Потерянные мечты

Если я попаду в беду,

Если буду почти в бреду,

Все равно я приду. Ты слышишь?

Добреду, доползу... дойду!

Ну, а если пропал мой след 

И пришел без меня рассвет,

Я прошу: не сердись, не надо!

Знай, что просто меня уже нет...

Эдуард Асадов

***

— Регулус здесь? — голос Вивьен сорвался на надтреснутый, полный отчаянной надежды шепот. Она впилась взглядом в лица Блэков, выстроившихся в мрачном коридоре, и ее собственное сердце замерло в предчувствии. Они все были белы как полотно, а в их глазах читалась такая скорбь, что воздух вокруг стал густым и тягучим. — Ей нельзя волноваться, — прошептала Мелания Вальбурге, но ее шепот, полный неподдельной тревоги, прозвучал в гробовой тишине как выстрел. И от этих слов Ви стало только хуже. Хуже, потому что они подтверждали ее самые страшные опасения. Отвратительное, леденящее душу предчувствие поднималось по горлу кислым комом, и она бессильно отмахивалась от него, как от назойливой мухи. — Он ранен, да? — ее собственный голос прозвучал странно высоко и неестественно. Она цеплялась за эту соломинку, пытаясь совладать с нарастающей паникой. — Он наверху? Его заело чем-то серьезным, поэтому он не вернулся домой?  Она уже почти бежала по лестнице, ее слова сливались в сплошной, панический поток. Она молилась всем богам, которых знала, чтобы он был там, в своей комнате. Просто ранен. Сидит перевязанный и пьет зелье. Все будет хорошо. Она, конечно, устроит ему сцену, будет кричать, что он беспечный болван, что заставил ее так беспокоиться. А потом... потом прижмется к нему, будет чувствовать биение его сердца под своей щекой, и весь мир снова встанет на свое место.  С размаху, со стуком, от которого содрогнулись стены, она распахнула дверь. Комната была пуста. Застывшая, нетронутая постель. Воздух пахнет пылью и одиночеством. Позади послышались торопливые шаги. — Дорогая… — теплая, мягкая рука Мелании легла на ее плечо. Ви повернулась. В ее глазах плескалась такая бездонная мольба, такое отчаянное «скажите, что это не так», что у Мелании сжалось сердце. И, превозмогая собственную боль, та лишь молча, с бесконечной грустью, кивнула в сторону зала с фамильным гобеленом.  Ви нахмурилась, не понимая. Или не желая понимать. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с невероятным усилием. Она остановилась на пороге, собирая волю в кулак, пытаясь найти в себе хоть каплю храбрости, чтобы встретить неизбежное. Ее взгляд скользнул по огромному, расшитому золотом полотну и тут же, будто притянутый магнитом, намертво зацепился за имя Регулуса. Все было как прежде. Имя. Портрет. И... дата. Новая, свежая, зловещая дата. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! Этот беззвучный крик разорвал ее изнутри. Что-то острое и горячее кольнуло в груди, заставив схватиться за сердце. Она почувствовала, как будто часть ее самой, самая живая и важная, была вырвана с мясом, растоптана и брошена на растерзание. Кем? Кто посмел? — Нет, это не правда… — ее шепот был едва слышен, слезы уже текли по ее лицу ручьями, оставляя соленые дорожки на губах. — Гобелен врет…  — Гобелен никогда не врет, — голос Ориона прозвучал хрипло, будто пропущенный через тернии. Он держал Вальбургу, которая, уткнувшись лицом в его плечо, беззвучно рыдала, ее гордая осанка была сломана в одно мгновение. Морщины, прорезавшие их лица, казались новыми, глубокими, будто они постарели на десятилетие за одно мгновение. Мелания и Арктурус отвернулись, не в силах смотреть на доказательство катастрофы, пытаясь убедить себя, что это морок, кошмар, который скоро рассеется. А Сириус… Сириус стоял неподвижно, из него будто всю жизнь выкачали. Он не верил. Не мог поверить, что Реджи, его младший брат, умер. Умер в свои двадцать. Ему еще жить да жить. Ребенка воспитывать, жену свою боготворить, а он… он мертв? Да как так! Он же только вчера стоял в его квартире и обнимал его. Обнимал… так, как будто прощался. «Мерлин! Какой же я был слепой, самодовольный идиот!» — пронеслось в его голове. — «Надо было скрутить его, запереть, выбить из него правду любыми способами! А я... Я просто отпустил его. Решил, что утро вечера мудренее. Но утро наступило, а Реджи нет. И больше не будет». — Но… но что случилось? — тихо спросил Сириус, будто хоть кто-то в этой комнате мог знать ответ. — Пинки как обычно делал здесь уборку и первым увидел появившуюся дату, затем позвал нас, — Орион говорил медленно, с трудом подбирая слова, его рука механически гладила спину Вальбурги. — Я сразу же отправил Пинки в Суррей, чтобы он привел твоего деда и бабушку. Мы хотели... мы хотели сначала понять, насколько это реально, осмыслить, а потом уже сообщить тебе. И тебе, Вивьен. Мы не знали, как... как подобрать слова. Хотели подготовить почву. Вивьен почти не слышала его. В ушах стоял звон, а в голове проносились обрывки счастливых воспоминаний, как кинопленка на большой скорости. Его улыбка. Его смех. Его руки на ее животе. Она пыталась ухватиться за них, но они ускользали, утопая в черной пучине горя. Вчерашний вечер. Его слова, полные такой нежности и тоски. Он прощался. Он смотрел на нее, словно в последний раз. Но почему? Почему не сказал, что что-то не так? Почему скрыл? Неужели не доверял? Или же просто напросто боялся за нее? Не хотел вмешивать? Ну, конечно! Ее милый и заботливый Регулус, который всегда ставил ее безопасность выше собственной жизни.   — Что... — голос ее сорвался, тело содрогнулось от нового приступа рыданий. — Что он вчера сказал тебе? Зачем приходил? Она впилась взглядом в Сириуса, и в ее глазах горел огонь отчаяния, смешанный с немым обвинением. Он был ее последней надеждой на разгадку. — Он... он говорил мне что-то про Джеймса, про опасность для Поттеров и их ребенка, — Сириус с усилием заставлял себя вспоминать, пробираясь сквозь собственную боль. — Про какое-то пророчество... С ним было что-то не так, я видел! Но он упирался, не хотел говорить, в чем дело... Орион и Арктурус переглянулись друг с другом, услышав слово «пророчество». Послышался язвительный смешок. Ви сглотнула ком в горле, и ее взгляд, прежде полный мольбы, стал жестким, острым, как лезвие. — Поттеры? — она выплюнула это слово с такой ядовитой горечью, что Сириус невольно отшатнулся. — Ну, конечно! До них тебе было всегда куда больше дела, чем до собственного брата! Ты же всегда предпочитал Джеймса, да? Его проблемы, его жизнь — они всегда были важнее переживаний твоего родного брата! — она наступала на него, и каждое слово было отравленной стрелой. — Почему ты не остановил его, если видел, что он не в порядке? Почему отпустил? Это твоя вина! Ненавижу. Тебя. Этот шепот, полный ненависти и боли, впился в Сириуса глубже любого ножа. Он знал, что это говорит не Ви, а ее разрывающееся от горя сердце. Она выпускала шипы, пытаясь унять то, что творится в ее душе. А что творилось в ее душе, даже страшно представить. Вот только Сириусу было тоже погано. Так погано, что он был сам не против поплескаться ядом, чтобы заглушить боль. Его собственное сердце тоже истекало кровью. — Замолчи! — рявкнул он, и его голос сорвался. — Обвиняешь меня, хотя сама не лучше! Ты была последней, кто его видел! Почему же ты не попыталась достучаться? Ты же его жена!  — Не смей обвинять меня! — отчаянный крик Ви прозвучал оглушительно. Она ударила его кулаком в грудь, раз за разом, вымещая невыносимую боль, физически пытаясь оттолкнуть от себя реальность. — Я в отличие от тебя его не бросала! Я всегда была рядом, пока ты плевал на его жизнь! — Ну хватит! Хватит переводить стрелки! — громоподобный голос Ориона заставил их обоих вздрогнуть. — Никто не может знать, что было у Регулуса на уме! Обсудим все внизу, в более спокойной... Он не успел договорить. Ви вдруг вскрикнула — коротко, пронзительно — и, содрогнувшись всем телом, начала оседать на пол. Сириус, на рефлексе, подхватил ее. — Что с тобой? — его голос дрогнул от нового приступа страха. Ви, вся бледная, с испариной на лбу, тяжело и прерывисто дышала, пытаясь совладать с новой, накатывающей волной боли. — Кажется… кажется я рожаю, — прошептала она, и ее испуганный, полный ужаса взгляд встретился с его взглядом. Дальше все погрузилось в хаос. Нарастающая, всепоглощающая физическая боль, заглушившая на мгновение душевную. Взволнованные крики. Беготня. Чей-то голос, приказавший немедленно послать за целителем. Ее бережно отвели в ближайшую спальню, уложили на прохладные простыни. Пока не прибыл целитель, рядом с Ви была Вальбурга, которая, как только услышала слова о родах, взяла себя в руки. Поскорбеть она еще успеет.  — Дыши, дорогая, только дыши, — ее голос звучал удивительно ровно и спокойно, она показывала Ви ритм, сама делая глубокие, размеренные вдохи и выдохи. — Вот так. Молодец. Боль накатывала волнами, каждая последующая — сильнее и безжалостнее предыдущей. Она была не просто физической; она была сшита из стали, огня и всепоглощающего ужаса. Каждый спазм вырывал из груди Ви короткий, прерывистый стон. Она сжимала пальцами простыни, ее костяшки белели, а в ушах стоял оглушительный гул.  Когда пришел целитель, Ви подумала, что все, сейчас она точно останется наедине со своей болью. Но Вальбурга не ушла. Она осталась с ней. С этой девочкой, которую когда-то привел в их дом ее младший сын. Девочка, которую он любил всем сердцем. Девушка, которая носила под сердцем ее внучку. Вальбурга не могла позволить себе оставить эту юную девушку одну в столь сложный час, тогда, когда ее мир рухнул, развалился на части. Ей нужна была поддержка. И даже несмотря на свою собственную боль, дыру в сердце, которую уже никогда не залатать, вечно холодная и надменная Вальбурга Блэк осталась с Вивьен. Девушкой, которая стала частью их семьи еще до того, как пошла к алтарю с ее сыном.  — Дышите, миссис Блэк, дышите глубже! — команды целителя звучали четко и профессионально. — Все идет своим чередом. Малышка торопится появиться на свет. Но Ви почти не слышала. Ее мир сузился до боли в животе и до разрывающего душу образа — даты смерти на гобелене. Регулус мертв. Он никогда не увидит свою дочь. Эта мысль вонзалась в сознание острее любой боли, отравляя каждую секунду. — Не могу... — выдохнула она, закатывая глаза. — Больно... так больно... — Я знаю, дорогая, знаю, — прозвучал мягкий голос Вальбурги. Ви посмотрела на женщину, которая так крепко держала ее руку в своих ладонях, и увидела в ее глазах… что-то материнское… тепло, которое Ви уже давно не видела и не чувствовала. Ведь сама была изгнанницей в собственной семье. И что-то внутри нее приятно отозвалось на это. — Ты сильная. Ты должна это сделать. Ради нее. Ради него. «Ради него». Эти слова стали единственной опорой. Ви сжала руку Вальбурги с такой силой, что, казалось, сломает кости, и попыталась дышать, как ее учили. Но боль была всепоглощающей. Она чувствовала, как ее силы тают с каждой секундой, как будто кто-то вытягивает из нее жизнь по капле. И вдруг что-то пошло не так. Голос целителя стал резче, тревожнее. — Кровопотеря... слишком сильная. Дайте мне кровостанавливающий эликсир! Быстрее! Взгляд Ви помутнел. Края зрения начали расплываться, затягиваясь серой, ватной пеленой. Крики, суета, голос целителя, отдающего распоряжения эльфам — все это смешалось в один оглушительный гул. Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила ее полностью, — это отчаянный, ледяной ужас и безмолвный крик: «Прости, Регулус, я не смогла...» Тишина. Глубокая, бездонная, умиротворяющая. Никакой боли. Никакого страха. Только легкая, почти невесомая пустота.  Ви медленно открыла глаза. Она стояла на берегу. Под ногами был мягкий белый песок, а перед ней простиралось бескрайнее море, спокойное и сияющее в лучах невидимого солнца. Она с недоумением моргала, пытаясь осмыслить происходящее. Она помнила все с ужасающей четкостью: гобелен, дату, боль, кровь... Может, это сон? Кошмар, от которого она наконец очнулась? Не было ни смерти Регулуса, ни родов... Она посмотрела вниз, на свой живот. Он был плоским. Как прежде... Что... что происходит?  Она резко обернулась, и ее сердце замерло. Неподалеку, спиной к морю, стояла фигура. Очень знакомая. Любимая до боли. — Регулус… — ее собственный голос прозвучал в этой тишине беззвучно, но он услышал. Он повернулся. Это был не призрак, не бледная тень. Он выглядел так, как в ее самых счастливых воспоминаниях — молодым, красивым, без тени усталости или боли в своих серых глазах. На его лице играла та самая, редкая и такая любимая ею улыбка. Он шагнул к ней, мягко притягивая к себе. Она четко ощущала его ладонь. Такую теплую. Это действительно был он. Живой? Ведь живой же? Мертвецы не могут быть теплыми.  — Я здесь, любовь моя, — его голос был низким, бархатным, наполненным безграничной нежностью. Он невесомо заправил прядь ее светлых волос за ухо. — Ты должна бороться. Не сдавайся.  Она нахмурилась, не до конца понимая, что он имеет в виду. Так перед ней не настоящий Регулус? Он действительно умер? А она… она… потеряла сознание во время родов. Точно. Значит, она тоже умирает? Вот почему она его видит?  — Я умираю, да? — тихо спросила она, и в голосе ее не было страха, лишь горькая покорность. — Нет, солнце, нет, — он покачал головой, и его глаза сияли такой безграничной любовью, что у нее перехватило дыхание. — Ты не умрешь. Ты сильная. Всегда была, помнишь? Ты справишься. Ты должна.  — Но… но я не хочу, — ее голос дрогнул, по лицу снова потекли слезы, но на этот раз — тихие, печальные. — Я хочу остаться с тобой. — Ты нужна нашей малышке, Ви, — его улыбка стала печальной, но твердой. — Она ждет тебя. Ты должна быть с ней. Должна рассказать ей, как мы вместе мечтали о ней. Как счастливы были, узнав, что она будет. Ты должна рассказать ей... как я ее любил, еще не видя. Как ждал... — его голос дрогнул и сорвался на последних словах. — Но я не смогу, Регулус, — она плакала, уже не пытаясь сдержаться, ее тело содрогалось от рыданий. — Я не представляю жизни без тебя. Без тебя я — не я. Мы же единое целое. Мы — Ви и Регулус.  — Ты все сможешь, — он говорил уверенно, глядя прямо в ее душу. — У вас все будет хорошо. Вас ждет светлое будущее. И в этом будущем нашей дочке нужна ее мама. Ты нужна ей, Ви. Она — воплощение нашей любви. И в ней всегда будет жить частичка меня. Я всегда буду с вами, слышишь? Всегда. В каждом ее вздохе, в каждой ее улыбке. — Нет, Регулус, пожалуйста, не отпускай меня, — она умоляла, почти не слыша его слов, захлебываясь горем. — Я так тебя люблю, прошу... Так не должно было случиться. Мы должны были быть вместе. Должны были вместе растить нашу дочку. Почему... почему ты оставил меня? Почему оставил нас? — Я хотел как лучше для вас обоих, — его шепот был полон той боли, которую он скрывал при жизни. — Я никогда вас не оставлю, слышишь? Я буду оберегать вас, где бы я ни был. Я люблю тебя, Ви. Любовью, что сильнее времени, что глубже океанов и небес, — он мягко прикоснулся к ее губам своими, и в этом поцелуе была вся нежность их прошлого и вся боль прощания. А потом прошептал прямо в губы, так, что слова отпечатались в самой ее душе: — Мы еще обязательно встретимся, душа моя. Обещаю. И он начал таять, растворяться в сияющем воздухе, его образ становился прозрачным, невесомым. — Нет! — ее отчаянный крик потерялся в нарастающем свете. — Регулус!

