Потерянные мечты

Ви почувствовала сквозь сон нежный поцелуй в висок. Губы, коснувшиеся ее кожи, были прохладными и мягкими. Блаженная улыбка озарила ее лицо, она медленно, лениво приоткрыла глаза, жмурясь от ярких утренних лучей солнца, что настойчиво пробивались сквозь щели в тяжелых шторах. Она подняла взгляд на Блэка. Его лицо было удивительно спокойным и безмятежным, черты смягчены утренней дремотой. От вчерашней леденящей ярости, казалось, не осталось и следа. По крайней мере, Ви на это надеялась. После ночи с сорвавшимся как с цепи Регулусом, у девушки ломило все тело. Еще бы одного такого курса терапии с выбросом негативных эмоций она бы не перенесла.  — Доброе утро, — сонно, сиплым от сна голосом пробормотала девушка, потягиваясь под одеялом, как котенок. — Доброе, — его низкий голос был бархатным от сна. Уголок губ Блэка дрогнул в едва уловимой, но искренней улыбке. Он аккуратно, почти с благоговением, провел пальцами по ее щеке, заправляя выбившуюся светлую прядь волос за ухо. Он давно не ощущал такого всеобъемлющего, глубокого спокойствия. Каждое такое совместное пробуждение было бесценным островком мира в океане хаоса, который бушевал в его жизни. Хотелось остановить время, навечно задержаться в этом хрупком моменте, где не было ни ссор, ни обид, ни темного долга. Не было тренировок, где он должен быть беспощадным наставником и держать себя в руках, не поддаваясь на ее усталый, измученный вид и даже слезы.  Его взгляд невольно скользнул с ее лица ниже, к шее, а затем к плечам, ключицам и груди, которая скрывалась за линией одеяла. Он мгновенно напрягся, и вся утренняя благодать развеялась, как дым. Все ее тело, каждый видимый сантиметр кожи, было усыпано темными багровыми отметинами. Его отметинами. Немыми свидетелями вчерашней боли, ярости и полной потери контроля над собой. Ви увидела резкую перемену в его глазах — словно шторм накрыл безмятежную гладь озера — и проследила за его взглядом. Ее собственные глаза расширились от ужаса. — О, Боже... — еле слышно, с придыханием ахнула она, заметив лишь малую часть того, что было доступно ее взору. Она боялась даже представить, что творилось у нее на шее. Регулус молниеносно поднялся с кровати, движением резким и порывистым, и отошел к большому дубовому комоду, яростно отодвигая ящики. Через пару минут напряженных поисков он нашел то, что искал, и вернулся к ней с маленькой фарфоровой баночкой в руках. — Что это? — тихо спросила она, все еще не в силах до конца прийти в себя. — Заживляющая мазь, — коротко пояснил блэк, и в его голосе слышалось глухое раздражение — на себя, на ситуацию, на весь мир. Ви послушно присела на кровати и запрокинула голову, предоставляя ему полный доступ к своей шее. Его пальцы, коснулись ее разгоряченной кожи, и мазь мгновенно охладила воспаленные ранки, принеся долгожданное облегчение. Невольная волна мурашек пробежала по ее телу — не от холода, а от его прикосновения. — Прости за это, — тихо, сдавленно проговорил Регулус, и в этих словах была настоящая, горькая мука. — Ничего страшного, — так же тихо отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я ведь... я была не против. Ты знаешь это. — Да, — он выдохнул, и его дыхание обожгло ее кожу. — И это пугает меня еще сильнее. Блэк перешел к ее ключицам, аккуратно втирая мазь. Ви подумала, что в такой странно трепетный и уязвимый момент она, возможно, имеет над ним какую-то малую власть и может попросить о чем угодно. — Рег…? — несмело, почти робко начала она, растягивая его имя. — М? — он не отрывался от своего занятия, но в его позе появилось внимание.  Он знал каждую ее интонацию, и когда она начинала вопрос с его имени, это всегда значило, что она чего-то очень хочет, но боится попросить прямо. — А ты не хочешь... культурно провести сегодняшний вечер? — наконец выпалила она, с надеждой глядя на него. — Культурно? — Блэк скептически выгнул бровь, но в уголках его глаз заплясали чертики любопытства. — И что же ты такое придумала, моя хитрая лиса? — Давай сходим в театр? — выдохнула она, зажмурившись, как будто готовясь к взрыву. — В театр? — он действительно на секунду замер, его пальцы застыли на ее ключице. — Магловский театр? — Ну да... — она поспешно заговорила, словно оправдываясь. — Я прекрасно знаю, что ты относишься ко всему магловскому с высочайшим презрением и глубоким скептицизмом, но искусство... искусство — оно ведь вне всяких границ! Оно прекрасно везде, независимо от того, кто его создал! А я так давно, так давно мечтаю посмотреть на настоящий балет! — она выложила все одним духом, как на исповеди, и закончила почти мольбой: — Пожалуйста, Рег! Он смотрел на нее несколько секунд, его лицо было совершенно непроницаемым. А потом он просто спокойно кивнул. — Ладно.  — Что? — она оторопела. — Вот так просто? Просто «ладно»? Я думала, мне придется часами тебя уговаривать, пустить в ход все чары соблазнения и может быть даже шантаж! Блэк тихо рассмеялся, и этот звук наполнил комнату теплом. Да, эта девушка никогда не переставала его удивлять своей хитростью и находчивостью.  — Ну, ты ведь так этого хочешь, — он выжидающе наклонил голову. — Так почему бы мне не поддержать твою идею? Находиться в обществе маглов, конечно, занятие так себе и ниже моего достоинства, но думаю, один вечер я как-нибудь героически переживу. — Ты лучший! — Ви просияла, как тысяча солнц, и стремительно прильнула к его губам, заставляя его потерять равновесие и чуть не опрокинуться на кровать. — И только попробуй сказать «я знаю»! Не порть этот идеальный момент! — предупредила она, тыча в него пальцем, чем вызвала у Блэка настоящую, широкую, редкую улыбку.

***

Вечером они возникли в тихом, тускло освещенном переулке неподалеку от Королевского оперного театра. Ви выглядела просто потрясающе. На ней было длинное платье цвета спелой темной сливы, из легчайшего шелка, который струился по ее фигуре, словно вторая кожа, подчеркивая каждую линию. Узкие атласные бретельки делали ее плечи хрупкими и невесомыми, а дерзкий, вызывающий разрез сбоку, от самого бедра до щиколотки, при каждом шаге открывал взгляду стройную, изящную ногу. Волосы она убрала в элегантный низкий пучок, нарочито оставляя открытыми шею и плечи.  Регулус был облачен во все черное. Его одежда, стилизованная под строгий магловский смокинг, лишь подчеркивала его неестественную, почти потустороннюю бледность и темную энергетику. Он казался ледяной статуей, высеченной из самого мрака — прекрасной, отстраненной и смертельно серьезной. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по толпе с безмолвным, всепоглощающим презрением. Однако его рука — твердая, уверенная — лежала на ее пояснице, властно ведя ее вперед сквозь людское море. Этот контраст между его внешней ледяной холодностью и этим властно-нежным жестом заставлял ее сердце биться чаще и предательски замирать. — Я позаботился о приватности, — его голос прозвучал низко, едва заглушая нарастающий гул толпы, и в нем сквозила легкая снисходительность. Лакей, получив щедрые чаевые, почтительно провел их по отдельной, ковровой лестнице, минуя шумное основное фойе, прямо в небольшую, уединенную, затемненную ложу на втором ярусе. Она была скрыта от посторонних глаз тяжелыми бархатными портьерами и глубокой, уютной тенью, словно надежная пещера над бушующим морем магловского света и звуков. Отсюда, как с небес, открывался идеальный, панорамный вид на сцену, но сами они оставались невидимыми, загадочными тенями, отрезанными от всего этого яркого мира. Афиша у входа гласила: «Лебединое озеро». Романтический балет в двух действиях. Занавес с глухим шелестом медленно пополз вверх, открывая таинственную, окутанную легким туманом лесную чащу у зачарованного озера. Появление Одетты, заколдованной принцессы-лебедя, ее трепетная, полная неизъяснимой печали и грации пластика, буквально заворожили Ви. Она застыла на краешке кресла, забыв, как дышать, ее пальцы инстинктивно впились в бархатную обивку. Она следила, не отрываясь, за каждым взмахом руки, каждым невесомым, словно настоящий полет, прыжком балерины. Для нее это было чистым, ничем не омраченным волшебством — вне времени, вне реальности.  