресенье абсолютно спокоен, но внутри у него проходит пустая дрожь, будто от резкого перепада температуры.       И снова ему стыдно за свое положение. Всем известно, что Воскресенье не имеет за спиной ничего. Авантюрин знает, что будет тратить свои деньги, а Воскресенье знает, что не сможет дать ничего взамен...              Вздох. Пусть будет так. Пора научиться принимать все испытания судьбы, даже если они представляют собой поход по магазинам с представителем Каменных Сердец.              И прямо сейчас желание забраться Авантюрину в голову блеснуло ярким огнём...              Нельзя. Нельзя вторгаться в чужое сознание. Особенно в сознание Авантюрина, потому что однажды это уже испортило их отношения... Но так хочется, на самом деле... Хочется узнать, какие мысли гложут его, как Воскресенье может помочь и как стоит извиниться… Соблазн так велик, что едва удаётся держать себя в руках.              Воскресенье поджимает губы, чуть отворачивает голову, но видит в зеркале, как Авантюрин сжимает руль машины сильнее. Нервничает...              Эта ситуация морально истощает их обоих, но Авантюрин выбрал избегание. Он делает музыку погромче, будто она сможет заглушить мысли, давит на газ и мчится по проезжей части, потому что таскать Воскресенье за собой по Корпорации – одно, а ехать с ним наедине и в тишине, боясь, что в случайную минуту он задаст какой-нибудь вопрос – другое. Тревога наживую разрезает грудь в попытках добраться до сердца...              Пир-Пойнт никогда не казался городом тревог, но сейчас каждый пейзаж города не кажется таким ярким и жизнерадостным. Теперь, когда Воскресенье сидит рядом, город будто покрылся вуалью превосходства Шипе, был поглощён в пузырь сладких снов, стоящих поперёк горла. Выточенные из белого камня музеи цепляют взгляд, каждый магазин с блещущими красками вывесками, каждый одиноко идущий человек – всё они кажутся серыми, тусклыми…              – Приехали, – сообщает Авантюрин, паркуясь около небольшого двухэтажного здания, выделяющегося среди остальных.              Оно было будто из прошлого века. Нет, не в плохом смысле – наоборот, ярко демонстрировало всю красоту культуры прошлых лет: вымощенные дорожки из камня, светлые колонны и акцентные окна: декоративные панели с орнаментом, кронштейны под карнизами, выполненные точно не на современный лад, но почему-то так притягивающие взгляд.              И... Воскресенью очень интересно, почему Авантюрин выбрал именно это место. Он бы спросил, не будь между ними этой необъяснимой, натянутой тетивы, готовой лопнуть в любой момент.              На этой улице было пусто, видимо – не особо популярный район. Они проходят ко входу, Воскресенье заглядывает в окна, не скрывая любопытства. Авантюрин аккуратно касается вырезанной из дерева ручки, тянет на себя и проходит. Сверху звенит колокольчик, сообщающий о визите гостя.              Из-за кассы выходит молодая женщина в строгой блузке. Такой же строгой, как и всё внутри: идеально выглаженные официальные костюмы и блузки висят на рейлах, а потолочные светильники отражаются от начисто вымытого пола. Казалось, сейчас им точно предложат надеть бахилы или тапочки, чтобы не запачкать труды уборщицы.              От величественного здания в стиле прошлого тысячелетия осталась одна лишь обёртка, внутри всё было по всем стандартам Пир-Пойнта – дорого и современно. Даже фоновая музыка играет, и та новая.              – Доброе утро, чем я могу быть полезна? Господин Авантюрин. Рады видеть Вас снова, – вежливо приветствует их консультант, и, судя по тому, что она сказала, Авантюрин здесь частый гость.              – Рад снова заглянуть к вам, – любезничает Авантюрин, сияя улыбкой. Он оглядывает стеллажи, потирая ладони, – Нам бы подобрать что-нибудь этому молодому человеку.              Стыд. Неловкость. Унижение. Воскресенье испытывает все эти чувства на себе прямо сейчас, а ведь ему даже не за кого зацепиться. И показывать свои переживания тоже нельзя. Остаётся лишь терпеть – всё, как он умеет. Однако, такое Воскресенье терпеть не любит.              – Конечно, с удовольствием, – сложила ладони на уровни груди женщина, хлопая зелёными глазами.              Она выглядела так, будто быть консультантом в дорогом бутике – её призвание. Ни одного изъяна на лице, аккуратно собранные в пучок волосы и едва отдающий цветом бальзам на губах, белоснежная блузка на плечах, строгая юбка-карандаш и каблук не выше семи сантиметров. Её речь поставлена, она знает постоянных клиентов и наверняка обслужит на высшем уровне.       Воскресенье привык к такому, но не перестаёт подмечать приятные мелочи...              – Есть пожелания к цвету, фасону? Может, нужен костюм на какое-то мероприятие? – уточняет она детали, а Авантюрин лишь отмахивается рукой:       – Нет....              «– Ну же, не стесняйся, – дуется Топаз, когда Какаваша мнётся на пороге бутика.              Он стоит в потёртой рубашке и первых найденных у Топаз дома брюках. Вымытый в ванной, но не отмытый от крови и грязи, что въелись под кожу.              Теперь он не Какаваша, ему подарили новое имя и вложили опорный камень в ладонь. Теперь он «Авантюрин», а Авантюрину не гоже расхаживать в мятых рубахах.              – Добрый день, девушка! Знаете, нам бы подобрать что-нибудь для него, – уверенно заявляет Топаз, проходя в торговый зал и указывая на молчаливого парнишу у входа.              Девушка с зелёными глазами и идеально собранным пучком на голове показывается из-за кассы и приветствует Топаз, заглядываясь на Какавашу.              Это было много лет назад, но именно в этом бутике всё изменилось навсегда. Именно в этом бутике Какаваша впервые прочувствовал на себе дорогую жизнь.              – И давайте что-то подороже, из новой коллекции! – Топаз тянет того за руку на себя и показывает консультанту…              Час тогда прошёл за секунду, Какаваша примерял разные смокинги, и каждый новый был краше предыдущего; Топаз смотрела на него с горящими глазами – так, будто его рабского прошлого не существовало вовсе.       Потому что Алмаз придерживается такой политики, а Топаз – его верная последовательница.              У сотрудника отдела стратегических инвестиций нет прошлого. Есть только настоящее, в котором он приложит все усилия, и будущее, в котором он уже достиг успеха.              Цвет тёмного изумруда идеально подходит к лицу, особенно при тёплом освещении в примерочной. Какаваша смотрит на своё отражение, от его взгляда не ускользает ни одна складочка, ни одна лента или цепочка, которыми украшен был пиджак. Под ним – шёлковая блузка чёрного цвета с вырезом на груди. Такие непривычные вещи... Дорогие и красивые – не грязные и дырявые обноски, а самая настоящая одежда для человека высокого статуса.              Топаз подходит сзади, с разрешения отодвигает шторку примерочной и оглядывает Какавашу полностью. Она не скрывает улыбку – ей действительно нравится, как он выглядит. Гордость разгоняется кровью по телу, когда Топаз думает о том, какой этап начинается в жизни Корпорации; нет, она ещё не знала наверняка, как сложится будущее, но фантазии всегда грели душу.              Топаз касается его плеча, глядя в глаза через зеркало напротив:       – Авантюрину очень идёт этот костюм.              Авантюрину. Не Какаваше. Это имя в прошлом, потому что говорит о боли, а Авантюрин – маскот успеха, хитрости и роскоши...              И этот костюм до сих пор висит в шкафу Авантюрина, дожидаясь своего часа. Своего особенного часа.»              – Нет, знаете... – задумался Авантюрин над своими словами, когда перед глазами аккуратно прошлась рябь воспоминаний о том самом первом дне, когда он стал Авантюрином по-настоящему, – Можно я попробую подобрать?              Простой акт уважения к Елене; к тому, какое влияние она оказала на Авантюрина.              Женщина послушно кивает, но не уходит; убирает руку за спину и небольшими шажками проходит к стеллажам в центре зала.              – Господин Авантюрин, здесь расположены модели из новой коллекции Лары Кагельверд, – отмечает консультант, снимая с рейла один образец и демонстрируя Авантюрину, – Неделю назад прошёл показ на одной из планет Эпсилона, поэтому партия костюмов мало распространена.              Эпсилон… Воскресенье поджимает губы. Зарянка жила какое-то время на Эпсилоне и рассказывала о жизни там. Вторая Пенакония, разве что делающая больший акцент на прибыль: планета празднеств, торговли и тщеславия, бесконечный фестиваль красок и лжи…       Но ведь на Пенаконии тоже была ложь.       «Во благо» – ответит Воскресенье, и почти будет прав… Смотря кто будет рассматривать эту ситуацию, как «благо». А на Эпсилоне, без каких-либо сомнений, ложь была грязная, окутывающая планеты липким слоем чёрной слизи. Пир-Пойнт, на удивление, стал золотой серединой в этом случае…              Авантюрин кивает головой, создавая вид активного слушателя, а Воскресенье отмалчивается в стороне...              – В интервью Лара рассказывала, что при пошиве первого образца вдохновлялась историей, произошедшей с её сестрой: она попала в страшную автокатастрофу и врачи боролись за её жизнь. К сожалению, прогнозы были очень плохими. Цветы, которые Лара принесла ей в госпиталь, завяли, но не рассыпались. Ларе казалось, что воздух настолько сильно пропитался смертью и был тяжёлым, что даже лепесток цветка не мог упасть...              Она говорила так, будто рассказывает не историю создания линии одежды, а настоящий роман с плохим концом.       Воскресенье заинтересовался историей, выступил на шаг вперёд и с горящими от восхищения глазами продолжил слушать, но уже на одном уровне с Авантюрином.              – ... Все потеряли какую-либо надежду, но Лара продолжала навещать сестру. И вот, в день, когда врачи, удивлённые показателями анализов, обрадовали Лару новостями о том, что её сестра идёт на поправку – цветы рассыпались по тумбе. Все лепестки до единого опали со стебля. Лара всегда была меланхоличной и любила фантазировать. Ей показалось, что цветы вытягивали всю негативную энергию из её сестры, поэтому и не давали себе слабости опасть. Когда они справились со своей задачей – рассыпались.              Концовка романа оказалась счастливой раз сестра выжила. Но сложный для идентификации осадок остался, Воскресенье захлопал ресницами, от такой истории у него намокли глаза. Он прячет их за крыльями, но не отворачивается.              – Лара посчитала, что увядшие, но держащиеся в соцветии цветы – символ очищения; то, после чего придёт нечто хорошее. Как символ новой жизни, начала после конца. Именно поэтому на моделях присутствуют небольшие нашивки в виде увядших цветов. Ею были использованы грязные и «сухие» цвета, чтобы передать настроение в точности. Помимо этого, пусть модели и представлены в тёмных оттенках, чёрного среди них нет. Это говорит о борьбе и несмирении, – наконец, закончила консультант.              – Я восхищён, – признаётся Воскресенье, укладывая ладонь на грудь и склоняя голову.              Пусть сейчас он стоит в самой простой одежде, но его аристократичные манеры никуда не делись. Казалось, их вживили под кожу, и Воскресенье скорее забудет своё имя, но никогда не перестанет вести себя, как человек высшей прослойки.       Гофер постарался…              – Эта история показалась мне печальной, но в этой печали сокрыта красота… – воодушевлённо проговаривает он, искренне улыбаясь, – Скажите, а часто дизайнеры вдохновляются чем-то подобным?              Женщина меняется во взгляде; казалось, у неё впервые за долгое время спросили о чём-то подобном. Она выпрямила спину, улыбнулась шире и растерянно стала указывать руками в сторону ещё одного стеллажа.       Авантюрин лишь устало вздохнул. На его лице нечитаемые эмоции, но он определённо не зол.              – Знаете, достаточно часто! Альтернативные дизайнеры очень любят делиться закладываемым смыслом. Например, совсем недавно мы получили партию блузок от Сабрины Веверс: она родом с Мелустанина-              – О! Там, кажется, Идрила вознеслась? – спрашивает Авантюрин, снимая с рейла тремпель с приглянувшимся ему костюмом тёмно-серого, почти чёрного цвета.              – Верно! Сабрина писала с Анны Дюрей портреты, пока та не вознеслась. Ностальгия по прошлому вдохновила её на создание удлинённых блузок из нежной ткани, коллекция отличается обилием лент и волнообразных воротников… Я могу показать вам, – произносит женщина, начиная перебирать висящие на рейле блузки.              А Авантюрин времени не теряет: прислоняет пиджак к спине Воскресенья, примеряя по длине рукава. Тот, почувствовав касание, испуганно дёрнулся, но не обернулся. Наоборот – замер, пока Авантюрин шуршит у него за спиной.       Уж больно ему приглянулась эта модель… И тёмно-серый, по его скромному мнению, очень идёт Воскресенью. Разумеется, всё это – простое желание, чтобы каждый сотрудник выглядел презентабельно. Эта история про цветы откликнулась где-то под сердцем вместе с образом Воскресенья. Ну... или просто Авантюрин слишком слаб перед влиянием Топаз, чтобы паясничать и показывать характер Воскресенью, к которому она попросила обращаться помягче.              – Примерь, – командует Авантюрин, укладывая своему подчинённому в руки то, что только что прикладывал к его спине, – Примерочная прямо и налево.              Воскресенье слушается, покорно идёт, куда указали, пусть и чувствует себя невероятно дискомфортно из-за стеснения в финансах. Своих, естественно – если быть точнее: их полного отсутствия. У Авантюрина, он уверен, денег хватит на содержание ещё нескольких поколений вперёд.              В примерочной тихо, спокойно. Воскресенье смотрит на своё отражение, но не может поверить, что перед зеркалом стоит он сам. Тот, который руководил целой планетой, который погрузил её в вечный сон, и который больше всего боялся оказаться в подобном положении.       Казалось, он будто откатился на десяток лет назад, когда был ещё неуверенным мальчишкой, с одним единственным желанием – объесться сладостями и прогулять уроки пения.       Удивительно, что так много событий произошло за такой небольшой срок, но что-то должно оставаться неизменным: с первой зарплаты Воскресенье обязательно купит себе самого вкусного шоколада...              Но не о шоколаде сейчас нужно думать, а о костюме в руках. Вздох. Воскресенье переодевается: стягивает то, что дала ему вчера Топаз, приглядывается к костюму в руках и неторопливо натягивает на себя, поправляя каждую складку и торчащий уголок.       Но чего-то конкретного не хватает. Конечно, костюм лежит хорошо и на голое тело, но чувство стыда никуда не подевалось. Воскресенье определённо ощущал себя голым прямо сейчас.              – Возьми, – прозвучало откуда-то сзади, и в аккуратную щель между шторой и стенкой Авантюрин протянул белую блузку. Похожую как раз на ту, о которой рассказывала консультант.              Сердце почему-то забилось быстрее. Нет, не так, что с каждым стуком вот-вот вылетало из груди – просто чуть быстрее, будто Воскресенье пробежал метров сто в длинном пальто. Он предпочитает проигнорировать это чувство, лишь поскорее надевает блузку и вновь поднимает взгляд на своё отражение.              