***

Maybe in another life 

***

Резкий, пронзительный, полный жизни крик вернул ее в реальность. Не ее собственный, а чей-то другой, новый, чистый и требовательный. Она дернулась, глаза сами распахнулись. Резкий свет люстры ударил по сетчатке, заставив зажмуриться. Все тело ломило, чувствовалась страшная, всепоглощающая слабость, будто ее вывернули наизнанку, но невыносимой, рвущей на части боли больше не было. — Она пришла в себя! Слава Мерлину!— услышала она взволнованный голос целителя. И тут до ее сознания донесся тот самый крик. Настойчивый, яростный, полный права на жизнь. Плач ее дочери. Вальбурга, стоявшая у кровати, с мокрыми от слез глазами, но с сияющим, торжествующим выражением на лице, бережно, с почтительным трепетом, протянула ей небольшой сверток, запеленованный в мягкое голубое одеяло. Ви дрожащими, ослабевшими руками приняла ребенка. Малышка сморщила личико, оно было красным и недовольным, крошечные кулачки гневно сжимались. Но когда Ви прижала этот теплый, живой комочек к своей груди, почувствовала ее запах, ее хрупкое тепло, плач постепенно стих. Девочка открыла глаза — большие, ясные, чистые, цвета шторма. Серые глаза Регулуса. Они смотрели на нее с глубоким, бездонным спокойствием. И Ви поняла. Его частичка, его наследие, его любовь — все это было здесь, в ее руках. Он не исчез. Он будет жить. В их дочери. И в ее сердце. Она смотрела в эти знакомые до боли глаза и впервые за этот бесконечный, самый страшный день в ее жизни, на ее губы дрогнула слабая, но настоящая улыбка.