История о всепоглощающей любви, страшном проклятии и вечной, преданной верности заставляла сердце сжиматься. Она украдкой смахнула сбежавшую по щеке предательскую слезу, когда принц Зигфрид клялся Одетте в своей вечной любви и верности Регулус наблюдал за происходящим с отстраненным, чисто аналитическим интересом. Он видел не магию, а тяжелый, изнурительный труд, отточенную до автоматизма технику, красивую, но все же иллюзию, созданную для развлечения толпы. Его взгляд гораздо чаще скользил по профилю Ви, озаренному отблесками со сцены, чем по самим танцовщикам. Ее искренняя, почти детская, такая наивная увлеченность, неподдельный блеск в ее глазах заставляли что-то теплое и непривычно мягкое, давно забытое, шевельнуться в его окаменевшей груди. Он терпел эту магловскую затею исключительно ради нее, и в ее сияющем, счастливом восторге находил своеобразную, странную, но бесценную награду. Все изменилось в самый разгар бала во дворце, когда на сцене царила фальшивая радость и блистала коварная идиллия. У Регулуса на левом предплечье, под тканью, вспыхнула адская, обжигающая до мозга костей боль. Он вздрогнул всем телом, стиснув зубы так, что кости на скулах выступили резкими белыми пятнами. Черная метка пылала сквозь тонкую ткань одежды, живым огнем впиваясь в плоть. Призыв был безотлагательным, императивным и не терпящим ни малейшего промедления. Это был не просто зов — это был приказ. Приказ Повелителя. Он резко встал, его движение было рубящим и резким, совершенно не вязавшимся с лирической музыкой. — Меня вызывают, — его голос прозвучал жестко, безжизненно и леденяще тихо, словно скрежет льда. Ви обернулась и увидела мертвенную, восковую бледность его лица, застывшую маску боли и ту внезапно вспыхнувшую в его глазах холодную, беспощадную ярость — не к ней, а к ситуации, к этому жестокому вмешательству в их вечер. Знакомый, острый ужас, холодной иглой вонзился ей в горло. Она все поняла без лишних слов. — Прямо сейчас? — выдохнула она, и ее сердце провалилось в ледяную пустоту. Вечер, такой идеальный, такой хрупкий, рушился на глазах, рассыпаясь в прах. — Да. Немедленно, — его слова были отточенными, острыми, как лезвие бритвы. — Пошли со мной. Вместе трансгрессируем на Гриммо, мне как раз нужно кое-что захватить.  — Нет, Рег, прошу! — в ее голосе послышались нотки детской, неподдельной обиды. — Я хочу досмотреть! Я останусь до конца. Как только все закончится, я вернусь домой, — она попыталась звучать максимально уверенно, но внутри все сжималось от страха. Блэк буравил ее взглядом несколько томительно долгих секунд, но сдался. Времени на споры у него не было.  — Ладно, — сквозь зубы процедил он. — Оставайся до конца. Но после — ни секунды не задерживайся. Нигде не останавливайся, ни с кем не говори. Выйдешь из театра — и сразу же трансгрессируй на первом же повороте. Ты меня поняла? — его слова были стальными, не терпящими возражений. — Да, — беззвучно кивнула она, сжимая пальцы в кулаки. Он развернулся и вышел из ложи бесшумной, стремительной тенью, не оглянувшись ни разу. Ви осталась одна в внезапно огромной, пустой ложе. Весь ее восторг и волнение сменились давящим, леденящим одиночеством. Величественная музыка «Лебединого озера» звучала для нее теперь злой, циничной насмешкой. Как только занавес закрылся под оглушительные аплодисменты, она выскользнула из театра и смешалась с толпой на темных, залитых дождем улицах Лондона. Ей нужно было найти укромное, безлюдное место для трансгрессии. Свернув в узенький, плохо освещенный, грязный переулок, который показался ей достаточно уединенным, она уже собралась сконцентрироваться, мысленно вызывая образ особняка, но тут из-за угла, громко смеясь и толкаясь, вывалились трое мужчин. От них разило дешевым перегаром, потом и немой, животной агрессией. — Ого, смотрите-ка, какая птичка залетела в наши владения, — хрипло, с пьяной усмешкой произнес самый крупный из них, грубо блокируя своим телом выход из переулка. — Красивая, одинокая... И платьице-то какое интересное, соблазнительное, — добавил второй, низкорослый и вертлявый, делая неверный, покачивающийся шаг к ней. Его глаза бегали по ее фигуре с неприкрытым вожделением. Ви почувствовала, как земля уходит из-под ног. Кирпичные стены, казалось, сомкнулись вокруг нее, запах дешевого пива и пота смешался с запахом мокрого асфальта и ее собственным, обжигающим страхом. Ее окутала знакомая, до костей леденящая душу паника. Этот