Священник:Последняя жертва.

«Дьявол кроется в деталях».

Людвиг Мис ван дер Роэ

В пути. Малек Первые несколько минут Малек ехал в тишине. Тишина стояла настолько плотная, что даже шорох кожи по рулю звучал ясно, а дыхание будто сдвинулось. Как будто дышал не он, а тень рядом. И вдруг, словно что-то в нём медленно щелкнуло, он потянулся к панели. Музыка. Теперь ему действительно хотелось музыки. Как саундтрека к последнему рывку, к тому, что он собирался сделать ради начала новой жизни. Он переключал станции лениво, без суеты, как человек, которому уже всё известно и всё решено. И когда динамики выдали первые строчки, совершенно далекие от его привычного вкуса: Woop-woop! That’s the sound of da police… - он улыбнулся сквозь зубы. Не коротко хмыкнул. А спокойно улыбнулся, с удовольствием, будто в этой дерзкой интонации было что-то… родное. Нагловатый ритм, лишенный малейшего раскаяния, попал прямо в нерв. В нём не было ни извинений, ни сомнений, а звучал только вызов миру. Он слегка покачал головой в такт. Движение получилось резким, привычным, но при этом в нём сквозила странная расслабленность. Словно тело само вспомнило ритм из другого времени. Ритм тренировок спецназа, когда инструкторы включали эту песню бойцам нарочно - выколачивая остатки мягкости, выбивая сочувствие даже из костей. Со временем эти биты, этот текст стали для них сродни личному оскорблению. Но тело её помнило. Он всё ещё улыбался, когда всплыло воспоминание о прошлогоднем задержаний. Как толпа протестующих включила эту песню специально для него. Как кричали, что он взялся за беднягу «из-за не того цвета кожи», сделав подозреваемым в том, чего тот не делал. Тогда он отметил только одно: ритм хорош. Тот, что делает людей жестче. Тот, что делает шаг чётче. И сейчас ему странно нравилось, как эта песня гремит в пустой машине. Именно этот момент, перед тем, что предстоит. Телефон мигнул уведомлением - Одри ехала нужным путем. После прочитанного улыбка сошла с лица медленно. Он убрал телефон. Проехал ещё минуту и остановился у заправки. Последние секунды песни звучали уже как издевательский аккомпанемент. Из ниши заправочной колонки он вынул пистолет. На миг задержал мысли на «жучке» Давида. Но Малек лишь тихо выдохнул. - Мой дивный брат, - произнёс он почти ласково. Быстро заправил машину. Сел. Вырулил обратно на трассу. И уже перед самой развилкой его взгляд поймал огромный, наполовину сорванный ветром биллборд: «В ЗАКОНЕ СПАСЕНИЕ». Фраза, знакомая с академии, будто отозвалась в черепе гулом, как отдалённый набат. Он уже вливался в поток машин, а внутреннее эхо продолжало пульсировать. Малек снова беззвучно улыбнулся: «Ошибаетесь». Но эта улыбка не имела ничего человеческого. Так улыбаются только те, кто уже всё решил. Что сказал бы Альберт Кларк, если бы увидел его сейчас? А Бэррон Синнер? Ничего. Хотя, возможно, первый бы похлопал по спине. А второй лишь сильнее испытал досаду. Они бы сразу узнали: это хладнокровие - их лучшая работа. И самое ироничное - пострадали в итоге именно они.

****

Детство Малека трудно было назвать счастливым, даже если по всем законам жизни оно должно было быть именно таким. Снаружи всё выглядело идеально: ухоженный фасад, фальшивые улыбки, безупречный дом, где каждый шаг глушился мягкими коврами. Но за всей этой искусственной красотой пряталось нечто более хрупкое. За этим стояла печальная, затаенная улыбка его матери, которую она дарила лишь ему, будто извиняясь за что-то, чего сказать не могла. Он был ещё слишком мал, когда случайно услышал - от усталых шепотков персонала, от полустёртых фраз родителей Адама, произнесенных на кухне, - что его мать долго мучилась при его рождении. Мучилась так, что от криков у неё неделями саднило горло, а лопнувшая губа никак не желала заживать. И тогда, ещё ребёнком, он впервые ощутил жгучую вину перед ней. Как будто именно он был причиной её боли. Как будто именно ради него она отдала свою тишину, свой покой, своё право на спокойную жизнь. Он был ребёнком, но уже понимал: он достался ей слишком высокой ценой. А разрушителем той хрупкой тишины, как это часто бывает в семейных трагедиях, оказался его отец. До конца жизни Малек так и не смог понять, почему тот так сильно презирал собственную жену - женщину, которая смотрела на него с тем же тихим вниманием, что и на сына. Может быть, отец ненавидел её за то, что так и не добился её любви. А может за то, что чем сильнее он пытался удержать её рядом, тем дальше она отстранялась, превращаясь в тень, которая жила в их доме лишь телом. Малек был странным ребёнком. Наблюдательным, слишком быстро взрослеющим, с той острой склонностью к анализу, которая позже станет частью его профессиональной жестокости. И уже через несколько лет после того, как научился понимать людей, он догадался: сердце его матери принадлежало не мужу. Там был другой мужчина. Альберт Кларк. Тот, кто появлялся в доме редко, но каждый раз будто случайно приносил с собой дыхание свободы. Малек ненавидел его всем детским, горячим сердцем. Искренне злился, чтобы в конце понять, что ненавидит он вовсе не Кларка. Мешал их счастью не он. Мешали отец. И мать. Или точнее, обстоятельства, которые сделали её частью брака, заключённого не ради любви, а ради выгоды. Она не выбирала эту жизнь. Чужие правила решили за неё. Самые яркие кадры его детства были выжжены в память навсегда: систематические побои, которые отец наносил матери хаотично, словно по настроению; её тихий взгляд и натянутая улыбка на следующий день - сквозь слои косметики, скрывающей синяки; вечная мрачность отца; и… секта. Да, именно так. «Идеальная» семья грешников, которые, казалось бы, уверовали в Бога. Но на деле - в деньги, власть и собственную неприкасаемость. И Малек рос внутри этого перекрученного, изломанного мира, пока сам не стал тем, кем однажды должен был стать.

****

Была одна ночь, которую Малек запомнил особенно отчётливо, словно всё его детство стянулось в одну болезненную точку. Один перелом, после которого никто в доме уже не мог остаться прежним. Перед той ночью в их особняке собралось необычно много гостей. Не просто знакомые семьи, не соседи, не меценаты, а прихожане его отца. Те, кто называл его «святым», кто поднимал глаза к нему с искусственным благоговением. Но Малек уже в детстве понимал: люди, что приходили на воскресные службы в церковь, и люди, допущенные в их дом, - это две разные категории. В доме собирались избранные. Закрытый клуб его отца. Те, кто точно знал, для чего его отец «уверовал». Люди, которые пользовались его влиянием, его связями, его тенью. Те, кто жертвовал огромные деньги «на благотворительность», но при этом избегал смотреть в глаза детям. Они были немного моложе типичных богачей. И в обществе оказались уважаемы. Они боготворили его отца так фальшиво, что даже ребёнок мог почувствовать под кожей: от этих людей нужно держаться подальше. Не здороваться. Не подходить. Малек редко ходил в их церковь. Мама была против - тихо, мягко, но непреклонно. Она всегда оставалась дома с детьми. С ним, с детьми персонала, чьих имён отец даже не знал, и которых позже он сделал своим очередным инструментом. Она учила их тому, чему не учили в их доме: любви к чтению; доброте; милосердию; тому, как сажать цветы в саду и радоваться, когда они растут; как играть на старом инструменте в летней беседке; как смеяться в прятках, будто весь мир не темница, а место, где можно дышать. Малек вырос с ощущением, что его мать была единственным лучом света в том тёмном мире, куда он попал с рождения. Тихим, но настоящим светом. Но именно та ночь стала для неё финальной точкой. Той чертой, после которой свет погас. Тот роковой вечер, пахнущий дорогим алкоголем, ладаном и ложью, повернул её жизнь на сто восемьдесят градусов. И стал для Малека началом конца детства.