Это не похоже на его костюм главы клана Дубов. Теперь он больше походит на сценического партнёра Зарянки: атласная блузка с подвязанными у шеи лентами льётся по телу, подобно молоку, удлинённый пиджак сидит на плечах, а брюки выглядят так, будто их шили персонально по меркам Воскресенья.              Рефлекторно он распахивает шторку примерочной и предстаёт перед ожидавшими его консультантом и Авантюрином, порядком заскучавшем и оперевшимся о колонну.              Но стоило ему увидеть Воскресенье, как огонь заиграл в глазах. Авантюрин делает пару уверенных шагов к нему и разглядывает получившуюся комбинацию.       Он крутит пальцем в воздухе, намекая самому Воскресенью покружится и показать вид со спины.              – О, можно глянуть? – спрашивает консультант, но, не дожидаясь ответа, присаживается на одно колено и тянется поправлять складки на уровне талии.              – Вам тоже кажется, что здесь надо ушить? – поддерживает беседу Авантюрин.              – Да, буквально сантиметр убрать!              – Отлично, сделаете сейчас? Я доплачу.              – Нет-нет, не стоит, – отмахнулась женщина, – Я быстро подошью и отдам вам костюм.              Воскресенье зашторился и принялся переодеваться, но никак не мог отвести взгляд от отражения своего тела. Он будто старался убедить себя, что тот галовианец в отражении – натягивающий на себя какие-то домашние тряпки самого Авантюрина Хитрости из Десяти Каменных Сердец – есть тот самый, кто стоял во главе планеты празднеств; тот, который волен пользоваться силой великой Треликой; тот, кто никогда ещё не жил настолько приземлённые дни.       Настроение на Пир-Пойнте определённо другое. Воскресенье ошибался, когда думал, что эта планета хотя бы малость будет похожа на Пенаконию.       Неважно, где он родился, важно – где вырос и стал необходимым; где повзрослел и что полюбил…              – Вот, возьмите, – передаёт Воскресенье сложенные вещи консультанту, а та ловко их перехватывает и спешит в рабочую зону, оборудованную столом со швейной машинкой и большим количеством принадлежностей, которые Воскресенье даже не может вообразить, как нужно применять.              Они наедине. Снова. Снова молчат рядом друг с другом и не осмеливаются заглянуть в глаза. И Воскресенье обычно был тем, кто наставляет заблудших, но сейчас заблудшие – он и Авантюрин, и рука сверху не может навести Порядок между ними.              Авантюрин делает вид, будто напряжения между ними не существует: отходит к ближайшим стеллажам и бездумно перебирает что-то, даже выбирает пару понравившихся вещей и несёт их к той женщине:       – У вас есть мои мерки, да? Вот эти модельки заинтересовали, отправите их как обычно на мой адрес? – доносится с другой стороны зала.              А дальше всё как в тумане: Воскресенью выносят подшитый костюм, просят переодеться ещё раз, и теперь он вновь смотрит на себя, не осознавая произошедшее. Оглядывается на Авантюрина, пепелит взглядом его отражение, пока тот показательно не отворачивается.       Потом Авантюрин шуршит наличными на кассе, Воскресенье разглядывает украшения на ветрине, и всё кажется таким нереальным.              Всё слишком живое, чтобы быть настоящим. На Пенаконии такого не бывает. Воскресенье просто не привык к такой обстановке…              Они прощаются с той миловидной женщиной, выходят к парковке и возвращаются в машину. Авантюрин хлопает дверью и крепко сжимает руль, нервно втягивая воздух сквозь едва приоткрытые губы.              Паритет? Нет, его не будет.              Никогда.              Потому что они изначально неравны. Авантюрин нервничает, ведь весы между ними никак не могут найти баланс – по его мнению, естественно.       Авантюрин выше, потому что занимается высокую должность, и вообще! Госпожа Яшма не противится похвалы в его сторону.       Воскресенье же – всего лишь глава Пенаконии. К тому же бывший. Ему вообще далеко до Авантюрина...       Единственное, Воскресенье – галовианец. Раса, рождённая под солнцем, в отличии от Авантюрина – жалкого сигонийца. И один лишь этот факт заставляет всё внутри сжаться до невозможных размеров. Каждый на Пир-Пойнте – самый простой человек, но Воскресенье выделяется из толпы. Он не говорит плохих слов Авантюрину, но тот точно чувствуется это превосходство, втаптывающее его в грязь.              Авантюрин хочет верить в своё превосходство. Посмотрите на него, он купил дорогие тряпочки доходяге из Семьи!       Но когда в полуметре от него сидит утончённый, не имеющий ни одного изъяна галовианец с крыльями за ушами и нимбом за макушкой, в дизайнерском костюме и пользующийся доверием Алмаза – Авантюрин чувствует себя как никогда низко.       Его будто окунули в нищенское прошлое, раздели перед богатым торговцем или ошпарили кипятком. Что-то между ненавистью, завистью и стыдом за собственные чувства. Стыдом перед Топаз, виной, что не получается оправдать её ожидания...       Совестно…              – Держи, – Авантюрин оборачивается в сторону заднего пассажирского и достаёт аккуратную сумку чёрного цвета, после чего протягивает её Воскресенью. Биение сердца отдаёт в уши, но Авантюрин старается игнорировать это.              Воскресенье удивлённо наблюдает, но расстёгивает молнию: кожаный кошелёк, и белая коробка. Он хлопает глазами; понимает, что это, но не может удержаться от вопроса:       – Это...?              – Открой, – Авантюрин даже не поворачивает головы, заводит машину и смотрит вперёд.              Руки тянутся к коробке, Воскресенье аккуратно раскрывает её и видит новый телефон, упакованный в заводскую плёнку. Под ним лежал аккуратный записной листок с именами и цифрами.              – Наши с Топаз и Яшмой номера. Пригодятся, – комментирует Авантюрин.              Следом Воскресенье берёт в руки кошелёк, переглядывается с Авантюрином и чувствует что-то странное. Ну, то есть вполне естественное чувство рядом с госпожой Яшмой – сильное ощущение себя должным, но не перед Авантюрином же ему считать в уме проценты…       Банкнотами забиты складки кошелька, Воскресенье резко поднимает взгляд на Авантюрина, вскинув брови, после захлопывает кошелёк и укладывает обратно в сумку, теперь уже глядя на того с непониманием.              – Что? – едва ли размыкая губы, спрашивает он, – Человек не может жить без денег. По крайней мере на Пир-Пойнте. Яшма распорядилась выдать тебе аванс.              – Если это аванс, то какая будет полная зарплата? Здесь слишком много для того, кто ещё даже не приступил к рабочим обязанностям.              – Ну, здесь чуть больше. С твоей зарплаты будут вычитаться проценты за эту сумму какое-то время.              Воскресенье не удивлён, что Корпорация и сейчас намудрила что-то с процентами. Очень уж любят они пересчитывать копейки. Каждому дадут в долг, каждого обдерут до последней нитки.       И это потенциальные монополизаторы всей торговли во вселенной?              Воскресенье усмехается.              «Вот, значит, как...»              – Вы делаете меня должником Корпорации? Потом эти проценты умножатся и я не смогу расплатиться за всю жизнь? – спрашивает Воскресенье, уже предвидя ответ. На его лице, исполненном печалью прямо сейчас, подрагивают уголки губ.              – Нет, – отрицает его домыслы Авантюрин, – Ты ничего не будешь должен сверху. Так многие начинали...              Авантюрин сам, например. Но он пока не готов раскрывать подробности своего продвижения по карьере.       Сейчас он лишь заводит машину и давит на газ, потому что работа не ждёт, и госпожа Яшма очень хочет увидеть Воскресенье сегодня.       