мерзкий, грубый мужской смех, эти наглые взгляды — все вызывало в ней животный, всепоглощающий ужас, то самое чувство полнейшей, парализующей беспомощности, что она уже испытывала когда-то. Сознание помутнело, в ушах зазвенело, дыхание перехватило, в груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Она отступала, пятясь, пока спиной не уперлась в холодную, шершавую, влажную кирпичную стену. Ловушка. Снова. Опять. Палочки с собой не было. Черт! Проклятая, дурацкая ошибка! Под ее тонкое, облегающее платье ее было просто некуда спрятать, да и Ви посчитала, что в магловском мире она ей вряд ли пригодится. Рядом ведь должен был быть Регулус. Всегда. Он всегда ее защитит. Вот только ни он, ни она не могли предугадать, что Темный Лорд внезапно пожелает созвать своих верных последователей в такой самый неподходящий момент. — Оставьте меня в покое… пожалуйста… — ее голос звучал слабо, предательски дрожаще, голос напуганного, затравленного ребенка. Горячие слезы позора и страха начали катиться по ее щекам, но она не смела закрывать глаза. Нет, ни в коем случае! Иначе страх окончательно парализует ее, поглотит с головой. — Ну что ты, куколка, не плачь, — тот, что был поближе, с омерзительной, слащавой ухмылкой провел грязной, шершавой ладонью по ее щеке, смахивая слезу. — Мы тебя не обидим, если будешь себя хорошо вести и не будешь сопротивляться. Один из них грубо, больно впился пальцами в ее плечо, другой, не скрывая намерений, провел грязной, потной рукой по ее оголенному бедру в районе дерзкого разреза. Их прикосновения были жгучими, оскверняющими, невыносимыми. Именно это, эта попытка грубого захвата, это похотливое лапание, стало тем самым спусковым крючком. Сквозь толстую пелену накатившей паники, словно сквозь толщу льда, прорвался холодный, отточенный, спасительный голос Регулуса, который она так четко слышала в памяти: «Не паникуй. Дыши. Ты сильнее, чем они. Ты сильнее, чем думаешь. Вспомни все, чему я тебя учил». И она действовала. На автомате, почти не думая. Резкий, точный, вложенный всей силой отчаяния удар ребром ладони в кадык ближайшему нападавшему. Раздался хриплый, захлебывающийся звук, и он отшатнулся, хватая себя за горло, глаза его полезли на лоб от неожиданности и боли. Затем — мощный, с разворота, пинок в коленную чашечку второго. Раздался неприятный, тошнотворный хруст, и мужчина с диким, душераздирающим воем рухнул на мокрый асфальт, катаясь от боли. Она двигалась на чистом адреналине, как когда-то учил ее Блэк: жестко, эффективно, без лишней театральности, бить на поражение, целясь в самые уязвимые, болезненные места. Третий, ошеломленный такой яростной и неожиданной реакцией, на секунду замер в ступоре. Этой секунды ей хватило. Она резко, изо всех сил, ударила его коленом в пах. Как только он склонился вперед, зажимая себя руками, с тихим стоном агонии, она со всей своей ярости впечатала ему ладонью в лицо, откидывая его назад. Он грохнулся на спину на асфальт, покрывая ее самыми грязными, отборными ругательствами, какие только можно было представить. Она рванула к выходу из переулка. Но тот, кого она ударила в горло, оправившись быстрее других, с рыком запредельной ярости рванулся за ней. В его руке, словно из ниоткуда, блеснуло лезвие. Острая, жгучая, обжигающая боль пронзила ее бедро, чертов злополучный разрез на платье. Ви вскрикнула, больше от неожиданности и ярости, чем от самой боли, но не остановилась. Адреналин заглушал все, превращая боль в далекий фоновый шум. Она выбежала на освещенную, относительно людную улицу, ее искаженное болью и диким страхом лицо заставило пару прохожих в испуге шарахнуться в сторону, отводя взгляд. Добежав до следующего темного, зловещего проема между зданиями, она, стиснув зубы и судорожно хватая ртом влажный воздух, отчаянно сконцентрировалась, вызывая в воображении каждый уголок, каждый запах особняка на площади Гриммо. Крючок трансгрессии больно и резко зацепил ее за пупок, унося прочь из этого ада. Она открыла глаза, облегченно выдыхая. Ви схватилась за перила у входа, морщась от пронзительной, дергающей боли в бедре. Она аккуратно, почти на цыпочках, вошла в дом, превозмогая каждый шаг. В доме царила гробовая, давящая