****

Малек винил во всём Альберта Кларка. Ему казалось, что именно Кларк довёл отца до точки кипения - своим взглядом, своей слишком тёплой внимательностью к его матери, своим присутствием, которое Бэррон Синнер всегда переживал как личное унижение. Даже ребёнком Малек видел, как взгляд Альберта не отпускал Астрид Синнер весь вечер. Видел, как у его отца застывало лицо, как подкрадывалась темнота в глазах. И когда настал момент тоста, когда собравшиеся хвалили господина Синнера за очередные «благие дела», Кларк позволил себе несколько ностальгических слов о детстве, проведённом с Астрид. Это был удар. Не громкий, не явный. Но точный. И хуже всего - мама улыбнулась в ответ. Той мягкой, искренней улыбкой, которую Бэррон никогда не получал от жены. Каждый психопат однажды перестаёт сдерживаться. И эта ночь сорвала с Бэррона последнюю маску. Он мстил не просто за этот взгляд. Он мстил за всю жизнь, в которой он обладал всем, даже женой, но не мог добиться самого простого - её любви. Он мстил за свою слабость. За свое бессилие. Поздно ночью, когда гости разъехались, Бэррон Синнер всех выгнал в сад. И до самого утра мучил Астрид. Малек слышал всё - приглушённые крики, сдавленное дыхание персонала, испуганные всхлипы немногих детей. Помнит, как родители Адама поспешно увели его самого подальше, к домику работников. Впервые Малек ощутил такой страх, что думал - сердце просто оборвётся. Но плакать он не мог. Он не позволил себе. Он чувствовал себя униженным. И не одиноким, когда месяцем позже увидел, что отец Адама делал то же самое с его матерью. В тот миг он впервые понял: в их мире боль - это единственная общая валюта. Наутро мать исчезла. Её не было ни через сутки, ни через двое. Ни через месяц. Ни через год. Он не спрашивал. Не плакал. Не искал. Он просто сжал в себе всё, оставив внутри бездонную обиду на отца. И именно тогда господин Синнер начал ломать его сознательно. Теперь удары, что раньше падали на мать, обрушивались на Малека. Каждый проступок наказывал ремнем. Каждый неверный ответ награждался болью. Отец будто не верил, что это его ребёнок. Будто видел в сыне доказательство собственного бессилия. Он заставлял Малека воистину принимать их «веру». Заставлял до тошноты учить псевдобиблейские строки. Бил ремнём по рукам - по десятки ударов за день - пока кожа не трескалась. Он выжигал из сына всё человеческое. Оставлял только злость. Только тьму. Малек сперва сопротивлялся. Думал, что мама вернётся. Но она не вернулась. И через год, ровно в ту же ночь, почти по тому же часу, он решился. Он крался в отцовскую спальню на дрожащих ногах. Взял его металлическую зажигалку. Разлил бензин по паркету. Руки дрожали так, что капли падали на его ступни. Когда огонь ярко вспыхнул, как свобода - он вдруг понял одну вещь: он не может бросить в огонь зажигалку. Не может избавиться от символа власти человека, которого он ненавидел. Он сжал её в ладони, пока металл не обжёг кожу, и побежал в свою комнату. И ждал. Ждал, когда всё сгорит. Превратится в пепел. Но чуда не случилось. Пожар потушили быстро. Спальню отремонтировали. Бэррон решил, что это было нападение врагов. Он и подумать не мог, что враг спал через стенку. Но перед этим, спустя сутки после пожара, Малек впервые лгал сознательно, с холодной точностью взрослого человека. Предстал перед отцом и сказал, что давно украл его зажигалку. Что, когда вырастет, сожжет всех врагов семьи Синнер. И особенно - Альберта Кларка. Вот тогда Бэррон впервые посмотрел на сына с настоящим удовлетворением. Увидел в нём себя. Ощутил свою кровь. И Малек открыл для себя, что больше рассчитывать ему можно только на свою выдержку. Ребенок, наконец, понял правила игры.

****

Годы у Бэррона забирали своё. Сталь и холодность постепенно смягчались, уступая место фальшивой вежливости, образу уважаемого мецената. Его влияние росло, а злость, что он затаил на Кларка, сжимала горло Альберта всё сильнее. В медиа отец выглядел идеальным, но был один маленький изъян - развод с Астрид Синнер. Её исчезновение. Все считали, что он разрушил семью ради другой женщины, и это для него звучало не так страшно, как то, что он сотворил с ней в реальности. О сектах и скрытых схемах никто не догадывался, а список допущенных к дому становился всё меньше. К моменту побега подростка Малека из дома, Альберт Кларк уже более года не входил в этот список. Да, список мог терпеть изменения. А Бюро, основанное рукой Бэррона, лишь набирало обороты. Малек с тех дней помнил, как впервые встретил молодого белобрысого офицера полиции с мягкой улыбкой - Микаэля. Спокойствие, уверенность, профессионализм. Позже тот медленно, но верно поднимался по карьерной лестнице, во многом благодаря поддержке Бэррона. Стремительно проложил путь в полиции, а затем перевелся в Бюро. Бюро росло быстро, забирало влияние у конкурентов и стало идеальным инструментом для сокрытия всех преступлений отца. Малек рос тихим, почти без проблем. По воле отца он не посещал церковь, а был на «домашнем» служении. Учился на отлично, занимал первые места в рейтингах школы. Всё делал так, чтобы отец гордился. Говорил то, что он хотел услышать. Делал то, что он велел. Внимательно наблюдал, уши держал начеку. Но каждое утро, каждую свободную минуту он прокручивал в голове одну сцену: момент, когда посадит отца за решётку. Когда наконец найдёт мать. Или хотя бы её могилу. В тот день, когда к их дому неожиданно нагрянул Кларк, и разразился громкий спор с угрозами, Малек впервые узнал горькую правду. Правду, о которой догадывался, но боялся признать: мать не исчезла, не скрылась бесследно. Она была спрятана самим отцом. Всё, чему он верил, рушилось в одно мгновение. Малек резко почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло: «Я больше не сын этого человека». Мэр города, тогда простой чиновник, стал мостом между отцом и Клиффом - инструментом контроля, через который отец выставлял мать бесследно исчезнувшей. Ложные поиски совместно с полицией, спектакли для публики, якобы ради общего с ней сына он это делает, сквозь которые всё выглядело «естественно». Каждый шаг отца был рассчитан, каждая фальшивая улыбка служила оружием. За всем спектаклем скрывался страх, что его заинтересованные конкуренты найдут Астрид и заставят заговорить. И вот тогда, посреди спора с Кларком, Малек впервые ударил отца. Прямо в лицо. С силой, которая шокировала даже его самого. «Жалею, что не сжёг тебя тогда», - хлестко выкинул он правду. Затем повернулся, поспешно собрал вещи, стащив шкатулку с драгоценностями новой госпожи Синнер и вышел. Дверь хлопнула за спиной - и с этим хлопком ушло детство, ушла иллюзия семьи. Пустота дома гудела в ушах, шаги по лестнице звучали чужими. Малек впервые почувствовал, что полностью один. Даже без друзей. Каждый из них теперь инструмент отца. И всё же в этом одиночестве он впервые почувствовал свободу. Первый раз мог дышать так, как хочет он сам. «Вот она жизнь». Его путь к матери, к истине, к мести только начинался. И никто, даже Бэррон Синнер, не мог предугадать, что этот тихий, молчаливый подросток однажды превратится в человека, способного разрушить всё, что отец строил всю жизнь.