༺༻

      Они проходят по этому долгому и тёмному коридору снова, слышат приглушённый офисный гул через закрытые двери и уверенно направляются к кабинету, из которого вчера впервые выбрались вместе.              – Доброе утро, госпожа Яшма, – любезничает Авантюрин и обращается к ней с уважением, распахивая дверь и широкой поступью проходя в кабинет.              Яшма сидела в своём кресле спиной ко входу, аккуратно покачиваясь из стороны в сторону. В её кабинете всегда такая умиротворённая обстановка, когда она одна. Никакого шума от Авантюрина или Топаз, Обсидиан не заливается смехом, рассказывая какие-то сплетни со всех отделов… Услышав гостей, она плавно развернулась и поприветствовала их легким движением руки. Яшма делает последний глоток кофе из бумажного стаканчика и выбрасывает его в мусорное ведро под столом, складывает на столешнице руки и внимательно смотрит на гостей.              – Как просили, я доставил Воскресенье к Вам сразу, как только мы прибыли в офис, – игриво проговаривает Авантюрин, руками указывая на своего подопечного.              Воскресенье воспринимает это как указ пройти вперёд. Самую малость поправляет выбившийся рукав блузки и выпрямляет спину, впритык подойдя к столу.       Перед Яшмой всё внутри сжимается, будто кто-то толкнул его на дно реки, и толща воды сдавливает инородное тело. Они столкнулись взглядом, и Воскресенье пытается проанализировать, о чём он может сигнализировать. Госпожа Яшма всегда играет глазами, они говорят даже больше, чем её губы… Но прямо сейчас Воскресенье бессилен.              – Вы что-то хотели от меня? – едва слышно произносит он.              Яшма, сощурив глаза, смотрит на него оценивающим взглядом, будто её больше волновал не Воскресенье, а то, во что Авантюрин его одел.              – Ну-ка, наклонись поближе, – просит Яшма и тянет руку вперёд. Воскресенье в ступоре, хлопает глазами и сводит брови над переносицей, – Ты меня вообще слушаешь?              По спине прошлись разрядом тока, Воскресенье оглядывается на Авантюрина и наклоняется, как просит Яшма, а та в свою очередь цепляет его за ленту блузки, подвязанную на шее, и тянет на себя, заставляя пошатнуться.       Авантюрин чувствует некоторый дискомфорт, делает пару шагов вперёд и касается плеча Воскресенья, желая отодвинуть его от Яшмы.              – Где вы это взяли? – спрашивает она, и Воскресенье, если честно, не понимает, о чём она. О нём самом? О цвете блузки? О фасоне? Он одет как-то не по стандартам Корпорации?       Хотя, глядя на их с Авантюрином наряды, и не скажешь, что здесь есть стандарты. Так что же не так?              Авантюрин сжимает пальцы на плече Воскресенья, оттягивая его назад. Лента чуть сбилась, аккуратный бант развязался в руках Яшмы; Авантюрин поджимает губы и аккуратно поправляет его, приводя вид Воскресенья в порядок.       – Немного не понял, к чему вопрос… – натянув улыбку, отвечает Авантюрин, вставая впереди своего подчинённого.              – Эта коллекция! – восхищённо заявляет Яшма, – Она вышла около месяца, но я нигде не могла найти её. Я вижу, что это оригинал. Где вы их взяли? – восторгу нет предела. Казалось, Яшма сейчас соскочит с места и, обойдя стол, начнёт разглядывать каждую складку на блузке… Если не стянет её прямо с Воскресенья.              После наступает секундное молчание. Авантюрин и Воскресенье переглядываются, а на их лицах видна попытка сдержать смех, которая не обвенчалась успехом. Напряжение снимает за мгновение, когда звонкий смех Воскресенья заполонил кабинет; он опирается на Авантюрина, запрокидывая голову и пытаясь взять себя в руки. Плечи подрагивают, Воскресенье, кажется, вот-вот пустит слезу, и сейчас переглядываются уже Яшма с Авантюрином.              Взгляд короткий, говорящий, оканчивающийся кивком. Они поняли друг друга. Поняли, что именно с этого момента Воскресенье не боится показаться настоящим, а не таким, каким воспитала его Семья.              По крайней мере, певчие не смеются так, будто сейчас рухнут на пол и схватятся за живот…              – Прошу… – Воскресенье сдерживает смешок, укладывая ладонь на грудь, – Прошу прощения.              Авантюрин смотрит на него и невольно улыбается. Тоже по-настоящему. Какое облегчение он испытал, когда осознал, что рядом с ним не тот страшный и возвышающийся кукловод, в личном распоряжении которого вся Пенакония, а самый простой человек, которого способна рассмешить госпожа Яшма, возмущённая тем, что Воскресенье получил одежду из новой коллекции раньше, чем она.       Ну, то есть Авантюрин до сих пор не может разобраться в своём отношении к Воскресенью. Конкретно в этот самый момент Авантюрин не чувствует к нему ту неприязнь, что поразила его в машине.              – Хорошо, произошло небольшое недопонимание… Перейдём к тому, почему Вы нас вызвали?              – Нет, Авантюрин, я хочу знать, где вы достали эту блузку! – не унимается Яшма, а когда Авантюрин посмел перевести тему, она аж подпрыгнула со своего кресла, наклоняясь вперёд.              Авантюрин выставляет ладони перед собой и неловко посмеивается:       – Хорошо, я оставлю Вам адрес. И давайте не будем задерживать друг друга, Воскресенье всё ещё не подписал документы.              – Присядьте, – командует она, и все в миг посерьёзнели, усаживаясь за стол. Эти обитые кожей кресла будто специально сделаны так, чтобы сидящий испытывал дискомфорт и смотрел исключительно на госпожу Яшму.              Только вот Авантюрин расслабленно расположился, откидываясь на спинку и прикрывая глаза ладонью, а Воскресенье, как и в первый день, занимал минимум места. Казалось, что даже его оперённые крылья и гало занимали больше места, чем он сам, аккуратно поджавший ноги. Совершенно не похож на того, кто заливался смехом минуту назад, используя своего нового начальника, как подлокотник…       Всё-таки, к этой компании ещё предстоит привыкнуть.              – Я просто хотела посмотреть на Воскресенье в его первый рабочий де-              Громкий и приближающийся стук каблуков по полу, кто-то очень спешил и даже не удосужился постучать в дверь, прежде чем так нагло вламываться в кабинет. С шумом Топаз вваливается к госпоже Яшме, спотыкаясь и её злосчастный ковёр и чуть ли не падая на входе. Ногой она захлопывает за собой дверь и выдыхает.              – Я вас искала вас. Вас всех! – громко заявляет она, проходя к столу и сбрасывая на него огромную стопку бумаг.              – Милая Елена, а это всё… что? – интересуется Авантюрин, шутливо-брезгливо цепляя кончиками пальцев первый попавшийся лист и поднимая его на уровень своих глаз.              – А это, дорогой мой Авантюрин, документы, с которыми ты должен был разобраться ещё вчера, – запыхавшаяся Топаз сдувает чёлку с глаз и демонстрирует всё свое недовольство, хлопнув ладонью по столу.              – Так! Почему вы все вообще собрались в моём кабинете? – непонимающе обращает внимание на себя Яшма.              – Алмаз сказал, что эти доходяги должны быть у Вас. Он меня сюда и направил. Ну, то есть к Авантюрину. И почему я вообще выполняю роль какой-то секретарши весь день?              Не выдержав, Топаз, пошатываясь, проходит к креслу у окна. Падает на него, будто на просторный диван, и снимает высоченные каблуки, отбрасывая их в сторону.       – Знаете, если бы мне сказали, что весь день я буду бегать по Корпорации, как девочка на побегушках у Алмаза, я бы надела беговые кроссовки, а не восьмисантиметровую шпильку, – жалобно высказывается она, расстёгивая первые пуговицы блузки и расслабляя тело, драматично изображая мёртвую.              Воскресенье напряжён. Слишком быстро меняется обстановка в этом кабинете: сначала подразумевались деловые переговоры, потом Яшма начала капризничать, что Воскресенье одет моднее, чем она, а теперь и Топаз, рухнувшая на кресло и разбросавшая свою обувь вокруг.       Они друзья? Или коллеги? И почему Воскресенье должен находится в эпицентре этого действа? Что они вообще должны сейчас решить?              – Авантюрин! – окликает его Топаз с другой части кабинета.              – Слушаю.              – Среди бумаг есть договор найма, пусть Воскресенье подпишет, – не раскрывая глаз командует Топаз, а Авантюрин в ту же секунду спешит найти указанный ею договор, – найди ещё соглашение о неразглашении информации, срочный трудовой договор и… и… – Топаз щёлкает пальцами, вспоминая, о чём ещё её просил Алмаз, – И устав Корпорации. Алмаз хотел, чтобы Воскресенье с ним на досуге ознакомился.              – Устав!? – удивляется Авантюрин, на его голос поворачивается Воскресенье, – Так там же страниц сто в печатном виде, поэтому ты сюда эту макулатуру приволокла? Алмаз не мог просто ссылку на устав отправить?              – Господин Авантюрин, все жалобы и предложения направляются на рабочую почту специалиста по ликвидации проблемных активов, Алмаза, – отмахивается от него Топаз, отворачиваясь к окну.              Авантюрин давит нервную улыбку, медленно поворачиваясь к столу, заваленному бумагами. Он нашёл среди этого бестолку потраченного количества бумаги необходимые договоры, но постранично разбираться с уставом не намерен: хватает в охапку всё необходимое вместе с Воскресеньем и выбегает из кабинета.              Буквально выбегает, громко хлопая дверью. Грудь заметно вздымается от резких вдохов, а чёлка неаккуратно сбилась в стороны. Авантюрин поправляет эти детали и обращается к Воскресенью:       – Нам нужно будет подписать эти бумаги сегодня. Если Алмаз послал Топаз, чтобы она разобралась с этим, значит дело не ждёт.              Воскресенье кивает несмотря на то, что ребра сжимает странное чувство. Будто сейчас всё не так напряжённо, как вчера. Авантюрин стал мягче, они даже улыбались друг другу… Может, дело в том, что он галовианец? Человеческая раса не может устоять перед ними, вот Авантюрин и перестал обижаться?       Но если бы Авантюрин был столь податливым, что его мог обезвредить каждый первый крылатый житель Пенаконии, пользовался ли доверием Алмаза?              Воскресенье не хочет ломать голову. Он хочет просто поговорить. Но Авантюрин озвучивать мысли ещё не готов, а Воскресенье твёрдо уверен в том, что в чужие головы залезать больше не станет.              – О чём задумался? – голос Авантюрина разрезает эту меморную прослойку, оградившую Воскресенье от реального мира на мгновение, – Ускоряйся, покажу тебе наш отдел. С остальной частью ознакомишься позже.       