***

Комната медленно тонула в сумерках. Последний луч солнца, робкий и выцветший, цеплялся за портьеры, отбрасывая на стены длинные, уходящие в никуда тени. Весь день Ви провела в этой комнате, запертой с дочерью и своим горем. Горьковатый запах зелий — укрепляющего и обезболивающего — витал в воздухе. Благодаря им она смогла быстрее восстановится и встать на ноги, чтобы укачать малышку. Слабость еще присутствовала, но в целом Ви сносно себя чувствовала. Физически, но не морально. Внутри же была лишь выжженная, холодная пустота. Каждое биение сердца отдавалось глухой болью, напоминая о той ране, которую не залечить никаким зельем. Она держалась — только ради Асцеллы. Ради этой малышки, которая, уткнувшись крошечным личиком в ее шею, искала защиты в ней, в ее прикосновениях. Она была для дочери целой вселенной. И это единственное, что не давало Ви рассыпаться в прах. Аккуратно, словно фарфоровую куклу, Ви уложила заснувшую Асцеллу в колыбель, поправив уголок одеяла. Приказав эльфам следить за ней и позвать если она проснется, девушка, набравшись морально сил, открыла дверь, чтобы спуститься вниз. Сделав глубокий, будто разбивающий легкие вдох, Ви вышла в коридор. Каждый шаг по холодному паркету отдавался эхом в ее опустошенной душе. Приближаясь к гостиной, она услышала приглушенные голоса. Не просто беседу — тяжелый, густой разговор, пропитанный отчаянием и страхом. — С малышкой... с малышкой точно все в порядке? — голос Ориона, обычно такой властный и уверенный, сейчас дрожал, выдавая беспокойство, смешанное с тенью облегчения. — Ее осмотрели? Никаких последствий... от стресса? — Она абсолютно здорова, Орион, — отозвался спокойный, но уставший голос Вальбурги. — Сильная, как и ее мать. Все будет хорошо. Хорошо. Какое странное слово сейчас прозвучало. — Надо решить, что теперь делать, — раздался рассудительный, стальной голос Арктуруса. Он, казалось, был собран, но Ви знала — эта собранность стоила ему титанических усилий. — Мы должны оценить угрозу. В опасности ли наша семья? Что произошло с Регулусом... И как теперь защитить Вивьен и малышку. Их нельзя оставлять одних. Ви закрыла глаза на секунду, собирая волю в кулак, и переступила порог гостиной. Ее появление было словно внезапным сквозняком — все голоВы повернулись к ней. — Дорогая, тебе же нельзя вставать! — воскликнула Вальбурга, порывисто поднимаясь с кресла, и на ее лице читалась неподдельная забота. — Со мной все в порядке, — голос Ви прозвучал тихо, но четко, завеса спокойствия, за которой она прятала бурю. Она медленно направилась к дивану, где, сгорбившись, сидел Сириус, и опустилась рядом, ощущая, как пружины мягко подались под ее весом. Она повернулась к нему, ее пальцы бессознательно сжали складки платья. — Прости меня за то, что я сказала… — начала тихо она, но Сириус не остановил.  Он резко мотнул головой, не глядя на нее, уставившись в пустоту перед собой. — Не надо, — его голос был хриплым. — Все нормально. Забудь. Тем более... — он горько усмехнулся, — в твоих словах была доля правды. Жестокая, но правда. Мне надо было его остановить. Боль в его глазах была такой живой и незащищенной, что Ви едва не содрогнулась. — Вы уже пытались искать... тело? — спросила она, заставляя себя произнести это чудовищное слово. — Да, — кивнул Орион, его лицо было серым и изможденным. — Безуспешно. Ни одного следа на карте. Мы перепробовали все.  — Это значит, что… он где-то в скрытом от поисковых чар месте? — нахмурилась Ви, не понимая, куда Регулуса могло занести. И самое главное — что с ним случилось вообще.  — А вдруг… — голос Сириуса сорвался. — Вдруг этот тиран его убил? Может, он прознал, что Регулус помогал мне! Что тот рассказал мне про Джеймса и пророчество! Или же... не знаю... — он сжал кулаки, костяшки побелели. — Нет, — Ви активно, почти истерично, замотала головой. — Нет, Сириус. Если бы он узнал о предательстве, измене, то с Регулусом бы расправились публично. Как в назидание остальным. А о таком, Эван бы точно мне рассказал.  — Тогда что же могло произойти? — прошептал Сириус, в его глазах читалось полное смятение. Он пытался понять логику брата.  — А что за пророчество? — вдруг спросила Ви.  Сириус тяжело вздохнул.  — Регулус сказал, что Волан-де-Морт услышал какое-то пророчество, где говорится о ребенке, который родится на исходе седьмого месяца. И для него это что-то вроде проблемы. Я так и не понял, почему он нацелился на ребенка, но Регулус был очень серьезен, рассказывая об этом. Озарение, острое и леденящее, пронзило Ви словно молния. Все встало на свои места с ужасающей ясностью. — Так вот почему... — прошептала она, глядя в пространство. — Вот почему Регулус наложил на дом защитные кровные чары, он боялся, что под пророчество может попасть наш ребенок… — Да, — тихо, но твердо подтвердил Орион. — Про пророчество он узнал еще давно, поэтому решил перестраховаться.  — Но что все-таки случилось с Реджи? — сдавленно, почти беззвучно, спросила Мелания. Ее изящные пальцы сжимали платок так, что вот-вот порвут тонкую ткань. — И что сказать обществу? Что он умер, но где тело, мы не знаем? Вдруг они заподозрят... заподозрят, что он был Пожирателем Смерти. Тогда вся наша семья окажется под прицелом. Нас обвинят в том, что мы знали и покрывали того, кто причастен к деятельности этого... Она не договорила, запнувшись. Это слово «был» так резало по сердцу каждого. Вот вроде недавно сидел тут живой, а теперь его нет. И тела нет. И похоронить нельзя. И попрощаться тоже. Осталась лишь пустота в сердце.  — Никто ничего не узнает, — властно, с привычной для себя силой, проговорил Орион, но в его интонации проскальзывала трещина. — Никто не докажет, что у него была метка. А говорить и очернять наше имя можно сколько угодно. Мы заткнем каждого. Деньгами, влиянием, угрозами. Нет доказательств — нет дела. А что насчет произошедшего... Может, аккуратно спросить у Беллы? Или же у Эвана? Вдруг они что-то слышали? Может, Регулусу дали какое-то персональное задание, на котором он... погиб? — Спрашивать опасно, — Арктурус покачал головой. — Любые расспросы, даже самые аккуратные, — это факел, поднесенный к пороху. Мы можем навлечь на себя подозрения. Подозрения в том, что Регулус мог сбежать и подделать гобелен. Это мы знаем, что гобелен не врет, а другие? Им только дай повод, так они загрызут и даже не подавятся. Нам надо держаться вместе. Вивьен, — он повернулся к ней, и его взгляд стал мягче, — ты и девочка должны остаться здесь, на Гриммо. Вам небезопасно одним. Мало ли что. Вдруг бывшие... товарищи Регулуса решат тебя достать, чтобы вытянуть сведения. Если Темный Лорд и правда дал ему какое-то задание, с которым тот не справился... то он наверняка захочет узнать правду. А у Пожирателей, как всем известно, весьма... изощренные способы допроса. — Нет, — тихо, но с непоколебимой твердостью, ответила Ви. Она выпрямила спину, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, что помог ей пережить роды. — Я вернусь в Корнуолл. Девочка должна расти в месте, которое ее отец создавал специально для нее. Для нас. Регулус хотел, чтобы его семья жила там. Тем более, нет места более защищенного, чем наш дом. Регулус постарался, чтобы туда не смог никто проникнуть кроме Блэков и Розье. Значит, там безопасно.  — Ты знаешь, концепцию чар, которые наложил Регулус на дом? — вдруг спросил Орион, пристально глядя на нее. — Да, — слегка задумавшись, ответила Вивьен. — А что?  — Тебе нужно будет внести изменения в защиту, — проговорил он расплывчато, но смысл был ясен. — Вычеркнуть оттуда тех, кому больше нельзя доверять. А именно... Беллу. Она ярая последовательница. Фанатичка. Ее доступ к вашему дому должен быть аннулирован. Теперь, когда Регулуса нет... — Я поняла, — тихо кивнула Ви, сжимая руки в замок, чтобы они не дрожали. Спустя еще минут двадцать тяжелых, циклических обсуждений, которые ни к чему не привели, кроме как к новой боли, Ви поднялась. Ее тело гудело от усталости, и она направилась наверх, к дочери, в единственное место, где могла найти призрачное утешение. — Вивьен, дорогая, — ее остановил теплый, дрогнувший голос Мелании. Девушка обернулась. — А как же Вы назвали девочку? На мгновение губы Ви дрогнули, и по лицу пробежала тень чего-то светлого, хрупкого. — Асцелла.  — Чудесное имя, — улыбка Мелании была печальной и нежной одновременно. — Да, — прошептала Ви, и ее собственные глаза наполнились влагой. Она сглотнула комок в горле. — Регулусу оно тоже очень нравилось. Это... это была его идея. Она быстро развернулась и почти побежала вверх по лестнице, чтобы никто не увидел, как по ее щекам ручьями хлынут беззвучные слезы. Она оставляла Блэков наедине с их общим горем, с тикающими как бомба вопросами и с гнетущим чувством безысходности. А где-то в самом темном углу, под лестницей, в пыльной тени, сгорбившись, стоял старый эльф. Кричер. Его большие, как блюдца, глаза были полны такой муки, что, казалось, вот-вот лопнут. Он слышал каждый отчаянный вопрос, каждую догадку, каждую сдавленную слезу. Он видел, как вся семья разрывается от боли и незнания. И он, единственный свидетель, носитель страшной тайны, не мог произнести ни слова. Клятва, данная молодому хозяину, жгла его изнутри страшнее любого проклятия. Он готов был принять любое наказание, даже самобичевание, лишь бы снять с души этот груз, но не мог. Не мог предать последнюю волю молодого хозяина.  Поэтому все, что Кричер мог — это слушать приглушенные рыдания молодой госпожи из спальни, смотреть на разбитых Блэков и не быть в силах им помочь. Все, что ему оставалось — уничтожить проклятый медальон и оберегать молодую госпожу и маленькую хозяйку Асцеллу. До последнего своего вздоха.