****

Альберт Кларк поймал Малека между домами. Его люди охотились за ним долго и упорно, как за зверем, что сражается до последнего. А Бэррон Синнер, прокричавший вслед беглецу, словно бросил вызов самому миру, ждал, когда сын вернётся к нему добровольно, скуля как собака. Он не скрывал своей бездушности, словно позволял собственному ребёнку ползти по краю пропасти и не боялся смотреть на это. Малек скитался по улицам, работал физически, истязая тело так, чтобы оно стало ещё тверже, сильнее. Голод и злость переплетались, делая его опасным. Он долго пытался восстановиться в другой школе, даже фальшивые документы доставал - но не успел. И вот, когда Альберту Кларку наконец доставили его с мешком на голове, Малек был как раненый зверь. Он светился яростью, глаза горели ненавистью, тело напрягалось, готовое разорвать любого, кто встанет на пути. Когда мешок сняли, он инстинктивно бросился на Кларка, колотя его кулаками с дикой яростью. Каждое попадание давало неимоверное наслаждение - месть была сладка, как никогда. Но Кларк не сопротивлялся. Он остановил своих людей и сам оставался неподвижным, покорно принимая все удары подростка. После тринадцати ударов, которые Малек даже успел сосчитать, наконец, до него дошло: цель Кларка была другой. «А это точно мой враг?» - промелькнуло в голове. Так шли годы. Кларк стал для Малека своего рода наставником. Строгим, справедливым, порой злым, но с глубинной заботой, которую Малек отчаянно не умел принимать. Ведь тот был таким же преступником как Бэррон, лишь меньшим злом. Только со временем броня Малека смягчилась, однако до конца не растворилась. Тот никогда не прекращал поиски Астрид, даже после побега Малека. Перед вылазкой за его сыном, разрушил секту Бэррона, боролся со злом, с которым сам имел дело. Устраивал для Малека его жизнь - школу, выпуск - всё с расчётом, чтобы Синнер оказался на своём месте в жизни. Малек часто раздражал Кларка своим неуправляемым нравом. Тот злобно хмыкал: - Выродок Синнера. На это Малек лишь сквозь зубы улыбался. Со временем это странное уважение стало взаимным. Он слушал из уст Кларка рассказы о матери, о её жизни, о её детстве, о том, каким образом она стала госпожой Синнер. И где-то глубоко внутри радовался, что был хотя бы один человек, с которым ей было хорошо. В единственный раз, когда Малек оказался во дворе Кларка, ещё выпускником школы, он увидел племянницу Кларка. Маленькая девочка, с неуемным любопытством в глазах, что шумно игралась с охраной. Но в тот раз он не придал этому значения. Не знал тогда, что она такая же жертва той чудовищной секты. И что её судьба, как и его, так или иначе будет переплетена с прошлым семьи Синнер. Перед поступлением в академию внутри Малека зашевелилось то самое чувство: злость, сила, желание контролировать всё вокруг. Пустило корни. Но теперь оно было подчинено чему-то более сложному - плану, который строился годами, с холодным расчётом.

****

Затем пролетели годы академии. По тщательно выстроенному плану, который он носил в себе годами, Малек восстановил отношения с отцом. Но в этот раз не было притворства - открыто конфликтовал, ясно давая понять, что не желает иметь дела со второй семьей Бэррона. Слухи о «безумии сына Синнера» уже тогда начинали разрастаться, и многие с интересом наблюдали за каждым его шагом. Альберт Кларк тем временем отошел за кулисы, почти не появляясь на виду, лишь иногда направляя тихие сигналы и советы, которые Малек воспринимал с раздражением. Каждый конфликт с Кларком только укреплял в нём чувство непокорности и жгучей независимости. «Ты ещё не готов», - слышал он постоянно, и это лишь подстегивало злость. После академии Малек целенаправленно пошёл в спецназ - чтобы закалить бесстрашие, натренировать тело и сознание, довести себя до предела. Там он обрел своего первого и по сей день единственного друга - Дмитрия. Смотря на его выдержку, на уважительные отношения с отцом, покойным Генералом Ллойдом, на связь с сестрой Анной, Малек впервые почувствовал странную белую зависть. «Вот каким должен быть отец. Какой должна быть семья», - думал он, едва скрывая смятение. Мир закона выпрямил его спину. Из загнанного в угол подростка он превратился в уверенного в себе человека, открыто осуждающего все поступки Бэррона и, что удивительно, даже Кларка. Почувствовал себя полноценным членом общества, начал чаще улыбаться, заводить знакомства и хороших приятелей. После двух лет службы в спецназе, благодаря восстановленной связи с отцом, он пробил себе путь в Бюро как исключительно талантливый новичок. Уже тогда окружающие отмечали его неуравновешенность и наблюдали, как Малек сметает всё на своём пути - и много кто пытался его наказать. Бывали даже месяца, в которых с его зарплаты не оставалось ничего из-за дисциплинарных взысканий. Он активно налаживал связи, набирал силу и вес, помогал в угоду себе, формировал команду и пробирался наверх. Среди коллег по цеху он уже имел недругов вроде Клиффа. А к Микаэлю, уже главному следователю Бюро на тот момент, относился с настороженностью. Он тогда все еще искренне верил в силу закона. Но вскоре Малек понял, что всё это - не случайность. Причина, по которой его отец так легко подпустил в Бюро, крылась не в доверии Бэррона, а в Кларке.

