Пленник своей судьбы

Машина Альфарея была большой, тёмной и безмолвной. Салон пах кожей, дорогим деревом и им — их сплетённым воедино ароматом, который теперь был самым сильным в этом замкнутом пространстве. Элиас прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как знакомые улицы, его маленькие кафе и букинистические лавки уплывают за горизонт. Каждый удаляющийся фонарь был похож на гаснущую звезду в его старой жизни. Он украдкой посмотрел на Альфарея. Тот вёл машину одной рукой, уверенно и легко, его внимание было полностью сосредоточено на дороге. Профиль казался высеченным из гранита в тусклом свете приборной панели. Он не пытался заговорить, не пытался утешить или объяснить. Он просто действовал. Забирал своё. — Куда мы едем? — тихо спросил Элиас, едва слышно над шёпотом двигателя. — Домой, — ответил Альфарей, не поворачивая головы. Коротко, без подробностей. Как будто этого было достаточно. И, по меркам его мира, вероятно, так оно и было. Они свернули с шумных центральных улиц в район частных владений. Здесь было тише, темнее, просторнее. Высокие заборы скрывали особняки от посторонних глаз. Наконец, машина замедлила ход и остановилась перед массивными коваными воротами. Альфарей набрал код на панели, и ворота бесшумно поползли в стороны, открывая путь на длинную подъездную аллею. Дом был не просто большим. Он был монументальным. Современная архитектура, стекло и бетон, резко контрастировавшая с его собственным уютным, обшарпанным особняком. Он выглядел как крепость. Холодной, неприступной и идеально охраняемой. Альфарей вывел его из машины, его рука легла на поясницу Элиаса, ведя его к парадной двери. Прикосновение было властным, привычным. Элиас чувствовал себя марионеткой. Внутри пахло стерильной чистотой, дорогими моющими средствами и пустотой. Полы были из полированного бетона, стены — из необработанного камня. Ничего лишнего. Ничего личного. Это было логово, а не дом. — Гардеробная и ванная — там, — Альфарей указал на дверь в конце просторной гостиной. — Спальня — здесь. Он открыл тяжёлую дверь в смежную комнату. Комната была огромной, с панорамным окном во всю стену, за которым угадывался сад. В центре стояла массивная кровать с тёмным деревянным изголовьем. Она выглядела как жертвенный алтарь. — Твои вещи… — начал Элиас, глядя на пустые поверхности, на отсутствие каких-либо признаков жизни. — Мои вещи в моём кабинете, — ответил Альфарей. — Это наша комната. Вернее, она станет нашей. Пока что в ней есть только ты. Он подошёл к нему, и Элиас инстинктивно отступил на шаг, пока его спина не упёрлась в косяк двери. Альфарей не стал настаивать, остановившись в сантиметре от него. Его рука поднялась, и пальцы обхватили его шею, большой палец лёг прямо на пульсирующую метку. — Ты боишься, — констатировал он. Это не был вопрос. Элиас молчал, глядя ему в грудь. — Хорошо, — тихо сказал Альфарей. — Бойся. Но знай одно: этот дом, я — это теперь единственное безопасное место для тебя в этом мире. Вся внешняя опасность осталась за этими стенами. Единственное, чего тебе стоит бояться… это меня. Он наклонился и прижался губами к метке, не кусая, а просто чувствуя. Элиас закрыл глаза, его тело предательски отозвалось на этот жест, по телу разлилась тёплая волна. Его омежья сущность успокаивалась, чувствуя близость своего альфы. — Я не буду насиловать тебя, Элиас, — прошептал он ему в кожу, и его слова были одновременно обещанием и угрозой. — Но я буду трогать тебя, когда захочу. Смотреть на тебя. Дышать тобой. Ты моя истинная пара. Твоё тело, твоя душа, твоя боль и твоё удовольствие принадлежат мне. Чем раньше ты это примешь, тем проще тебе будет. Он отступил, и Элиас смог наконец перевести дух. — Осваивайся, — бросил Альфарей через плечо, направляясь обратно в гостиную. — Еда в холодильнике. Не пытайся уйти. Охрана на воротах получила твоё фото. Они не пропустят тебя. Дверь в гостиную закрылась, и Элиас остался один посреди огромной, холодной спальни. Он медленно сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Одиночество, наступившее после ухода Альфарея, было физической болью. Тоска по нему, дикая и иррациональная, начала разгораться в его груди, как только его запах стал слабеть. Он был в золотой клетке. Помеченный, принадлежащий, защищённый от всего мира, кроме своего собственного хозяина. И самое ужасное было то, что часть его, та самая, что выла от желания прошлой ночью, была счастлива. Потому что он был дома.