***

Кажется,кто-то решил,

что у этой книги будет такой финал.

Я бы умер в первой главе,

если бы сразу его узнал.

Представь, у тебя есть кто-то,

кто всех тебе заменяет.

И он ведёт тебя за руку,

а потом отпускает.

***

После возвращения в Корнуолл жизнь Ви превратилась во мрак. Каждый угол этого дома напоминал ей о Регулусе. О счастливых «них», которые остались по ту сторону жизни, в прошлом, которое теперь казалось нереальным, словно прекрасный, но чужой сон. На свадебные колдоснимки невозможно было смотреть без того, чтобы горло не сжимал спазм. Слез уже не было, они высохли, оставив после себя лишь выжженную, холодную пустыню внутри.  Она дни напролет бродила по дому-призраку, ее пальцы скользили по спинке кресла у камина, где он любил читать, по полированной крышке рояля, на котором он играл для нее, по косяку двери в столовую, о который он всегда опирался, наблюдая за ней и ее новым вкусовым пристрастием. И все это время в голове, как заевшая пластинка, стучала одна и та же ужасающая, не укладывающаяся в сознании мысль: «Регулуса больше нет». Больше он не разбудит ее нежным поцелуем в плечо, не прошепчет, смеясь, что у него «самая шикарная жена на свете». Не будет с строгой нежностью ворчать на нее за частую носку каблуков, заботливо массируя ее уставшие ступни. Не зазвучат под его пальцами грустные мелодии Шопена. Не будет он, скрестив руки на груди и с игривым взглядом, позировать для ее новых эскизов, подкалывая: «Ты используешь меня, женщина. Я требую плату в виде поцелуя». Ничего. Больше ничего этого не будет. Все это уплыло в страшную, непроглядную бездну под названием «прошлое». Само слово обжигало, как раскаленное железо. Но одну ее оставлять не собирались. Первым, как вихрь, ворвался в это царство скорби Эван. Абсурд ситуации был болезненным и жестоким. Эван совершенно случайно увидел на семейном гобелене Розье, как под портретом Ви появилась новая надпись «Асцелла». Эван сразу же решил примчаться к ней и поздравить. Поздравить их обоих. Но мог ли Эван догадаться, что в Корнуолле царит не праздник, а траур? В один день Вивьен стала и вдовой, и матерью.  Первая реакция — шок. Потом отрицание и неверие. И только потом, не разглядев ничего, кроме пустоты в некогда сиявших, а ныне потухших глазах сестры, он понял, что Регулуса Блэка и правда больше не было.  Эван забрасывал ее вопросами, на которые у нее не было ответов. «Как? Почему? Когда? Что случилось?» Вивьен лишь мотала головой, беззвучно шевеля губами, и ее молчание было красноречивее любых слов. Поняв, что терзает ее бесполезно и жестоко, Эван, сжав кулаки, просто прошептал: «Прости». И прошел в детскую. Там, в изящной кроватке, под теплым одеялом, спала крохотная Асцелла. Только это зрелище — невинное дитя, не ведающее о громаде горя, обрушившегося на их мир, — на мгновение смягчило ледяную горечь в его душе. Вивьен не хотели оставлять одну. Цисси и Андромеда, две женщины, разделенные пропастью семейной вражды, нашли в себе силы забыть о распрях и по очереди навещали ее. У каждой были свои хлопоты, свои семьи, но они приходили, бесшумно скользя по мрачным коридорам, пытаясь помочь новоиспеченной матери хоть чем-то — то ли советом, то ли просто молчаливым присутствием. Цисси привозила с собой Драко — милого, светловолосого мальчика, уже успевшего унаследовать от отца, Люциуса, не только черты лица, но и тот самый надменный, оценивающий взгляд. Однажды их визиты пересеклись. Вивьен, затаив дыхание, ждала взрыва, колкостей, холодных взглядов, шипящих упреков. Но ничего этого не случилось. Было хуже. Ледяная, вежливая сдержанность. Сестры стояли в прихожей, как две статуи, разделенные невидимой, но прочной стеной — Я буду приезжать по вторникам и четвергам, — сухо, глядя куда-то мимо Андромеды, произнесла Нарцисса. — Тогда я в понедельник и среду, — так же отстраненно ответила Андромеда. — Чтобы не мешать друг другу. Они разошлись, не обменявшись больше ни словом. Но по напряженной спине Цисси, по дрогнувшему уголку губ Меды Вивьен видела — им обеим было невыносимо больно. И как же много, до хрипоты, хотелось им выкрикнуть друг другу, но... что-то мешало. Еще не время. Вивьен даже не знала, что было нестерпимее — давящая тишина одиночества, когда призраки прошлого нашептывали ей свои страшные истории, или вот эти визиты. Потому что каждый раз видеть в глазах гостей это всепонимающее, густое сочувствие и нескрываемую скорбь — было пыткой. И ей хотелось закричать, чтобы они оставили ее наедине с ее горем, чтобы не напоминали лишний раз. Прошла неделя. Или две. Время для Вивьен потеряло смысл, спрессовавшись в один бесконечный, серый, безвоздушный день. Наконец, собравшись с духом, она подошла к двери кабинета Регулуса. Предстояло заняться бумагами — счетами, всей этой макулатурной бюрократической ерундой, которую она так ненавидела. Но рука не повиновалась, застыв на дверной ручке. За этой дверью был его мир, его убежище, пропитанное ароматом старой бумаги, дорогого виски и его парфюма. В последние месяцы он проводил здесь целые дни, и теперь каждая молекула воздуха хранила его отпечаток. С глухим стуком сердца Вивьен все же вошла. Она не решалась сесть в его массивное кожаное кресло, как будто это действие ставило бы окончательную, жирную точку. Она подошла к столу и начала медленно, будто в тягучем, болезненном сне, перебирать стопки бумаг. Теперь все его состояние, все наследство в подземных сводах банка принадлежало ей. Эта мысль вызывала тошнотворный ужас. Ужас от того, что слова «наследство» и «Регулус» теперь можно было произнести в одном предложении, как приговор. И вдруг ее взгляд упал на неприметную бумажку, затерявшуюся под тяжелой папкой. Не счет, а скорее квитанция об оплате из какой-то лавки. «Спини Серпент». Ювелирная лавка. Подпольная. Вивьен нахмурилась. Что Регулус мог заказывать на черном рынке? Слово «медальон» будто обожгло сетчатку. Оно вызывало не просто интерес, а тревожное, щемящее недоумение. Что-то здесь было не так.   Не позволяя себе раскиснуть и утонуть в новых слезах, Вивьен, движимая внезапным импульсом, решила действовать. Раздав указания Кричеру и стоически выдержав его очередной приступ рыданий и причитаний о том, что «молодой госпоже негоже покидать дом в такие скорбные времена», она накинула длинный черный плащ, собрала непослушные пряди волос в тугой узел и, натянув капюшон, будто пытаясь спрятаться от всего мира, отправилась в Лютный переулок. «Спини Серпент» имел репутацию заведения для избранных. Каких именно — Вивьен толком не знала, но когда массивная, без опознавательных знаков дверь бесшумно подалась внутрь, она подумала, что всем чистокровным вход сюда точно открыт.  За прилавком, освещенным единственной лампой с зеленым абажуром, стоял мужчина средних лет с пронзительным, изучающим взглядом. — Сними капюшон, красавица, — произнес он голосом, в котором сквозили и сладость, и угроза. — В моей лавке не прячутся. Я веду дела открыто, но с полной конфиденциальностью для тех, кто этого заслуживает. Вивьен нехотя откинула капюшон, чувствуя себя обнаженной под его пристальным взглядом. Она подошла к прилавку и положила перед ним смятую квитанцию. — Мой муж недавно делал у Вас заказ, — голос ее прозвучал жестче, чем она ожидала. — Я хочу знать, что это был за медальон. Хозяин лавки медленно, с наслаждением, поднял на нее глаза. — Миледи, — снисходительно протянул он, — я не тот человек, кто раскрывает секреты своих клиентов. Конфиденциальность — основа моего бизнеса. Без нее я бы давно уже... вышел из дела. Вивьен мысленно закатила глаза, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. Она должна была разговорить его. — Но это же был мой муж! — в ее голосе впервые зазвучали живые нотки — отчаяние и вызов. — Я имею право знать! Вдруг он заказал этот медальон для своей любовницы? Хочу понять, насколько эта безделушка была дорогой и особенной, чтобы знать, кого же он на самом деле любил больше! Глупая, отчаянная ложь сорвалась с ее губ. Она видела, что стандартные просьбы не сработают. Мужчина усмехнулся, коротко и сухо. — Семейные дрязги меня не интересуют, — отрезал он, делая вид, что возвращается к своим бумагам. Терпение Вивьен лопнуло. Вся боль, все отчаяние последних недель вырвались наружу в одном сдавленном, яростном выдохе. — Да черт побери! — ее голос дрогнул. — Мой муж мертв, вы понимаете? Мертв! Он забрал этот проклятый медальон у Вас за несколько дней до своей смерти! Я должна знать, что это была за вещь! Вдруг именно из-за нее его убили? Она почти кричала, ее пальцы впились в край прилавка так, что побелели костяшки. Хозяин лавки замер, его насмешливый взгляд погас. Он несколько секунд молча смотрел на нее, переводя взгляд с ее искаженного страданием лица на квитанцию. — Едва ли, — наконец произнес он тихо и уже без снисхождения, — из-за подделки медальона Салазара Слизерина кого-то стали бы убивать. Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное. — Реликвии основателей Хогвартса — популярный товар для тех, кто хочет покичиться. Однако каждый про себя понимает, что у человека в руках подделка. Слишком много веков уже прошло с основания Хогвартса. Если реликвии и существовали, то уже давно утеряны. Либо… их кто-то вовремя прикарманил.  Вивьен слушала, не веря своим ушам. Медальон Слизерина? Подделка? Зачем это Регулусу? Он презирал показную роскошь и глупые трофеи. Обладать фамильными ценностями Дома Блэков было куда почетнее. Эта информация не прояснила ничего, она лишь породила с десяток новых, еще более тревожных вопросов. Словно во сне, она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла на улочку, залитую тусклым светом. Возвращалась она домой, в свой траурный замок, с ощущением, что почва под ногами, и без того зыбкая, стала еще более ненадежной. Тайна не раскрылась. Она лишь обросла новыми, колючими слоями.