****

Кларк, передавая Малеку доказательства - ровно столько, чтобы его окончательно можно было раздавить законом, - просил лишь об одном. Защитить его племянницу. Просьба прозвучала немного буднично, но в ней скрывалась вся его капитуляция. За годы войны с Бэрроном Альберт понял - сейчас его не одолеть. И успокоится Синнер лишь тогда, когда уничтожит Альберта полностью: с корнями, с кровью, с памятью. Малек, столько лет питавший осуждение ко всем действиям Кларка, впервые ощутил внутренний разлом - диссонанс между разумом и сердцем. Руку, что держала его, помогала, вытаскивала, - как откусить её? Но и оправдать кровь и слезы, на которых стоял Альберт, - тоже невозможно. Они бы рано или поздно схлестнулись на поле закона. Он понимал: Кларк был дорог его матери. Но он не забывал и другого - именно Альберт стал тем рычагом, что однажды довёл Бэррона до зверства. Значит… был ли он действительно её спасителем? Искал ли он Астрид на самом деле?.. Или держал его за нос, используя как очередной инструмент в своей игре? Но времени думать не было. Все должно было выглядеть так, будто Малек на глазах отца уничтожает Кларка. И удивляет Бэррона своей жестокостью. На деле же Кларк сам вышел на заклание. Знал, что жить ему недолго. Знал: единственный способ защитить Одри - доверить её тому, кто даже не просил такой ответственности. Тому, кто стал для него и волчонком, и ножом. Тому, кому сказал «выполняй свою работу, а я буду свою». Когда начались пытки, инициированные Малеком, Кларк в конце каждого допроса смеялся. Ему нравилось играть пленника, для правдоподобности даже сам просил. Смеялся глухо, почти по-отцовски. - Волчонок, - усмехался он сквозь боль. - Выродок Синнера. И всё же мой. Сержанты за весь допрос выходили один за другим, не выдерживая. А Малек стоял, играя роль злобного стража закона. И думал только об одном: «Как скосить тебе срок хотя бы пятнадцать лет? Не полных двадцать пять. Кларк, ты головная боль». И ненавидел себя за эту мысль. Что, рано или поздно, и ему придется стать по локоть замаравшимся грязью следователем. Он тоже не поменял систему, не устроил революцию, хотя попытки были. Система и его поглощает против его воли. Всё сработало. Сыгранный спектакль убедил Бэррона: у него появился новый инструмент. Малек обрёл в глазах отца хоть минимальную, но лояльность. Дело Кларка прогремело на всю страну. Малек получил закреплённый статус самого сильного следователя Бюро. Дороги открылись. Имя зазвучало громче. Он тихо начал наблюдение за Одри. Даже в первый месяц докладывал Кларку в тюрьму: жива, в безопасности. Но думал о ней пока мало - работа давила, скандалы множились, сроки поджимали. И именно тогда мир перевернулся снова. Мама нашлась. Сбежавшая, ободранная, с исцарапанными ногами и руками, несколько дней бродившая по городу, пока полиция не доставила её в больницу. Такой измождённой он её даже во сне не мог представить. Она лежала в палате, спала с безжизненным видом. Но живая. Годы не забрали её красоты. Волосы всё так же спадали локонами. Черты лица сохранили свет. Но тёмные впадины под глазами и иссохшая кожа говорили, что она прошла сквозь ад. Малек впервые за многие годы заплакал. Стоя за стеклом. И тут же вытер слёзы, как будто боялся признаться, что чувствует. Но он не успел войти в палату. Ее снова увели прямо под носом. Отняли снова. Теми же руками, теми же цепями. Бэррон задействовал всех своих псов - мэра Риманца, Клиффа, Микаэля. Послал его только Ювелир. Риманец задушил новость в зародыше. Клифф заткнул полицию, что видела её возвращение. А Микаэль…Микаэль, у которого Малек впервые искренне попросил помощи предлагая свою лояльность взамен, передал её обратно Бэррону. С липовой справкой. Выставил её невменяемой, пользуясь своим лабораторием. Донован - «злая стерва» по всеобщему мнению - оказалась единственной, кто пошёл Малеку навстречу, с боем смягчила диагноз, и всячески отрезала Бэррону путь к психбольницам. Она любила таких же чудаковатых как она сама. Если вначале все ожидали между ними неурядицы, то со временем приняли и огорчились тем, какого выгодного союзника увидели в друг друге. Парадокс, но человечности в ней оказалось больше чем Микаэле. И тогда Малек решил: он ещё вернётся за ним. В отчаянии, в страхе за мать, он, сломанный, но живой, предстал перед Бэрроном. И заключил сделку. Сделку ради её жизни. А пока что редкие, почти призрачные встречи с ней. Сделку, за которую придётся заплатить слишком дорого. Он ещё не успел оправиться от этого удара, как грянул следующий. То, что Дмитрий предсказывал давно: Рут Уильямс, с которой Малек проводил ночи после тяжёлых смен, оказалась не просто «с приветом». Она оказалась частью грядущего кошмара. Пока мать была пленницей Бэррона, именно Рут колола её препаратами. С полным осознанием того, что она делает. Залезала в постель к Малеку по указке Бэррона, выведывая его тайны. И даже после разоблачения он не смог сразу избавиться от неё. Следствию был подан тот самый ложный донос. Началось рассмотрение его временного перевода в «Ястреб» на фоне всех его скандалов. И в какой-то момент весь этот поток ударов судьбы стал ему почти смешным. Потому что и он, и Кларк теперь знали: начинается новый круг персонального ада для каждого. За один год жизнь изменилась полностью. И из Малека вырос человек с совершенно новой ролью в этой нескончаемой войне.

****

Первое упоминание в новостях про Священника Малек услышал уже после возвращения с «Ястреба». Он даже не дрогнул, а только усмехнулся уголком рта, будто это была не настоящая новость, а шутка, недостойная внимания. «Священник…» Он повторял это слово раз за разом, катая его на языке, будто пробуя вкус нового вина. С каждым повторением ощущал странное удовольствие граничащее со злостью. Тяжело было уловить что именно, но чувства сменялись слишком резко, чтобы быть здоровыми. Он и до этого знал: дело Священника разорвёт страну напополам. Знал, что оно станет громом, под которым легче всего скрывать след. И в его интересах было взять это расследование под личный контроль, укрываясь предлогом особой опасности серийника. К тому времени Давид уже стал полноценным сотрудником Бюро. Нет, Давид его не раздражал, а раздражал сам факт его рождения. Раздражало знание, что он родился задолго до того, как исчезла мать. Что отец - живое воплощение обмана - упрекал её в неверности, хотя сам стал первым, кто нарушил супружескую клятву. Малек гонял Давида так, что тот едва держался на ногах. Гонял до изнеможения, до злости. И за месяц выбил перевод дела Священника под крыло Бюро. К себе. А затем настал день первой встречи с матерью. Он дрожал, как мальчик, и это его бесило. Теребил букет ярко-красных роз. Долго их выбирал, выбирал до невозможности, пока не понял, что ничего красивее быть не может. Он чувствовал, что дышит всё тяжелее. Что если сейчас сделать вдох чуть глубже, он может сорваться и расклеиться перед ней. Когда он к ней зашел…Сначала она его не узнала. Отражённый в её глазах, он увидел не себя, а его. Отца. И она медленно улавливала черты лица того, кого она ненавидела так глубоко, что это чувство проникло и в её взгляд. Но спустя минуту… две… десять…Она наконец поняла. Тихо раскрыла объятия. И он, такой большой и такой смешно неловкий, шагнул в них, опустив голову ей на плечо. Она гладила его по волосам, по лицу так, как когда-то гладили маленького мальчика, которого давно, давно похитила тьма их дома. Она пахла то ли лекарствами, то ли сухими цветами…Она говорила мало, сил почти не было. Она улыбалась устало. Бледно, но искренне. И он не смог задать ни одного вопроса. Что с тобой сделали? Куда тебя увезли? Как ты сбежала? Кто был рядом? Почему ты так дрожишь?... Вместо этого он сунул ей маленький кнопочный телефон. С уже запрограммированными горячими клавишами. Объяснял медленно, будто боялся, что она исчезнет, если говорить быстрее, чем она дышит. Объяснял, как она может до него дозвониться, в самых крайних случаях. Он говорил ей враньё - полуложь за ложью, но говорил так, как будто сам хотел верить в эту придуманную жизнь: что он стал следователем; что он восстанавливает справедливость; что его любят коллеги; что он выращивает розы, занимается благотворительностью; что у него почти идеальные отношения с отцом; что у него много друзей; что есть девушка, с которой он вместе ещё с академии - «я приведу тебе свою невесту… когда смогу…». Он говорил, а внутри с каждым словом умирал. Но она слушала. Кивала. Искренне улыбалась. Она так бережно мазала его руки кремом, недовольно мотая головой от шероховатости грубых ладоней. Уставала слишком быстро, словно каждая эмоция была тяжёлым грузом. Это была их первая встреча за многие годы. И он понял: ради этого стоит жертвовать чем угодно. Что всё, что он делал - делал не зря. Но вместе с этим светом в груди горело что-то иное. Раздражающее чувство, что все больше росло. Имя этому было Одри Кларк. Он ещё находясь в «Ястребе» пару раз тайком летал в город. Использовал своё влияние, связи, ресурсы - и ради чего? Ради той маленькой девочки, что когда-то случайно увидела его у дома ее дяди. Сначала он не понимал, что делает. Злость смешивалась с любопытством. Любопытство с раздражением. А раздражение с тем, что он не желал никак признавать. А Донован он даже попросил однажды, что неплохо бы найти психиатра, который не внесёт его в базу как душевнобольного. Но он всё же наблюдал за Одри. Как она росла. Как упрямо шла по той дорожке, что не подходила её имени. Альберт не числился её ближайшим родственником по закону и потому его преступное имя не могло ей помешать на пути в академию. И нигде не было записей о странной смерти её родителей, будто прошлое вычеркнули. Свидетельство о смерти гласило, что был лишь несчастный случай. Он помнил, как однажды украл её тетрадь со скамейки, которую она забыла. Как вор подкрался. И обнаружил там обычные лекции…И один листок, на котором было написано его имя. Зачёркнуто. Потом же выведено снова. И снова зачёркнуто. Проколото ручкой до дыры. Ледяное чувство тогда застряло где-то между сердцем и горлом, и не отпускало. Шли годы. Команда крепла. А он всё дальше заходил в роль загнанного следователя, играя её слишком правдоподобно. Он заметал следы, оставляя только то, что было выгодно. Он становился дымом - следом, запахом, намёком. Невидимым. Но второй на той тропе - Микаэль - однажды сыграл в свою игру. Он стёр отпечатки, оставленные будто в насмешку. Обошёл Малека тихо, как тень, будто показывал как надо работать. А потом вовсе тонко, почти артистично, пронёс мимо всех глаз профайл Одри, составленный ей же самой. Профайл Священника. Профайл, в котором была правда. Страшно близкая правда. Микаэль задействовал его как козырь. На случай, если всё рухнет. Козырь против Малека. И против Бэррона Синнера. И этот профайл…Этот лист бумаги с чужими словами про внутренности… Он разрушил его планы снова. В который раз.