༺༻

      Шум офиса, к которому Воскресенье начинает привыкать; яркие лучи солнца, пробивающиеся через большое окно на крыше, бегающие второпях по коридорам секретари… И вот, наконец они доходят: двери разъезжаются в разные стороны, впуская в совершенно незнакомую секцию офиса ещё совсем зелёного Воскресенье.       Что он понимает в устройстве Корпорации? В целом – ничего. С интересом смотрит на клюющих носом в монитор сотрудников и даже представить не может свои обязанности. Особо активные приветствуют своего начальника, остальные – просто разбегаются по своим делам.       Авантюрин ведёт Воскресенье за собой, обходя рабочие столы других сотрудников, пока перед ними не распахиваются двери в роскошно обставленный кабинет.              По убранству можно понять, что это – личное пространство Авантюрина, и вход туда не такой свободный, как в кабинет Яшмы. Шторы совсем не пропускают свет, Воскресенье успел разглядеть обстановку лишь тогда, когда свет из коридора озарил помещение. Стены спрятаны за шкафами, набитыми бумагами и какими-то бутылками – алкоголь, скорее всего. Высокий потолок, с которого свисала неописуемых размеров люстра – Воскресенье уверен, что ею не пользуется, она – простой элемент декора.       Авантюрин проводит его к широкому столу, и это молчание, смешанное с непроглядной темнотой за закрытыми дверьми – заставляет зерно испуга прорасти под кожей до леденящего ужаса. Кто знает, для чего в этом кабинете такая мрачная обстановка?              Воскресенье усаживают в кресло перед столом, а сам Авантюрин располагается на своём, главенствующем, месте.              – Жутко, – неуверенно говорит Воскресенье.              – Жутко? – беззлобно усмехается Авантюрин, отвечая вопросом на вопрос.              – Жутко, – звучит более уверенно.              – А так? – в этот самый момент Авантюрин включает настольную лампу, тускло освещающую поверхность стола, но даже она слегка рябила в глазах.              – Лучше не стало, – раздражённо вздыхает Воскресенье, – Как будто в гробу. В кабинете госпожи Яшмы мне нравилось больше, – он проговаривает это обиженным тоном, а Авантюрин с этого лишь тихо хихикнул в кулак.              Следом на стол он бросает пачку бумаг, которые забрал у Топаз, а эту самую лампу направляет на Воскресенье:       – Подписывай, – абсолютно безэмоциональное произношение, но уголки губ медленно плывут вверх.              Свет слепит глаза, Воскресенье рефлекторно прикрывает их крыльями и дёргано отворачивается, прикрывая лицо руками. На секунду даже показалось, что в ушах зазвенело от такого жеста.              – Хорошо, я понял, – с ноткой недовольства проговаривает Воскресенье, – Твой кабинет спроецирован так для эффективного шантажа, да? – он поворачивается обратно, но крылья от глаз не убирает.              – Имеешь что-то против? Удивительно, что фанатики Гармонии из Семьи противятся шантажа.              Воскресенье молчит, но молчит так, что это говорит больше любых других слов о его неодобрении. Он не понял, как они так быстро сменили настроение диалога. Буквально только что всё ведь было нормально. Авантюрин ощущался так, будто кто-то без конца крутит его циферблат эмоций. И выходит у этого кого-то всё очень плохо.       – Ах, как я мог забыть. Ты же последователь Порядка? Не думаю, что Эна против манипуляций, – из головы никак не выходит момент, как Воскресенье нагло вторгся в разум Авантюрина, вот он и давит на больное.              На своё «больное», потому что Воскресенье пропускает через себя разочарование, которое поразило его за минуту. Только что они смеялись в кабинете госпожи Яшмы, а теперь Авантюрин ведёт себя совершенно иначе, стараясь зацепить Воскресенье за неприятное.       И какой в этом толк? Почему он себя так ведёт?              – Если у тебя два бога – лучше помолись обоим, – Авантюрин разводит руками, пожимает плечами и подталкивает документы на столе в сторону Воскресенья.              А ещё прямо сейчас он осознаёт, что несёт полную чушь, но слова из него вытягивает не он сам, а что-то другое. Что-то другое и почти реальное, никак не способное забыть старую обиду, пусть Авантюрин и пытался послушаться Топаз – быть к Воскресенью терпимее.              – Не понимаю, к чему ты это говоришь.              – Я говорю что-то неправильное? – «Да, я говорю что-то неправильное»              – Ты говоришь что-то глупое, – вздыхает Воскресенье, цепляя пальцами ручку со стола и листая первый договор до места, где нужно оставить подпись.              – Не забывай читать то, что написано мелким шрифтом…              Авантюрин произносит это с язвительной улыбкой на губах, но сам не понимает, почему ведёт себя так обозлённо. Топаз, его дорогая подруга, которой он всецело доверяет, как и доверяет её чуйке относительно людей – провела с ним беседу этим утром, и Авантюрин даже пытался придерживаться её просьбы какое-то время, но эта желчь бесконтрольно всплывает на поверхность.       Воскресенье настолько плох, что не заслуживает уважения? Или Авантюрин настолько обижен? Почему он вообще поднял эту странную тему…              Он хлопнул себя по лбу, а на звук удара Воскресенье опускает крылья с глаз и поднимает голову, спокойным, выжигающим взглядом пепеля Авантюрина, будто вовсе смотрит сквозь него.              Молчание. Пять секунд. Десять…              – Я знаю, что там написано. И знаю, что условия вполне приемлемые, – медленно процеживает он сквозь зубы, ставя свою роспись в конце документа. Топаз назвала его соглашением о неразглашении. С первым покончили.              – Откуда? – непонимающе хлопает ресницами Авантюрин, – Ты же не читал…              – Оттуда, – уходит от ответа Воскресенье, сжимая ручку.              Если между ними снова натянута эта тетива неприязни… Пусть будет так. Воскресенье всё ещё потрясён произошедшем на Пенаконии; его состояние нестабильно, но если Топаз дала надежду на какое бы то ни было принятие его на Пир-Пойнте, то Авантюрин сейчас втоптал в грязь эту надежду своими лакированными туфлями.       Нет, Воскресенье не станет уступать в превосходстве. Потому что та часть его личности, сокрытая за строгим воспитанием Гофера, которую он же и прозвал Ванвиком, всё ещё жила внутри Воскресенья.              Да, певчему Воскресенью, служащему Семье, нельзя быть непокорным. Но теперь он – изгнанник, что по обеим рукам связан контрактами Корпорации.       Он ставит последнюю подпись и откладывает бумаги, сцепляя руки в замок на уровне шеи.              – Загадай пятизначное число.              Авантюрин хмурит брови, но прокручивает в голове какой-нибудь случайный вариант. Естественно, соглашаться на эти игры Воскресенья он не намерен.              – Семьдесят семь тысяч восемьсот тридцать два.              В точку. Авантюрин хлопает по столешнице и подскакивает с места. Воспоминания возвращают его в тот самый день, из-за которого чувство неприязни к величественному главе клана Дубов поселилось в его груди. Он совсем позабыл, что галовианцы умеют читать мысли, и этот факт посеял множество противоречий в его голове.       Воскресенье не утратил способность к чтению мыслей? Он уже знает, что безвольно варится в его голове? Почему он ведёт себя покорно, обладая подобной силой? Что вообще у него на ему?              – Хватит, пройдём до твоего рабочего места, – теперь он смотрит на своего подчинённого сверху вниз, но совершенно не понимает, почему это мнимое чувство превосходства испарилось в воздухе за секунду.              Всё дело в том, что Воскресенье изначально выше? Потому что он чёртов галовианец, да? Где-то Авантюрин слышал, что внешний нимб галовианца говорит о его характере, и, если чем более гладким будет гало – тем мягче будет владелец, то Воскресенье – настоящий дьявол, натянувший ангельские крылья поверх острых шипов, торчащих из кожи.              – Я пытался… – тихо произносит он.              Авантюрин изгибает бровь.              – Я пытался найти подход к тебе, надеялся, что получится исправить ошибки прошлого. Но ты всё никак не можешь забыть эти обиды. И знаешь… я вовсе не был настроен к тебе негативно тогда. Мы встали друг у друга на пути, поэтому изворачивались, как могли. Ты ведёшь себя как дитё малое и обсуждать это отказываешься. Наши личные отношения не должны мешать рабочим, да? Так прекрати же вести себя таким образом. Мне плевать, стоишь ты выше меня или ниже. Я был научен разному терпению, но только не терпению собственного унижения…              Он договорил, следом наступила тишина. Авантюрин не ожидал услышать подобного… Мысли в его голове раскалываются на противоположные друг другу, и видимо Воскресенье входит в число тех немногих людей, которые способны вызвать у него подобную реакцию. Авантюрин перебирает всё, что думает, и это всё кажется ему неправильным. В его светлой головушке нет и одной мысли, которую он позволил бы себе озвучит сейчас.       