***

Дома Ви перерыла все с маниакальной тщательностью, но этого странного, липового медальона не нашла. Неужели Регулус забрал эту пустышку с собой? Но зачем? На девушку так давила вся это неизвестность о кончине ее мужа, что она цеплялась за каждую мелочь, за каждую странность, за все, что выбивалось из обычного уклада его жизни, лишь бы узнать хоть что-то.  Обыскав его кабинет, Ви не обнаружила ничего примечательного, кроме пары древних фолиантов по темной магии, но даже это не вызвало у нее никакого удивления. Это же так по-блэковски. Ви чувствовала, что начинает сходить с ума, она стала слишком мнительной и подозрительной. А больше всего подозрений вызывал Кричер.  Этот вечно юркий эльф и раньше пытался услужить, обольстить своей преданностью сначала любимого хозяина, а потом и ее. Но сейчас его поведение перешло все границы. Он стал не просто заботливым, он стал гиперопекающим, почти деспотичным в своем рвении. И речь шла не только о малышке Асцелле, чью колыбель он караулил, как дракон сокровище. Кричер опекал саму Вивьен, словно она была беспомощным ребенком. То она пошла в ванную и забыла тапочки у кровати, а эльф, появившись с тихим хлопком, уже почтительно подносил их ей, бормоча: «Холодный кафель, молодая госпожа простудится!» То она, задумавшись, забывала о утреннем чае, и как только она собиралась подогреть его магией, Кричер чуть ли из ее рук не вырывал чашку и несся на кухню, чтобы сделать новый. И так — бесконечная вереница мелочей. Но больше всего ее заставляла сжиматься в комок от напряжения и внутреннего холода одна и та же заученная фраза, которую он вплетал в свой лепет: «Молодой хозяин был бы недоволен, если бы увидел… Хозяина нет, теперь Кричер должен заботиться о молодой госпоже…» Понимала ли она его привязанность? Конечно. Но чтобы после смерти хозяина эта привязанность превратилась в такую навязчивую, почти маниакальную опеку? В этом была какая-то надрывная, нездоровая нота. И в какой-то момент Вивьен с холодной ясностью осознала: Эльф что-то скрывает. Что-то, напрямую связанное с Регулусом. И это «что-то» от нее тщательно прячут. Вопрос «почему?»повис в воздухе, тяжелый и беззвучный, отравляя каждый ее вздох. И когда в очередной раз Кричер, заметив, что она сидит у камина без пледа, с сумасшедшей поспешностью принес его и начал закутывать ее дрогнувшие от холода ноги, Вивьен не выдержала. Ее нервы, натянутые как струны, лопнули. — Кричер! — ее голос, резкий и надтреснутый, прорезал тишину библиотеки. Она повернулась к нему, и ее глаза, подернутые влажной пеленой бессонницы, впились в его большие, растерянные глаза. — Ты что-то знаешь о смерти хозяина Регулуса? — выпалила она, следя за каждой морщинкой на его лице. И она увидела это. Заметались, забегали его выпученные глазки по комнате, словно ища спасения. Он затрясся, и в этом мгновенном страхе она с ужасающей ясностью поняла — она на верном пути. — Н-нет, хозяйка, Кричер не знает, что стало с бедным господином, — просипел он, ломая свои длинные пальцы. — А почему он «бедный» тогда? — не отступала она, цепляясь за его же слова, как за крючок. — Почему именно «бедный»? — Потому что… потому что… — ЭльФ начал задыхаться, его грудь судорожно вздымалась. — Потому что он исчез! Никто из семьи не знает, где он, где его тело! — А ты знаешь? — впилась она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Нет, клянусь, хозяйка! Кричер ничего не знает, — с этим воплем он бросился на пол, припав к ее ногам, и его худое тельце затряслось в беззвучных рыданиях. — Кричер, не ври мне, — ее голос стал тихим, но от этого еще более опасным. Она присела перед ним, заставляя его встретиться с ее взглядом. — Что случилось с Регулусом?  Она видела — он упирается. Пригрозить наказанием? Это бессмысленно. Этот фанатик с радостью истязал бы себя во искупление мнимой вины. Нужен был другой рычаг, другой ключ. И тут, сквозь толщу горя и отчаяния, в ее сознании вспыхнула ужасная, безнравственная, отчаянная идея. Ее горе было сильнее страха, сильнее морали, сильнее самой себя.  Не говоря ни слова, она поднялась и твердыми шагами направилась на кухню. Сердце колотилось где-то в горле. Она открыла ящик, и ее пальцы сомкнулись на холодной рукояти кухонного ножа. Вернувшись, она застала Кричера все в той же позе — сгорбленного, всхлипывающего комочка у ее ног. — Хозяйка? — поднял он на нее испуганный взгляд. И тогда Вивьен поднесла холодное лезвие к собственному запястью. Сталь была ледяной, и это ледяное прикосновение заставило ее саму содрогнуться от осознания того, что она делает. — Хозяйка! Хозяйка! Что Вы делаете! Прекратите! — закричал Кричер в чистом, животном ужасе. Он начал дергать себя за уши с такой силой, что казалось, вот-вот оторвет их. — Говори. Что. Случилось. С моим мужем. — медленно, отчеканивая каждое слово, проговорила она, чувствуя, как по коже под лезвием бегут мурашки. Голос ее был низким и безжизненным. — Иначе я покалечу себя. Ты же не хочешь, чтобы твоя хозяйка страдала?  — Нет, нет, Кричер не хочет! Он должен заботиться о хозяйке! — запищал он в истерике. — Но он не может ничего сказать. Кричер обещал молчать!  Отчаяние, черное и всепоглощающее, накатило на нее новой волной. Она прижала острие к груди, прямо к тому месту, где когда-то билось ее живое, любящее сердце, а теперь была лишь пустая, ноющая рана. — Говори немедленно! — ее голос сорвался на крик. — Или я порежу не руку, а воткну нож прямо в сердце, чтобы показать, что от него уже ничего не осталось! И плотина прорвалась. Словно пробка, вылетевшая из бутылки с шампанским, хлынули слова, перемешанные с рыданиями, всхлипами и причитаниями. Бедный эльф, ползая по полу и обливаясь слезами, выложил ей всю страшную правду. О Темном Лорде. О подмене медальонов. О клятве, данной хозяину. Об ужасном зелье, что пришлось пить, и о мертвецах, бледных и холодных, которые утащили храброго хозяина на темное дно ледяного озера.  Когда он закончил, в комнате повисла гробовая тишина. Вивьен медленно осела на пол, словно у нее подкосились ноги. Нож с глухим стуком упал на ковер. Правда. Вот она. Горькая, уродливая, не принесшая ни капли облегчения. Она не ответила на главные вопросы: почему он не сказал ей? Почему не доверился? Почему ушел в ночь молча, оставив ее в этом аду неведения, сжигающем душу? Это было жестоко. Невыносимо жестоко. Она сидела на холодном полу и плакала. Тихо, беззвучно, слезы текли по ее щекам ручьями, оставляя соленые дорожки на ее бледной коже. Рядом с ней, прижавшись к ее коленям, рыдал Кричер. Спустя долгие минуты, когда самая острая волна горя схлынула, оставив после себя лишь леденящую пустоту, она глубоко вздохнула и положила дрожащую руку на лысую голову эльфа. — Спасибо, Кричер, что рассказал мне все, — ее голос был хриплым и усталым. Она нежно погладила его по голове, чувствуя, как он вздрагивает от каждого прикосновения. — И прости меня... прости за эти ужасные угрозы. Ты же знаешь, я никогда... никогда бы не сделала этого с собой. Точно не теперь, когда у меня на руках осталась дочка.  — Хозяйка не должна извиняться перед Кричером! — взвыл он, снова ударяясь головой о пол. — Это Кричер виноват! Он не уберег хозяина! Позволил мертвецам утащить его! Это Кричер должен был погибнуть, а не хозяин Регулус! — Нет, Кричер, — тихо, но твердо сказала она. — Если Регулус что-то решил, его никто и ничто не могло остановить. И мне он не сказал, потому что я была той, кто не позволила бы ему пойти на такое. Он это знал. Знал меня.  — Хозяин очень любил хозяйку, — просипел эльф, утирая слезы своими дрожащими пальцами. — Он хотел только лучшего для своей жены и для дочки. Хотел их защитить. — Я знаю, Кричер, я знаю... — задумчиво протянула она, и в этих словах была вся ее сломленная любовь. Потом ее взгляд стал собраннее, острее. — А ты уже уничтожил медальон? Лицо эльфа помрачнело.  — Нет. Кричер пытался, но не вышло. Очень злой... очень сильный предмет. — Злой? — переспросила девушка, нахмурившись.  — Темный, — исправился он, поежившись.  — Покажи мне его, — потребовала Вивьен, поднимаясь с пола. В его огромных глазах она увидела тень сомнения и страха. — Хозяин Регулус хотел, чтобы его уничтожили. У тебя не получилось. Значит, должна попробовать я.  Кричер замер, внутренняя борьба отражалась на его морщинистом лице. Верность приказу хозяина хранить тайну боролась с верностью хозяйке и ее приказу. Наконец, он кивнул с такой решимостью, словно собирался на плаху, и исчез с громким хлопком. Через мгновение он вернулся, держа в дрожащих руках тот самый медальон. Вивьен взяла его. И тут же по ее руке, словно удар током, прошел поток тяжелой, вязкой, откровенно враждебной магии. Мурашки побежали по всему телу. Ей стало физически не по себе, в горле встал ком. Разве реликвия одного из основателей Хогвартса, пусть и не самого доброго, должна вызывать такие... скверные, оскверняющие душу ощущения? Салазар Слизерин был суровым волшебником, ходили темные слухи, но это... это было иное. Это была магия не просто темная, а гнилая, испорченная. Значит, медальон был осквернен и наполнен силой самого Темного Лорда. Перед ней стояла новая, невероятно сложная задача: понять, что именно это за вещь. «Если Регулус понял суть медальона и пошел на такую жертву, значит, у него были доказательства, — лихорадочно думала она. — Он что-то нашел». Она поднялась в кабинет, и на этот раз ее поиски были другими — целенаправленными, яростными. Она не просто перебирала бумаги, она впивалась в каждую строку, в каждую буковку, выискивая намек, зацепку, шепот разгадки. Но то ли горе и усталость затуманили ее разум, то ли Регулус был слишком осторожен и не оставил явных улик, она снова ничего не нашла.  В изнеможении она рухнула в его кресло, и вдруг, повинуясь какому-то смутному, почти инстинктивному позыву, ее рука снова потянулась к медальону, лежавшему на столе. Что-то тянуло ее к нему, как магнитом. Словно во сне, она взяла его и надела на шею.  Как только реликвия оказалась на ее шее, Ви окунулась в какие-то кошмарные мысли. Ей и до этого было несладко, а тут пучина такого отчаяния ее накрыла, что хотелось лезть на стенку. В голове начали мелькать какие-то странные образы. Послышалось шипение, пронизывающее ее до костей. Мелькнули змеиные глаза. Но вот только это была не змея…. Это был человек, но с глазами, похожими на змеиные. И эти глаза она уже даже однажды видела вживую. Темный Лорд. Почему ей мерещится он?  Она почти забыла, кто она и где находится. Ее взгляд упал вниз, и она с ужасом увидела на своей груди зловещий кусок металла. С диким усилием воли, словно отрывая от себя кусок плоти, она сорвала его с шеи и отшвырнула на стол. Он упал с глухим, зловещим стуком.  Вивьен сидела, тяжело дыша, сердце выскакивало из груди. Она смотрела на артефакт, лежавший на столе, как капля самого черного яда, и пыталась отдышаться, отогнать прочь те леденящие душу картины. Они были пугающи не сами по себе, а тем чувством абсолютной порочности и злобы, что несли в себе. Отстранившись от леденящего ужаса, Вивьен заставила свой аналитический ум, тот самый, что когда-то помогал ей блистать в школе, работать сквозь пелену горя.  Она сравнила ощущения с тем, что знала. Это не было похоже на обычную темную магию — проклятия, даже самые темные оставляли иной, более... прямой след. Это было тоньше, глубже. Это было похоже на... на вторжение. На попытку чужого сознания влезть в ее собственное, вытеснить ее волю, ее «я», подменив его отчаянием и злобой. Ее взгляд снова упал на стопку фолиантов. Она взяла верхний — «Тайны Наитемнейшего Искусства». Она листала страницы уже не в панике, а с холодной, хищной целеустремленностью, выискивая то, что только что почувствовала кожей и душой.  И вот, спустя может быть полчаса, а может быть вечность, ее взгляд упал на странное, зловещее слово: «Крестраж». Оно было окутано тайной, описание было полным намеков и недомолвок, словно сам автор боялся высказаться прямо. Но некоторые фразы зацепили ее сознание, как крючки. «Разделение души...», «Сокрытие части сущности...», «Величие и ужас...»  «Часть сущности.» — ее собственное сердце замерло. Вдруг... вдруг это оно? Вдруг Темный Лорд, в своем стремлении к власти и бессмертию, пошел на самое немыслимое кощунство и поместил частичку собственной души в этот медальон? Эти мысли казались бредом, порождением ее измученного сознания, пока ее взгляд не упал на следующий абзац, где туманно, но недвусмысленно говорилось о пути к обретению вечной жизни, о защите от смерти ценой величайшего преступления против собственной души. «Господи... — в уме у нее пронеслось, и это была даже не мысль, а ощущение леденящего дна, провала в самую суть зла. — Какой же ублюдок!» Он не просто хотел власти. Он хотел вечности для своей тирании. Он хотел жить вечно, чтобы его темная эра длилась бесконечно. И Регулус это узнал. Узнал и понял, что должен сделать хоть что-то, чтобы разрушить этот чудовищный план. Даже ценой собственной жизни. Он сделал это ради них. Ради нее и Асцеллы. Ради будущего, которое он никогда не увидит. И если он пожертвовал собой ради них, то Вивьен не имела права его подвести. Ее горе, ее отчаяние, ее сломленное сердце — все это отходило на второй план перед лицом этой ужасающей правды. Она должна была довести его дело до конца. Она должна была уничтожить эту мерзость, что лежала перед ней на столе.