Пленник своей судьбы

Прошли сутки. Двадцать четыре часа, растянувшиеся в бесконечную череду тишины, тоски и навязчивых мыслей. Элиас бродил по холодным, стерильным залам особняка, как призрак. Он прикасался к гладким, бездушным поверхностям, смотрел в панорамные окна на идеально подстриженный, безжизненный сад. Он пытался читать — нашёл несколько роскошных, нетронутых фолиантов в стеклянном шкафу, но слова расплывались перед глазами. Его мозг отказывался воспринимать что-либо, кроме всепоглощающего присутствия Альфарея. Альфарей исчез, запершись в своём кабинете. Но его власть витала в воздухе. Его запах, хоть и ослабевший, всё равно цеплялся за всё, и Элиас ловил себя на том, что подносит к лицу воротник собственной рубашки, вдыхая его, чтобы унять странную, щемящую тревогу, нарастающую в его груди. Это была тоска. Физическая, мучительная. Как ломка. Его тело, познавшее узел и метку, теперь требовало их снова. Одиночество стало невыносимым. К вечеру второго дня он уже не просто хотел Альфарея — он в нём нуждался. Как в воздухе. Как в воде. Он сидел, прижавшись в углу дивана в гостиной, когда дверь кабинета наконец открылась. Элиас вздрогнул, сердце забилось в груди, как птица в клетке. Альфарей вышел, он был в простой тёмной футболке и мягких спортивных штанах, но даже в этой неформальной одежде он выглядел угрожающе. Его волосы были взъерошены, а на лице — маска усталости. Он остановился посреди зала, его взгляд упал на Элиаса, съёжившегося на диване. Серые глаза сузились, анализируя. — Ты не ел, — констатировал он. Это не был вопрос. Он просто знал. Элиас молчал, сжимаясь в комок. Вид Альфарея, его запах, ставший ближе и ярче, вызвал в нём такую бурю облегчения и желания, что он едва мог дышать. Альфарей медленно пересек комнату и сел на диван рядом с ним, не касаясь. Он просто сидел, позволяя своему запаху окутать Элиаса, наблюдая, как его дыхание учащается, как пальцы бессильно впиваются в обивку дивана. — Подойди ко мне, — тихо приказал он. И Элиас… повиновался. Не было мысли, не было решения. Было только тело, движимое инстинктом. Он перебрался через подушки и уткнулся лицом в его шею, в источник этого сводящего с ума аромата грозы и кожи. Он дрожал, обнимая его, прижимаясь к твёрдой мускулатуре его груди, вдыхая полной грудью. Сильные руки обняли его в ответ, прижали к себе. Одна ладонь легла на его затылок, пальцы вплелись в его волосы. Другая скользнула под его рубашку, легла на обнажённую спину. Прикосновение было шоком, блаженным и мучительным. Кожа под его ладонью горела. — Видишь? — прошептал Альфарей ему в волосы. Его губы коснулись его виска. — Ты не можешь без этого. Без меня. Элиас мог только кивнуть, беспомощно, стыдливо, растирая слёзы о его футболку. Это было унизительно. Это было прекрасно. Альфарей откинул его голову назад, заставляя посмотреть на себя. Его глаза были тёмными, зрачки расширенными. — Скажи это, — потребовал он, его голос был низким и густым. — Скажи, что ты нуждаешься во мне. Элиас попытался отвести взгляд, но не смог. Воля таяла, как лёд на солнце. — Я… я нуждаюсь в тебе, — выдохнул он, и это была чистейшая правда, выжженная в нём на клеточном уровне. Уголок губ Альфарея дрогнул в подобии улыбки. Не доброй. Победоносной. — Хорошо. Он наклонился и поцеловал его. Это был не стремительный захват, как в первую ночь. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй. Поцелуй хозяина, утверждающего свои права. Элиас откликнулся с отчаянной жаждой, открываясь ему, позволяя ему вести. Его руки снова обвились вокруг шеи Альфарея, вцепились в него, как тонущий в соломинку. Альфарей легко поднял его на руки — Элиас даже не пискнул, привыкнув уже к этой лёгкости, с которой тот обращался с его телом, — и понёс в спальню. На этот раз не было страха. Была только всепоглощающая, мучительная потребность. Он положил его на простыни и раздевал медленно, почти ритуально, снимая с него слои защиты один за другим, пока Элиас не остался лежать обнажённым и дрожащим под его тяжёлым взглядом. Он чувствовал себя жертвой, но жертвой, жаждущей своего палача. Альфарей присоединился к нему, и на этот раз всё было иначе. Не было борьбы, не было попыток сопротивления. Было только полное, безоговорочное подчинение. Каждое прикосновение Альфарея, каждый поцелуй, каждое движение внутри него встречалось с тихими, прерывистыми стонами и ответным выгибанием тела. Элиас был сосудом, готовым принять в себя его волю, его страсть, его сущность. Когда пришло время, и он снова почувствовал, как внутри него начинает формироваться узел, он не испытал страха. Лишь глубокое, всепоглощающее чувство правильности. Целостности. Он смотрел в серые глаза над собой, тонул в них, и когда узел закрепился, а волна оргазма накрыла его с головой, его крик был не криком боли, а криком освобождения. Освобождения от себя, от борьбы, от иллюзии выбора. Альфарей не стал кусать его снова. Метка была одна, и её было достаточно. Вместо этого он прижал свои губы к уже заживающей ране, посылая по их связи волну собственничества и… чего-то ещё. Почти нежности. Они лежали, всё ещё соединённые, их дыхание выравнивалось. Альфарей тяжело лежал на нём, и на этот раз его вес не давил, а успокаивал. Его рука лежала на животе Элиаса, как и в то утро. — Завтра, — тихо сказал Альфарей, его губы шевелились у его уха, — мы начнём обустраивать это место. Сделаем его своим. Элиас молча кивнул, его веки уже смыкались. И впервые за эти двое суток его сон был спокойным и без сновидений. Он был дома.