༺༻

      – Так, успокойся, будь тише. Воскресенье в соседней комнате. Давай ещё раз сначала, – просит Топаз, ставя перед Авантюрином чашку горячего чая.              Они с Воскресеньем недавно вернулись с работы, последний сразу заперся в комнате, а Авантюрин очень громко делится впечатлениями сегодняшнего дня. И впечатления эти не самые радужные.              Волосы взъерошены, Авантюрин активно жестикулирует и не может усидеть на стуле – то и дело подскакивает, размахивая руками шире – настолько он шокирован сегодняшним днём.              – Я пытался. Я пытался, Елена, но у меня не вышло, – вздыхает он, – Этот Воскресенье... – Авантюрин указывает ребром ладони на горло, – невыносим.              – Я говорила с ним вчера, он вёл себя спокойно и воспитанно...              – Ты вообще на чьей стороне?! – негодует Авантюрин, когда его подруга высказалась позитивно о том, кого он сам хотел бы придушить прямо сейчас.              – На твоей, Авантюрин, – успокаивает его Топаз, – Но сейчас мы говорим наедине, поэтому я указываю на твои ошибки. Расскажи, как прошёл ваш день.              – Ну, ты попросила быть мягче с ним – я пытался вести себя так утром. Заехали за вещами, потом в офис...              – Авантюрин. С детелями. – строго проговаривает она.              – В бутике мы послушали рассказы консультанта о историях пары коллекций, Воскресенье проникся ими, поэтому мы выбрали их.              – Вы купили то, что понравилось ему, а не то, что хотел взять ты?              – Да... Ты же просила быть с ним терпимее...              – Это хорошо, Авантюрин, – кивает Топаз, искренне улыбаясь. Она рада, что Авантюрин способен переступить через гордость и последовать её совету... Даже если его хватило ненадолго.              – Потом мы заскочили к Яшме.              – Что вы обсуждали?              – Ничего. Оказалось, что мы купили для Воскресенья именно то, что она не может найти в городе уже месяц. Своей реакцией она его нехило напугала, а потом рассмешила. Я ещё подумал, что с ним всё нормально. Ну, то есть... Поладим мы, не строит он из себя непонятно кого...              Авантюрин шмыгает носом, опускает взгляд на чашку и цепляет пальцами чайную ложку в ней, задумчиво водит ею по дну и постукивает по стенкам.              – Дальше.              – А дальше мы пошли в мой кабинет. Ты знаешь, там темно. Не хочу включать свет даже ради него. Но лампу я включил. Он ещё сказал, что мой кабинет хорош для шантажа.              Тут Авантюрин не выдерживает, хлопает руками по столу и снова подскакивает, повышая тон голоса.              – Елена! Мой кабинет! Для шантажа! Так сразу! Да как он посмел!? – возмущается он так, что казалось, будто на лбу от напряжения сейчас лопнет вена.              Топаз заливается смехом, облокачиваясь о спинку стула. Рукой она указывает Авантюрину быть тише и сесть на место.              – Ха... Авантюрин... – пытается перестать смеяться она, но сама ситуация не даёт ей успокоиться, – Ты не думал, что это могла быть шутка? Попытка разрядить обстановку? Для незнающего человека твой кабинет действительно выглядит как комната пыток. Что ж ты на него так накинулся то?              – Ты сейчас его защищаешь!? – глаза округлились, а нижняя челюсть чуть опустилась. Авантюрин медленно усаживается обратно, в его растерянный взгляд заставляет подругу снова рассмеяться, – Да объясни мне, в конце то концов!              – Воскресенье пережил сильный стресс на Пенаконии, его личность буквально раскололи. Пока он находился за решёткой – вообще не разговаривал. Совсем. Ему требуется время на адаптацию и интеграцию в новое общество.              Авантюрин замолкает после слов Топаз, на его лице вполне читаема эмоция осознания. Он неловко поправляет волосы и опускает взгляд.              – Он не знает, что твой кабинет важен для тебя. Не надо было реагировать так остро на простое замечание… Авантюрин, это была попытка разрядить обстановку! – Топаз чуть повысила голос, но вовремя взяла себя в руки, – Я понимаю, что ты очень обижен на него за то, что он использовал силы Гармонии на тебе, но именно благодаря этому ты смог признаться самому себе, что доверяешь мне. Честно, теперь я с уверенностью называю себя твоей подругой, а не простой коллегой, какими бы словами ты не разбрасывался.              Авантюрин, казалось, хотел что-то возразить, но в этот самый момент заткнулся, прикусывая губу.              Топаз говорит правильные вещи. Должно быть, именно поэтому из Десяти Каменных Сердец она наиболее приближена к простым людям.       Топаз человечна, терпима. Она чувствует куда тоньше и бьёт в самое ядро своими точными словами.       Нет, Воскресенье не скрывает себя сейчас, просто Авантюрин слеп на него, потому и не видит истины.              – Авантюрин, ты сотрудник Корпорации, использующий лишь часть сил эманатора Сохранения. Даже представить себя на месте Алмаза будет мало... Но давай визуализируем равноценную ситуацию.              Авантюрин не понимает, к чему она клонит, но молча слушает, делая глоток чая.       За окном вечереет, тусклая лампа барной стойки освещает их лица, Топаз заводит эти сложные разговоры, и сейчас Авантюрин чувствует себя уютно. Потому что Топаз будет говорить правильные вещи, а Авантюрин будет вслушиваться и мотать на ус.              Даже несмотря на то, что в соседней комнате Воскресенье, разум начинаетрасслабляться. И Топаз, кажется, хочет примирить их друг с другом прямо сейчас...              – Пенакония – бывшая тюрьма Корпорации, куда скидывали всякий сброд. Но Семья сделала из этой планеты нечто иное, когда Корпорация потеряла над ней влияние. Воскресенье – первое ответственное лицо, на которое возложены большие надежды. Но в один момент происходит крайне стрессовая ситуация: стелларон подаёт признаки активности, кто-то зовёт всю галактику на Пенаконию. И даже бывшие владельцы «радуют» своим визитом. «Смерть», пропажа сестры и наглый представитель Корпорации, подготовивший хитрый план с опорными камнями, который ставит под угрозу всю планету, ведь в любой момент мы могли обвинить Пенаконию в краже опорного камня Яшмы. У Воскресенья не было иного выбора, он делал это ради защиты своих людей. У вас были разные цели, вы просто встали на пути друг у друга. Семья не терпит дисгармонии, тебя спасло лишь то, что ты прибыл под шумок с другими фракциями. Оказался бы ты на Пенаконии с таким планом один – поплатился бы жизнью. И ты, и я, и Доктор Рацио. Даже госпожа Яшма.              – Брось, Воскресенье не смог бы убить нас, – отмахивается Авантюрин, будто подцепив из всего рассказа лишь последнюю фразу.              Однако, пытаясь поставить себя на место Воскресенья, натянуть на себя чужую шкуру и взглянуть чужими глазами, Авантюрин начинает осознавать…       Да, Воскресенье, действительно был в крайне тяжёлом положении и в долгу перед своим домом, чтобы беспокоиться о морали и чувствах тех, кто пришёл этот дом отобрать.              А Топаз цокает языком и подтягивает ноги на стул, обнимая колени.              – Корпорация имеет больший размер и влияние, чем Семья. Но Гармония Шипе является более разрушительной силой, чем Сохранение Клипота. По крайней мере, Корпорация – коммерческая организация, нам ближе демократичные суды, соблюдение правопорядка и распределение ресурсов. Семья – религиозная фракция, верно следующая за Шипе, пользующаяся её силой и расширяющаяся благодаря вере: добровольной или принудительной – не столь важно. Если ты сойдёшь с ума под влиянием Шипе и покончишь с собой, что сделает Корпорация? На каждого из Каменных Сердец найдётся своя Гармоническая Струна, – Топаз пожимает плечами, мотнув головой.              Вот так просто она заставила Авантюрина поёжиться на месте и нервно выпрямить спину. Он чувствует, как этот рассказ заставляет все нервные окончания в его организме болезненно ныть.       Сколько бы страшных слухов не ходило про Семью – все они были правдивыми. Поистине жуткая фракция. Всегда было неприятно открывать архивы со статьями про Семью, а доходящие с Пенаконии новости всегда казались жуткими, даже если обещали быть хорошими.              Уверенность внутри рассыпается на атомы, Авантюрин поник. Топаз сказала простые вещи простыми словами, но только сейчас он понял их смысл. Понял, что Воскресенье действительно пытался исправиться, но Авантюрин всё испортил своей обидой.              – А ведь он просил поговорить...              Топаз опускает веки, но поднимает брови, сжимая губы в тонкую полоску. Авантюрин безнадёжен. Но кто ещё направит его на правильный путь, если не Топаз?              – А ты его развернул, молодец, – саркастично отвечает она, разводя руками, – Что было дальше?              – Я психанул и скинул его на ассистентку. Она руководила им до вечера, – Топаз хлопнула себя по лбу. Авантюрин вопросительно глянул на неё.              – Что!?              – Идиот... – произносит она и встаёт с места, слегка пошатываясь на ватных ногах, которые отсидела за это время.              – Стой...! – Авантюрин подрывается со стула и цепляет Топаз за руку, когда понимает, что она планирует привести Воскресенье сюда.              Она отталкивает его руку и быстрее убегает по коридору до гостевой комнаты:       – Сейчас я его приведу, и вы сами будете решать свои проблемы. Если ты будешь ныть только для того, чтобы я тебя пожалела – ничего не изменится!              Стук в дверь. Воскресенье не успевает ответить что-то, как в комнату вваливается Топаз, опираясь о дверной косяк и расставляя руки в боки.       Воскресенье сидел на полу напротив окна, будто ждал именно этого момента. Сложные, в общем, эти галовианцы! Одна Шипе знает, что у них на уме.              – Давай к нам, разговор есть.              Воскресенье медленно оборачивается, поднимается на ноги и подходит к Топаз, не проронив ни слова. Она замечает высохшие дорожки слёз на щеках и дрожащие, напряжённые крылья. Воскресенье робко стирает следы слёз с лица и приставляет палец к губам, намекая Топаз, чтобы она никому не рассказывала о том, что увидела.              Что-то внутри ломается с каждым разом, когда Авантюрин чурается его. Они не близки и даже никогда не были друг для друга кем-то, но Яшма чётко установила, что Авантюрин должен стать опорой для Воскресенья.       Только вот эта опора затаила обиду и ведёт себя как маленький, обиженный ребёнок.       