****

Ему было не суждено выполнить последний пункт сделки в тишине. В тот день, когда он стоял на лекции, и с каким-то извращённым, почти мазохистским удовольствием выслушивал внутреннюю правду Одри - ту, что она вынимала из себя будто нож после долгого ранения, - он понял, что покой окончательно исчез. Исчез не в один миг, а словно мраморная статуя, медленно покрывающаяся трещинами: по сантиметру, по линии, по жилке. Тогда он уже перестал злиться на систему. Устал. Смирился с тем, что задолго до её выпуска перестал переходить границы в своих наблюдениях за ней. Смирился, и упустил её ход. Так она оказалась в Бюро. В тот день он явился на кладбище, куда привык красться, словно вор своей собственной судьбы. Знал: словит её именно здесь. Она слишком сильно любила своего дядю, крепко держалась за тех, кто хоть раз был ей якорем. Он пришёл туда не ради игры, не ради контроля, а ради хоть временного перемирия. Хотел заключить мир с ней настолько откровенно, насколько мог себе позволить, пока её злость не обернулась против него настолько, что ранила бы обоих. В тот вечер она еще оскорбила его по телефону. Он понимал, почему, и всё ещё помнил тот продырявленный листок, на котором было его имя. В другое время он бы рассмеялся себе в лицо, посмеялся над тем, как нелепо его ранит эта девчонка, едва вступившая в мир, в котором он давным-давно стал хищником. Но откровения того вечера не позволили смеяться. Вечер омрачил факт того, как нагло члены его же команды могли увести девушку его друга - мелкая мерзость, но она лишний раз напомнила ему, что хаос живёт рядом. А затем, уже ближе к ночи, он получил последний, седьмой конверт. С именем последней жертвы. А утром он ходил по коридорам Бюро, теребя в руках ту самую зажигалку, как последнее предупреждение миру, что его день будет превращён в пепел. Затем появился Ювелир. Жизнь Малека в тот миг и правда стала похожа на кино - иррациональное, точно подстроенное. Адам не просто явился. Он пришёл как живое воплощение старого греха: друг детства, с которым они шерстили округу; теперь же преступник, отчаянно желающий выбраться из-под руки Бэррона Синнера. И Адам одним своим вопросом обнажил все грязные желания Малека, те, что он годами запирал в глубинах, откуда уже не было пути назад. Тяжелее всего было притворяться, что он не знает Одри. Ещё тяжелее - что не знает Ювелира. А вопрос Адама стал первой трещиной, с которой всё началось. Дал толчок тому, что жило в нём годами. Питаемое временем. Подогреваемое молчанием. Укреплённое теми редкими взглядами Одри, что не должны были ничего значить, но прожигали насквозь. Это не была вспышка, ни внезапная одержимость. Оба - и Одри, и Малек - уже жили в мыслях друг друга. Слишком давно, чтобы теперь делать вид, будто это случайность. Так и случилась их первая ночь. Он не смог бы описать словами, как наслаждался этим осознанием: что она была рядом, так близко; что она оказалась реальна; что этот огонь принадлежит ему. Но после ненавидел себя так сильно, что почти вздохнул с облегчением, когда понял: с ней ему не быть. Не так. Не сейчас. Не в этой жизни. После того звонка в кабинете - того самого, когда Одри ушла, а он успел только попросить её не влюбляться в него, - он сорвался в ночь. Он ехал к матери. Она жила в часе пути от него. Он знал, что пришёл момент. Он теперь имел право забрать её. Имел право дать ей дом, безопасность, тишину. А затем - после незначительно отдыха - обязательно вернуться за Одри. Начал себя убеждать в этом. Выложить перед ней всё. Увезти силой или просьбой. Возможно, действительно вычеркнет его из своей жизни. Главное - вырвать её из города, где слишком много людей желали её словить из-за имени дяди. Но судьба снова вмешалась. Он опоздал на семнадцать минут. Ничтожный отрезок времени. Но иногда даже минуты умеют убивать. Комната встретила его мёртвой неподвижностью, растерянным взглядом медсестры. Будто воздух давно прекратил своё движение. Будто мир замер раньше него. Он подошёл к матери и сел рядом. Не дотрагиваясь. Сначала просто смотрел, не веря своим глазам. Словно пытался угадать: спит она или всё-таки ушла. А затем всё-таки коснулся её руки. И понял, что возвращать уже некого. Семнадцать минут. Всего несколько отрезков времени, которые могли бы стать спасением. Но стали приговором. Иногда этого достаточно, чтобы потерять целую жизнь. Когда он сидел, обнимая безжизненное тело мамы, он впервые за много лет вспомнил молитву. Впервые, искренне обратился к Богу, чтобы Тот упокоил её душу. Он не почувствовал просветления. Не почувствовал тепла. Только тяжёлую пустоту, как земля, которой он затем засыпал её могилу. Он просидел так больше часа. А потом, еще до рассвета, похоронил её сам. И не зная, куда деть ненависть к истинному злодею в своей жизни, рванул в Бюро. Крушил кабинет так, что стены могли бы научиться кричать. Громил всё, что попадалось под руки. Все те бумаги, схемы - бессмысленные, жалкие - разлетались по кабинету. Он мог бы разбить окна, если бы хватило дыхания. После уехал. Просто уехал куда-то в пригород, без цели, без дороги. В тот рабочий день команда видела его разбитым, потерянным. Все были ошеломлены его состоянием. Даже Микаэль, впервые за год, получил от Малека согласие отменить переговоры при штурме мэрии. Малек был в том состоянии, где мог погибнуть, и никому не хотелось быть свидетелем такого. А вечером повесилась Рут Уильямс. Очередная тень вины легла на него, но здесь он считал, что в какой-то степени справедливость восторжествовала. Она сама вынесла себе приговор. Облегчила ему путь, хоть и в полной мере освобождением не назовешь. Она уничтожила себя так, как он однажды хотел уничтожить всё, что было связано с тем домом, где родился. Единственное, что он предпринял - снова поставить камеру в кабинете. После потери матери у него не было времени на горе. Приоритеты изменились. Стали жёстче, внятнее. Он хотел довести Бэррона Синнера до предела, как и раньше, лишь сильнее это желал. Использовать на этом пути даже соглашение с Ювелиром. Разрушить отца собственными руками. Сломать каждого, кто его окружал. Вскрыть их грязь, рассорить, отрезать друг от друга. Словить поодиночке. Но была ещё одна цель. Самая главная.