Воскресенье не хочет набиваться в лучшие друзья к Авантюрину, ему просто нужно понимание и уважение... А Авантюрин не хочет терять лица и старается продемонстрировать своё превосходство как можно ярче.              Да. Воскресенье уже понял, насколько Авантюрин крут, как богат и сколько у него власти. Хватит. Хватит демонстрировать это простому сотруднику, пусть и приглянувшемуся Алмазу.              Они проходят вместе на кухню, Авантюрин вжимается в спинку стула и не разворачивается.              – Давайте, дорогие. Поговорите друг с другом прямо сейчас, потому что я за сутки уже начала сходить с ума в попытках разобраться в ваших ссорах, – твёрдо произносит Топаз, усаживая Воскресенье напротив Авантюрина.              Сама она садится на своё прежнее место и подпирает рукой голову, внимательно наблюдая за лицами напротив неё. Может, она поступила неправильно, влезая в их отношения, но сил смотреть на то, как оба мучаются, больше нет.              И они смотрят друг на друга, нагло и выжидающе, будто заговорить первому – страшный грех. Авантюрин сминает свои губы и цокает языком, показательно отворачиваясь, а Воскресенье, наблюдая за этим жестом, мирится с фактом того, что они уже никогда не помирятся.       Он разводит руками, выпрямляя спину, и шумно вздыхает, приподнимаясь со своего места и собираясь вернуться в комнату.              – Сел! – командует грубым и низким голосом Топаз, стукнув кулаком по столу и бросив недовольный взгляд на Авантюрина, который своим поведением спровоцировал у Воскресенья желание спрятаться в комнате.              А тот лишь пугливо возвращается на место и вжимается в спинку стула. От напряжения сжались челюсти, Воскресенье не знает, к чему ему готовиться…              Посреди напряжённой обстановки слышится приглушённое мяукание где-то в ногах. И ещё одно, но с другой стороны. Воскресенье и подумать не мог, что у Топаз есть домашние животные, он заглядывает под стол и видит пару пушистых зверьков, изгибающихся на полу и вылизывающих свои лапки.       Увидев, что на них обратили внимание, пара котят юркнули к Воскресенью на колени. Он сразу стал придерживать их руками, но места едва ли хватало. И всё равно… Он знал, что у хороших людей всегда есть домашние животные. Значит и Топаз этим разговором точно не пытается усугубить обстановку.              Пусть будет так. Воскресенье выслушает.              – Вы ведёте себя как дети, честное слово! Я делаю это не ради вас, а ради себя. Своего же спокойствия, – торопливо тараторит Топаз, медленно переводя взгляд от Авантюрина к Воскресенью и обратно, – Сейчас каждый выскажет свои претензии, а потом мы вместе будем думать о том, как решить ваши проблемы, раз самостоятельно вы сделать это не можете.              – С чего ты вз-, – старается уйти с темы Авантюрин, приподнимая уголки губ, то Топаз перебивает его.              – Молчать. К тебе вопросов больше всего, – отмахивается она, на что Авантюрин лишь усмехается.              – В таком случае, ты начнёшь первым. Перескажи Воскресенью всё то, что я выслушиваю от тебя уже сутки.              Воскресенье знает, что товарищи обычно делятся друг с другом переживаниями, но даже подумать не мог, что Авантюрин капает на мозги Топаз своими душевными терзаниями, связанными с ним самим, такое долгое время.              – Ты сейчас серьёзно…?              – Серьёзнее некуда, Авантюрин.              – Это даже звучит смешно. Я отказываюсь. Не веди себя как нянька, – упирается он, отчётливо изображая на лице недовольство.              Авантюрин переводит взгляд на Воскресенье, подпирает голову рукой и считает, что на этом Топаз успокоится.              – Хорошо… – глубокий вдох, девушка расплывается в хитрой улыбке и подтягивает свой стул поближе к Воскресенью, – Слушай: Авантюрин, знаешь ли, крайне недоволен тем, что ты… э-э…              – Стой!              Стоило Топаз заговорить самой, как Авантюрин мгновенно одумался и подорвался с места, прикрывая подруге рот ладонью.              Сердце застучало. Этого никто не видит.       Руки затряслись. Топаз чувствует это своей кожей. Минус балл.       Глаза нервно бегают. Это видят все. Минус балл.       Воскресенье понял, что Авантюрин взволновал тем, что произошло между ним когда-то. Минус балл.              Его величие в собственных глазах рушится тогда, когда кто-то видит его слабости. Авантюрин ждёт, пока его отпустит это бесконтрольное напряжение, убирает руку и садится обратно на своё место, ловя на себе недоумевающий взгляд Топаз.              – Готов рассказать сам? – спрашивает она, касаясь кончиками пальцев своего лица в тех местах, где Авантюрин схватил её только что.              – Ты использовал силы Шипе на мне тогда, когда выяснял, чьи опорные камни я привёз с собой… – он пытается собраться с мыслями, сформулировать свои мысли или что-то в этом роде, но слова растворяются на языке и вяжут рот, будто Авантюрин говорит что-то неправильное.              Что-то вроде играющей совести, но на физическом уровне. Всё внутри сжимается и разжимается, а сам Авантюрин хочет, чтобы прямо сейчас этот разговор прекратился, но Топаз не намерена отступать, а Воскресенье изначально не имел претензий.       Что ж, удача явно не на стороне Авантюрина. Мысленно он хлопнул себя по лбу. А Топаз за его молчание, кажется, готова вполне по-настоящему хлопнуть его по лбу сейчас сама.              Больше всего раздражало то, что Воскресенье вёл себя абсолютно спокойно, на его лице ни единого намёка на волнение, один лишь Авантюрин мысленно сгорел в огне тревог и беспокойств. Такие они, загадочные галовианцы и первые лица Семьи, да? Авантюрин навсегда запомнил их.              – Что такое? Только что ты вполне понятно изъяснялся. Мне помочь тебе? – язвит Топаз так, будто говорит не с лучшим другом, а со злейшим врагом.              Воскресенью не понять манер Пир-Пойнтовских шишек… Он лишь морально готовится к тому, что будет отвечать Авантюрину прямо сейчас. По крайней мере, он ждал этого очень давно.              Воскресенье хотел увидеть Авантюрина снова ещё тогда, когда они даже не расстались на Пенаконии. Он чувствовал в нём что-то знакомое; что-то, что хотелось встретить позже и при других обстоятельствах. Воскресенье уверен, что их сознания созданы по одному принципу; он понял это тогда, когда вторгся в разум этого хрупкого дитя Гаятры.       Люди в мире разные, точно листья разных деревьев. Клён не схож с дубом, а колючки кактуса не подобны серёжкам берёзы. Только они с Авантюрином были будто… иглы хвойных: Авантюрин – иглы сосны, а Воскресенье – иглы лиственницы.       Они разные, но такие похожие. И Воскресенье знал это. Знал и жаждал встречи. Жаль, что Авантюрин не смог смириться с обидой, и они никогда не смогут стать друг для друга хотя бы приятелями, потому что Авантюрин уже вешает ему на шею табличку с лаконичной и нецензурной подписью, сообщающей о том, что они – навечно враги и никогда друзья.              Авантюрин прикрывает глаза, надеясь на то, что решение текущей и остро стоящей ребром ситуации само упадёт ему на голову. Но даже с закрытыми глазами он чувствует, как Топаз выжидающе сверлит его взглядом, а Воскресенье тихонечко вздыхает, будто насмехаясь над тем, что первый не он…              – Я чувствую, что ты меня не уважаешь. Не стыдно тебе заставлять меня так открывать душу? – жалобно скулит Авантюрин, проводя ладонями по лицу.              – Кто бы говорил о неуважении, – Воскресенье подаёт голос, равнодушно хмыкнув. Авантюрин резко выдыхает носом, недовольно реагируя на каждый жест своего подчинённого.              – Авантюрин. Или вы решаете всё прямо сейчас сами, или я сделаю это за вас, – не прекращает нагнетать атмосферу Топаз, томно вздыхая и проводя ладонью по столешнице.              Её молчание в перерыве между фразами, казалось, было громче тикания часов, громче гула машин, доносящегося с окон и даже громче внутреннего голоса Авантюрина, не прекращающего бить тревогу.       Опасность. Прямо сейчас. Её источник – светловолосая женщина напротив, которая опасностью в принципе никогда не была. Её подручный – крылоголовый раб Корпорации, на бумаге отмеченный простым сотрудником.       Никогда в жизни Авантюрин бы не подумал, что окажется в такой ситуации, но по шкале стресса от одного до десяти он бы дал ей оценку в пятнадцать… Нет, в двадцать три балла.              И вот мысли начинают собираться по кусочкам во что-то единое, губы подрагивают и хотят вымолвить то, что на уме. Дыхание резко становится таким спокойным, будто кто-то намеренно душит в нём эту тревогу набитой перьями подушкой.              И тревога почти перестала дышать, когда тишину и острый взгляд Топаз нарушил телефонный звонок.              – Минутку, – Топаз тянется за мобильным и широко распахивает глаза, когда видит контакт, – … Десять минуток, это Алмаз, – поправляет она саму себя и принимает вызов, ладонью прикрывает микрофон и встаёт из-за стола, спешно удаляясь в свой кабинет. Пушистые котята, сидящие на коленях Воскресенья, сразу же спрыгнули на пол и побежали за хозяйкой.              Это шанс! У Авантюрина, казалось, в этот самый момент ярко засияли глаза, а к лицу прибили ядовитую улыбку, не предвещающую ничего хорошего. В глазах читался концентрированный азарт, а Воскресенье отвернулся на три четверти и выдохнул в кулак, недоверчиво поглядывая на Авантюрина.              Тот лишь подорвался с места, ринувшись к выходу, но на пол пути осознал, что его отсутствие погоды не сделает. Топаз ведь хотела раскрыть Авантюрина Воскресенью…              – Ты идёшь со мной, – чётко и вполне уверенно заявляет он, делает несколько широких шагов назад и цепляет Воскресенье под руку.              – Чего!? – кривит лицо Воскресенье, стараясь отцепить Авантюрина от себя.              – Что слышал. Быстрее, пока она отвлеклась, – торопит он.              – Нет. Ты серьёзно? Топаз будет недовольна…              – Какая разница? Тебе хочется выслушивать от неё нотации?              – Вообще-то, они неприятны только тебе.              Авантюрин крайне остро реагирует на эту дерзость, дёргает Воскресенье на себя и тащит к выходу. На все попытки Воскресенья вырваться только сильнее сжимает руку.              – В конце концов, твой начальник – я, а не она, – последнее, что произнёс Авантюрин, выталкивая Воскресенье на лестничную площадку.