****

Все то время, с момента появления Одри, Малек словно сам того не осознавая оставлял для неё крошечные метки, подсказки, едва заметные щели в своей броне. Будто в глубине души ждал - нет, желал - чтобы именно она разгадала его, разоблачила, увидела то, что он сам от себя скрывал долго. Он хотел одного, думал о другом, а делал третье. Любовь - не та, что обрушивается сжигающим пламенем, а тихая, теплая, неумолимо прорастающая - размывала его логику, постепенно выедала холодный расчет, и он даже не пытался этому сопротивляться. Становясь себе неприятным, даже чужим, он начинал задумываться о конце: каким он будет, если продолжать жить так же криво? Кто останется рядом? - никто. Кто будет помнить? - никто. Все вычеркнут. Кто сможет любить? - даже он сам себя не полюбит. Давид недавно говорил, что ведет Малек всех по разным путям. И да, эта пытка ломает, лишает сна, заставляет искать забвение в алкоголе, гасит утро таблетками. И Малек понимал это очень хорошо. В какой-то момент его собственные мотивации стали столь расплывчатыми, что исчезли вовсе, оставив лишь усталость. Его действия перестали иметь внятный смысл, превратились в механический выбор из худшего и еще худшего. Даже пожалел, что все равно не сходил к тому психотерапевту. Но сейчас, впервые за много лет, внутренний разлад вдруг начал стихать. Сердце и разум, вечно враждующие за последний месяц особенно, вдруг согласились на перемирие - в пользу чувств. Он медленно выгорал, но в этом огне рождалось нечто удивительное: способность чувствовать нежность. Настоящую и чистую. Страшную в своей простоте. Так продолжалось до тех пор, пока крик множества голосов в голове не свёлся к одному - ясному и бескомпромиссному: Жить. Жить ради матери, ушедшей так внезапно и так больно. Дожить за неё годы, которые она не успела прожить. Жить ради любви, какой бы невозможной она ни казалась. Жить ради всего мягкого, трепетного, человеческого. Жить, чтобы доказать себе, что ещё способен что-то исправить. Жить как обычный человек, а не как тень. Оставить тьму позади, отвернуться от неё без сожаления. Может быть, любовь и правда дала ему крылья. И вот он мчался к последнему пункту, к седьмой церкви. Дорога рвалась ленточкой вперед, а мысли… мысли текли во всех направлениях сразу, пересекались, гасли, вспыхивали снова. Музыка больше не заглушала мыслей. Не доставляла наслаждения. Он бормотал себе под нос те обещания, которые дал Одри сегодня, будто боялся их забыть, будто этими словами поддерживал огонь внутри. И впервые за много лет в нем жила искренняя вера: он тоже может заслужить счастье. Пусть крошечное и совсем недолгое. Но свое.

****

Близко к церкви. Одри Не доезжая до церкви метров пятьсот, она резко прижала машину к обочине. И только в этот момент поняла: слёзы, которые жгли глаза весь путь, вдруг высохли. Не то чтобы она успокоилась, а просто внутри наступила плотная пустота, чтобы в ней хватило места эмоциям. Она не помнила, когда перестала плакать. Шок выедал способность думать последовательно. Догадки, которые прорезали сознание, звучали слишком громко, чтобы ей удалось собрать их в хоть какой-то связный анализ. Расстегивая ремень безопасности, Одри судорожно огляделась. Район принадлежал городу, но его мёртвая тишина, пустые улицы и ощущение обветшалой тени делали место похожим на полузабытый пригород. Это было тревожно и одновременно удобно. Никто не помешает. Никто не увидит. Она потянулась к телефону в попытке сохранить видео в облако, сделать резервную копию того, как Малек играет на рояли. Но экран, будто издеваясь, показал серую надпись: сети нет. Конечно. Конечно здесь не будет сети. Даже это продумал. А если нет интернета, значит, нет и страховки. Она глубоко вдохнула и просто записала в заметки первое, что придёт в голову: видео, зажигалка, пароли, фото в его ящике, записать все в диктофон, тетрадь. Каждое слово звучало как попытка удержать от распада собственную версию реальности. Подняла лежавшую под ногами бутылку с водой, плеснула на лицо - резкая прохлада встряхнула, привела дыхание в порядок. Сообщить команде? Мысль мелькнула и сама же потонула. Даже если сеть появится, она не сможет дозвониться всем сразу. Времени мало и нет гарантии, что тот кому она позвонит, сразу ответит на звонок посреди ночи. Почему-то, она так думала. И главное, Малек есть во всех чатах, во всех закрытых линиях, на всех спецсвязях. Любое сообщение всплывет у него в ту же секунду. Нельзя рисковать. Нельзя, чтобы он услышал. Выход оставался всего один. Рация. Старая, грубая, почти забытая вещь, от которой Бюро давно открестилось, предпочитая навороченные терминалы. Старую модель рации сейчас таскали разве что в самые крайне опасные операции, в которых был велик риск. От аналоговых раций они отказались ещё годы назад. Теперь в распоряжении Бюро были компактные цифровые терминалы - закрытая система, не зависящая от телефонных операторов. Канал шифровался в реальном времени, и перехватить его было практически невозможно. Всё цифровое в тот момент было для неё ядом. Любой пакет данных, любое слово - и тот, кто не должен слышать, а точнее Малек, может услышать. Одри бегом открыла багажник и достала из маленького чемодана старую аналоговую рацию. - Чёрт… Я думала, что больше никогда ей не воспользуюсь. Хорошо, что тогда не сдала. Но только этот «динозавр» мог передать сообщение следственной группе и не выдать её Малеку. Рация не зависит от сети. Не привязана к Бюро. Рация не сообщает о себе никому. Рация может спасти, знай ты лишь нужную частоту. И главное, Малек с трудом носил старый образец. Просто не любил. Значит, сейчас - это её шанс. Она недавно вычитала из служебных инструкций, что дежурный все еще держит резервную частоту, которой пользовались крайне редко, но она была. Она быстро настроилась на нужную частоту и передала сообщение повторяя несколько раз: - Прием. Прием. Следователь Кларк. Вышла на след Священника. Церковь G. Прием. Но ответа не последовало ни после первого сообщения, ни после второго, ни через минуту. Тихо выругавшись, Одри бросила рацию внутрь чемодана. И проверив пистолет, снова засовывая в карман найденного в машине бомбера, собрала волосы. Церковь была впереди - высокой серой точкой, которая с каждым метром приближения, вытягивала что-то из груди.

****

В это же время. Дежурная часть Бюро Микаэль больше часа находился в большом кабинете дежурных. Сержантов он аккуратно «распустил», отправив каждого в разные части здания, придумав им поручения. Никто не задал лишних вопросов: Директор приказал - значит, надо. Для правдоподобия он даже занёс коробку печенья, сперва выпил чаю с ними, мягко расспрашивая о работе и бытовых мелочах, словно действительно пришёл с внезапной проверкой и искренней заботой о штате. Он усыпил их бдительность легко. Так, как умел только он. Когда последний дежурный нерешительно подал голос, что не может оставить кабинет без присмотра, Микаэль уверил его ровным голосом, что сам посидит здесь, пока тот выполняет поручение. И вот он остался один. Он не смотрел на часы. Он просто ждал - сигнала от Малека, от Давида или от кого-то третьего, случайного наблюдателя, который мог бы сорвать сегодняшний план. Малек уже однажды ввёл его в заблуждение, заявив, что Бэррон Синнер отказался от него. А потом Микаэль снова вышел на связь со своим боссом, уже на собственных условиях. Он всё ещё держал нож у горла Бэррона, предупреждая, что Микаэль не будет следовать за ним в бездну, если группа задержит Священника. И всё же был заинтересован в самой развязке этого безумия. Микаэль знал, чем сегодня рискует Малек - но не потому, что тот сказал прямо. А потому, что умел читать тени между словами. Он был обязан обеспечить тишину. Отсечь любой сигнал, который может разрушить последний рывок. И когда в кабинете раздался чужой, нечаянный голос - не Малека, не Давида, а Одри Кларк - он устало потер переносицу. Даже на миг пожалел, что в попытке застраховать себя от подлости Бэррона Синнера, пустил ее в Бюро, поддерживая ею составленный профайл. Он встал поперек горла Малека. Совесть была глуха её зову. Он проигнорировал сигнал так же спокойно, как дышал. Не записал. Не ответил. Сделал вид, что ничего не услышал. Через несколько минут в дверях появился последний сержант. Микаэль фальшиво, привычно улыбнулся и сказал, что должен подняться к себе - работа не ждёт. Даже ночью. Он быстро покинул дежурный штаб. Попробовал набрать номер, но гудки не шли. Шумно выдохнув, он шепнул самому себе, с легкой, горькой иронией: - Сами разбирайтесь. Я своё выполнил.