༺༻

      – Как мне это надоело… – простые мысли вслух. Воскресенье вздыхает, когда садится в автомобиль Авантюрина.              Теперь уже не казалось, что раздражение к Авантюрину было эмоциональным всплеском. Теперь эмоциональным всплеском казалось то, что Воскресенье был рад помилованию Алмаза… Или Яшмы, какая разница?       Авантюрин ведёт себя как маленький и обиженный ребёнок, даже глубокоуважаемая им Топаз не может держать его в узде, и теперь Воскресенье начинает раздумывать о том, что в тюрьме было не так уж и плохо.       Во всяком случае, «плохое» теперь – это Авантюрин. В тюрьме Авантюрина не было.              – Ты мне тоже надоел, но я же не ною, – напряжение не просто нарастает с каждой минутой, проведённой вместе. Само напряжение родилось как явление в момент, когда эти двое встретились.              Воскресенье совершенно точно передумал. Они с Авантюрином никогда бы не смогли поладить. Ни в другой обстановке, ни при ином раскладе, ни в другое время.              – Нет. Ты как раз таки и ноешь. Не просто же так Топаз меня на кухню приволокла, – в том же тоне отвечает Воскресенье, будто перед ним не его непосредственный начальник.              – Я не хочу обсуждать это. И мириться с тобой тоже не хочу.              – И как нам тогда работать?              – Не мешать личные отношения и рабочие, вот как.              Авантюрин ставит точку. Давит на газ и сжимает руль так, что костяшки побелели. Воскресенье отворачивается к окну и не понимает, что будет дальше. Даже завтра не кажется чем-то светлым. Этим вечером тетиву натянула Топаз, а Авантюрин нагло разорвал её. И ни Гаятра, ни Шипе, ни Эна, и даже не Клипот не знают, было ли ему совестно перед подругой…              Телефонный звонок. Мобильный Авантюрина стоял на подставке, Воскресенье без труда прочитал имя контакта «Елена» с каким-то неразборчивым эмоджи. Она уже обнаружила их пропажу. И из-за поступка Авантюрина наверняка очень зла…       Звонок прекратился, на горящем экране высвечиваются уведомления.              

Топаз, 21:07

Идиот!!

Просто взял и сбежал? Ещё и Воскресенье с собой прихватил.

Совести совсем нет? Я для тебя стараюсь, а ты снова убегаешь…

Знаешь, разбирайся со всем сам.

Только потом не жалуйся.

Мы всегда знали, что из нас двоих у меня лучше выходит понимать людей. [не прочитано]

      Воскресенье из чистого любопытства ловит взглядом всплывающие сообщения, пока экран не гаснет от бездействия…              – Куда мы едем? – таки набирается он смелости спросить, пусть и говорить с Авантюрином прямо сейчас желания не было никакого. Теперь Авантюрин обидел Воскресенье, так что им суждено бегать друг от друга, пока горе-начальник не научится навыку примирения.              – Узнаешь…       

༺༻