****

На пути к церкви. Давид Уже через несколько минут после того, как Микаэль покинул кабинет дежурных, Давид на всей скорости летел к церкви. Он и так весь день был на взводе, а ночевать в Бюро собирался ближайшие несколько дней подряд - чтобы ни одна мелочь не проскочила мимо. Именно поэтому его насторожило то, что он краем глаза уловил: Директор странно поспешил вверх, покидая дежурный штаб. Сам по себе факт - обычный, немного рутинный. Все знали, что Микаэль нередко сидит допоздна. В среднем три, иногда четыре ночи в неделю. Но внутри Давида что-то щёлкнуло. Еле уловимое чувство несостыковки. Он подошёл к дежурному в холле, будто невзначай: - Давно Директор там сидел? Мне бы с ним пересечься. Ответ был спокойным, будничным: сидел долго. Лицо Давида не дрогнуло. Но мысли сжались в узел. Он тихо отступил, будто растворился в тени коридора, вышел на улицу и только у машины достал телефон. Открыл приложение. И замер. Трекер под машиной Малека не передаёт местоположение уже больше тридцати минут. На экране высвечивается последняя зафиксированная точка. Близко к церкви. Так значит… сегодня. Сегодня всё может закончиться. Он резко выдохнул и прыгнул в машину. Вбил адрес, выбрал самый короткий маршрут, и газ в пол. Казалось, что успеть будет легко, быстро. Но первая же улица оказалась перекрыта странным ограждением, словно выросшим из асфальта. Он затормозил, выругался, развернулся, и поехал по второму варианту. Там же велись ремонтные работы. Прорвало трубу. Знаки. Конусы. Ленты. Подозрительно вовремя. И тут Давид понял: это не случайность. Это выстроено. Кем-то, кто хотел отрезать все пути к церкви. До церкви оставалось меньше двух километров, улицы пустели, машины исчезали одна за другой. Давид вышел из машины, стал руками оттаскивать ограждения. Он не собирался таранить бампер. Но стоило убрать пару конусов, как за спиной возникли тени. Огромные. Выше его на голову. Он уже видел эти лица. Люди отца. Тихие великанские морды, которые Бэррон использовал как щит там, где даже намёка на официальность быть не могло. - Ребята, - попытался он спокойно, - мне нужно проехать. Дело Бюро. Но переговоров сегодня, похоже, никто не планировал. Первый удар пришёлся в живот. Второй же в бок. Он отмахнулся, отбился, ударил в ответ. Кровь стукнула в виски. Воздух стал горячим. На фоне этого глухого шума в голове оставалась только одна, бешено звенящая мысль: - Твою мать, как миновать этих придурков? Как дозвониться до команды? Потому что если нет…то никто не успеет.

****

Церковь Одри была в двух шагах от запасного входа в церковь. Она подкрадывалась медленно, боясь быть остановленной кем-то из его людей. Никого взгляд не замечал, но интуиция говорила действовать тихо. Держала оружие наготове, проверяла телефон раз за разом, но сеть все не появлялась. В это время Давид только подъехал к ограждению ремонтных работ, резко тормозя, сбрасывая бешеную скорость. Пока в церковь отчаянно гнались двое, Малек уже будто выскользнул из мира, где что-то можно изменить. Приехав первее всех в церковь, он лишь думал и выжидал. Но и представить не мог, что едет за ним еще кто-то кроме Давида. Он принял неизбежное заранее, ещё утром, когда, заметив жучок под машиной, не снял его. Не потому, что забыл. Не потому, что недооценил Давида. А потому, что часть плана поменялась там же и требовала именно этого: позволить тому, кому он доверяет больше других, прийти самому. Не случайно. Не по наведённому следу, а потому, что пазл наконец сложится у него в голове. Ювелир был проворнее, хитрее, но Давид всегда был честнее. И это, в конце концов, решало больше. Если всё пойдёт по худшему сценарию, именно он сможет подстраховать. Вытащить. Засвидетельствовать. Или хотя бы передать дальше ту правду, за которую Малек уже отдал слишком много. Оставлять Давида без решающей правды было бы последним пунктом на пути к потере лояльности кровного брата. Конечно же, Малек этого не хотел. Он вошёл в церковь через чёрный ход, словно нырнул в чужой сон. Тяжёлая деревянная дверь закрылась за спиной так мягко, что звук больше чувствовался кожей, чем слухом. Внутри было темно, и воздух пах каменной пылью, старым ладаном и тем особым, ни с чем несравнимым холодом, который бывает только в местах, где долго никто не молился. Все оперативники, что дежурили вокруг церкви были убраны руками Микаэля. В этом Малек не сомневался. Он прошёл мимо рояля - не притронулся, не замедлился. Просто скользнул взглядом по крышке, будто проверяя, стоит ли на месте часть прошлого. Прошёл между рядами, пока лунный свет, падающий из высокого окна, не выбрал ему место: ровно по центру прохода, где каменные плиты казались холоднее остальных. Он сперва присел к краю скамейки, наслаждаясь тишиной. Сидел как минимум полчаса. Затем встал. Выпрямился. Медленно поднял лицо к потолку, в ту чёрную глубину, где невозможно было ничего рассмотреть, но так легко было зависнуть в ожидании. Десять минут прошли почти незаметно. Он стоял, закрыв глаза, и разрешал воображению рисовать то, что грело его лучше любого плана: как он подойдёт к Одри завтра - живой, целый, и наконец честный. Как отдаст все доказательства тем, кто должен их получить. Как чужие руки начнут рвать в клочья империю Бэррона, крошить ложь, которой тот десятилетиями закидывал мир. Он перебирал свой план как бойцы перед боем перебирают магазин: методично, безэмоционально, проверяя каждую деталь до последнего винта. Ему нужно было знать, что нигде нет утечки, провала, слабого шва. Только одно он не смог просчитать - то, что шевелилось где-то под грудиной, едва уловимое, похожее на дыхание чужой судьбы. И всё же он стоял неподвижно, как будто знал: церковь уже стала точкой невозврата. И что тишина вокруг больше не пустота. Это просто мир, который затаил дыхание.

****

Одри вошла в церковь почти неслышно, будто ступала по тонкому льду. В её шагах не было ни твёрдости, ни смелости. Лишь сдерживаемая дрожь. И когда из глубины зала, в самом сердце лунного пятна, проступила до боли знакомая фигура, слёзы снова потемнели в глазах. Она замерла у рояля, растворённого в темноте, как будто оба они, она и инструмент, делили одно и то же чувство: знали, кто стоит в центре прохода, и знали, что путь назад уже закрыт. Она была уверена: никого, кроме них, здесь нет. Ни тени Агаты Митчелл - возможно, та осталась в отключке в машине. Ни шороха чужих шагов. И только Малек, прямой, неподвижный, как каменная глыба, которую невозможно сдвинуть. Он стоял слишком спокойно и тихо. Словно находился в глубоком трансе, в котором мир перестал для него существовать. Одри на секунду потеряла всю решимость. Оглянулась на лёгкий шорох - то ли мышь, то ли собственное дыхание - и чуть опустила оружие. Металл звякнул. Малек дёрнулся. Она же резко собралась. В одно мгновение. И медленно, давясь дыханием, шагнула вперёд. Тихо, но ровно, почти механически, начала говорить слова, которые не могла забыть, даже если бы очень захотела. Молитва секты. Их общая. Слова, которым он когда-то фальшиво уверовал. Слова, от которых она когда-то пыталась спасаться сама. - Тьма во мне. Свет чужд и не нужен, - выдавила она, сжимая пистолет обеими руками. Шаг. - Страх во мне - слуга безмолвный. Голос сорвался. Слёзы брызнули горячо, по-детски бессильно. Но рука оставалась ровной. - Долг один - служить не спрашивая… Малек выпрямился ещё сильнее. Незначительное движение. Но Одри перехватило дыхание. - Память долга - кровь, плоть, прах… Он сглотнул, взгляд опустил куда-то в камень. Словно принял приговор. Она сделала ещё шаг. - Воля спит. Чувство выжжено… И тогда он поднял руки. Медленно. Послушно. Словно его действительно арестовывали. Одри остановилась в полутора метрах. Стояла, сжимая пистолет так, будто только сила хватки удерживала её от распада. Всхлипы отдавались в сводах, будто били по ним. Малек медленно повернулся к ней. И закончил молитву сам, не дав ей договорить еще несколько строк. - …ведь прощения нет. И не бывало. Он смотрел на неё с такой тихой, мучительной обречённостью, будто именно сейчас лишался завтрашнего дня. Лишался того, что хотел ей дать. Она больше не сдерживала слёз. Паника заливала её ледяной волной. - Ты… Ты… подонок, - прошептала она. - Одри, прошу, уедь. Сейчас. Она хрипло рассмеялась, вытирая щеки тыльной стороной ладони. - Куда? В другой город? Завтра прилетишь ко мне? - Одри, я не обманывал тебя в своих чувствах. Я всё объясню. Но тебе нужно уйти. Он просил. Он не приказывал. И это было хуже. - Заткнись. - Одри бросила зло. - Одри, уходи. Пока можешь. Здесь оставаться опасно. Он сделал шаг к ней. Она же назад. Никто не хотел прекращать шаги. - Не подходи. - Остановлюсь, если ты покинешь церковь. - Стой. - Нет. - Я выстрелю. - Давай. - ВЫСТРЕЛЮ! Малек не остановился. И Одри выстрелила. Пуля ударила в плиту перед его ногами. Каменная крошка больно ударила по голеням. Он выдержал паузу, и сделал ещё шаг. Она второй раз выстрелила - вверх. Патрон звякнул о пол. Одри передёрнуло. Малек лишь нахмурился. - Ты должна уйти, - его голос стал резче, хуже. - Я всё скажу. Сам сдамся. Но сейчас уходи. Ещё шаг. Она откатилась назад, и спиной упёрлась в рояль. Третий выстрел. Пуля прошла у его уха - настолько близко, что горячий воздух обжёг кожу. Он остановился. Растерялся. Не испугался, но будто пришёл в себя. Теперь он понял: она зла и ранена, предана. Как он сам когда-то. И она действительно может. - Господин Синнер, у меня осталось больше десяти патронов. Между нами меньше метра. Она сглотнула, дрожащей улыбкой перекосив губы. - Я лучший стрелок своего курса. И я следователь НБР. Вы все еще думаете, что я не выстрелю столько раз, сколько понадобится? Он слушал, и боль в глазах стала прозрачной, почти тихой. - Я всегда хотел, чтобы ты стала сильнее… Видимо, даже перестарался. - Брось оружие. Он молчал. - Сукин ты сын! БРОСЬ ОРУЖИЕ! Малек медленно сбросил пистолеты, пытаясь успокоить ее. Затем нехотя скинул телефон. Она заставила сбросить даже нож, догадавшись что он у него есть. А револьвер все еще оставался во внутреннем кармане. - Руки за голову. - Одри… прошу… - РУКИ ЗА ГОЛОВУ! Он подчинился. Неуверенно. С глухим гневом в собственный провал. Она начала произносить правила Миранды. Голос дрожал, но слова хлынули автоматом, как последняя ниточка, удерживающая её от паники: - Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде, - не смогла договорить. В этот момент раздался звук. Первые ноты. Клавиши. Кто-то за роялем начал играть. Малек дёрнулся вперёд. Одри вскинула на него ствол - не подходи! И только потом, с задержкой в несколько секунд, ужас прорезал её: Это не Малек. Играет другой. Она ехала не за тем. В этом ужасе прошли следующие полминуты. Мелодия наращивала темп. Но затем звук оборвался резко. Малек снова рванулся к ней, но не успел. В ту же секунду чьи-то руки грубо потянули её назад, забрали в сантиметре от рук Малека. Резкая, рвущая проволока легла на горло. Она выронила пистолет. Малек мгновенно поднял его. Кровь на ее шее выступила сразу. Она захрипела, пытаясь удержать проволоку пальцами. Её тянули прочь от рояля. Человек за спиной одной рукой светил телефоном, ставя пятно света на крышку инструмента. Малек прицелился, сталью во взгляде, спокойным хладнокровием: - Отпусти её. Иначе убью. Но Малек понимал: стрелять нельзя. Одно дергание руки, и колючая проволока прорежет горло Одри. Она кашляла, задыхалась, хватала воздух рваными рывками. И вдруг - хватка ослабла. Её бросили на пол. Между ней и Малеком встал человек в маске, подняв оружие против него. - Одри, не волнуйся, - сказал Малек мягко, но впервые за всю жизнь с такой дрожью в голосе. - Мы выйдем отсюда. Она кивнула сквозь боль, держась за горло. И тогда третий человек снял маску. Наклонился ближе. Свет озарил его лицо. Его улыбка была безумной. Детской. Жуткой. Белые пряди волос падали на глаза. Одри узнала его мгновенно. Курьер. Тот самый. С ужином. Тот вечер с командой в доме Малека. Тот, от которого Малек тогда странно увел Одри в дом. Осознание ударило в неё сильнее, чем любые слова. Малек знал, но не сказал. - Священник… - прошептала она, еле шевеля губами. Он хмыкнул, взглянув на Малека - того словно ослепило стыдом и яростью. А потом вновь наклонился к ней и прошептал: - Каин. Зови меня Каин. И шире улыбнулся. - Или как они меня называли в детстве… - кивок на Малека. - Слюнтяй. Но мне это имя не нравится. Он хлопнул в ладони, все еще держа в руках оружие. Проволока покоилась на полу. Сам слегка качнулся. Почти радостно. - Понравилось? - кивнул в сторону рояля. - Назвал «Реквием». Лицо Одри исказилось, и она с отчаянием посмотрела на Малека. - Превосходный музыкант… хороший знакомый… - прошептала она, и слёзы снова хлынули. Больше она не могла его оправдать. Малек закрыл глаза. Словно не выдержал её взгляда. Каин довольно оскалился: - Синнер, ты говорил, что отошёл от дел. Весь презирал меня. Убить грозился. Он наклонился ближе к Одри. - Но ты все же не разочаровал. Привёл мою последнюю жертву прямо ко мне в лапы. Его улыбка была уже совсем не человеческой. Ни тени. Малек же поднял взгляд в потолок на миг, как будто молился камню. А Одри смотрела на Каина. Оглушённая. Поражённая. Еле опираясь локтями на пол. Разбитая.