тишина. Она старалась как можно более бесшумно, словно призрак, подняться по широкой лестнице наверх, боясь разбудить кого бы то ни было. Она кое-как, почти падая, доплелась до спальни Регулуса и чуть ли не ввалилась внутрь, прислонившись спиной к тяжелой дубовой двери. Она подошла к его большому комоду, пытаясь отыскать у него бадьян. Не было. Звать Кричера и пугать бедолагу ей не хотелось. Да и рана, вроде бы, была не такой уж и серьезной — глубокий порез, но не опасный для жизни. Она нашла чистые бинты и кое-как, дрожащими руками, перевязала ногу, стараясь не смотреть на багровую кровь, проступающую сквозь белую ткань.  Полностью обессиленная, морально и физически разбитая пережитым ужасом и адреналином от драки, Ви повалилась на его большую, мягкую кровать, теперь наконец-то ощущая настоящую, всеобъемлющую безопасность. Слабость и отход адреналина вызвали мелкую, непроизвольную дрожь во всем теле. Она не плакала. Она просто уткнулась лицом в его подушку, глубоко вдыхая знакомый, успокаивающий запах, и сжимая ее в своих все еще подрагивающих пальцах. Этот родной, такой любимый запах медленно, но верно помогал ей успокоиться, прогоняя прочь въедливый запах перегара, пота и животного страха. Она лежала и смотрела в потолок, растворяясь в темноте, чувствуя, как глубоко внутри, вместо парализующей паники, закипает новая, холодная, твердая и бесповоротная решимость.

***

Тем временем, в зале собраний Малфой-Мэнора, Регулус  сидел, вжимаясь в кожаное кресло. Темный Лорд вызвал их всех для разбора полетов. Он был зол и недоволен, что четко ощущалось обжигающей болью в предплечье.  Регулусу, в принципе, нечего было особо бояться. Он не принимал прямого участия в той операции, которая с треском провалилась и привела Повелителя в такую ярость. А вот Беллатриса, которая, судя по всему, была во главе всего этого, сейчас пресмыкалась у его ног, вымаливая прощение голосом, полным страха и подобострастия. И вдруг Блэка отвлек новый, более страшный сигнал — жгучий жар, исходящий от тонкого серебряного кольца на его пальце. Регулус внутренне напрягся до невозможности, каждый мускул его тела стал каменным. Сигнал тревоги. Холодный, пронзительный до костей ужас, куда более страшный, чем любой страх перед Волан-де-Мортом, сжал его сердце в ледяной тисках. Ви. С ней что-то случилось. Она в опасности. Блэку оставалось только молча, отчаянно молиться всем темным силам, что их сейчас же, сию секунду, распустят. Иначе он просто сорвется с места и вылетит отсюда пулей, невзирая на последствия, чтобы помочь ей, а затем неминуемо попадет под яростный, смертоносный гнев Повелителя за такую неслыханную дерзость. Его молчаливые, отчаянные молитвы, похоже, были услышаны, потому что спустя мучительные, тянущиеся как смола, десять минут, Лорд одним взмахом бледной руки отпустил их всех. Регулус, не теряя ни миллисекунды, резко, как пружина, развернулся и шагнул в небытие, даже не утруждая себя формальностями прощания с кем-либо. За пределами Малфой-Мэнора он впервые прикоснулся к кольцу, настраиваясь на трансгрессию. Он отчаянно надеялся, что магия кольца, связанного с ее собственным, перенесет его прямо в эпицентр события. Через мгновение он возник в одном из грязных, темных лондонских переулков. Воздух пах дождем, мусором и... кровью. Пусто. Лишь лужи, далеко не все из которых были от дождя. И трое мужчин. Один сидел, обхватив голову руками и тихо стонал, другой, прихрамывая, опирался на стену, а третий, с окровавленным ножом в руках, тыкал пальцем в пустую темноту и грязно, с матом, ругался, выкрикивая отборные оскорбления в адрес «белобрысой дерзкой девки». — ...Эта бойкая сука мне своими острыми когтями все лицо исцарапала, сволочь. Я бы ей... Регулус возник позади них абсолютно бесшумно, как сама смерть, явившаяся за своей добычей. Его лицо было бледнее лунного света, а глаза пылали холодным, нечеловеческим безумием. — Где она? — его голос был низким, шелестящим, устрашающе тихим, и от него кровь стыла в жилах. Мужики обернулись, замерев от неожиданности. Увидели его — высокого, бледного, одетого во все черное, с глазами, полными обещания неминуемой расправы. — Ты кто такой, а? Вали-ка отсюда, пока цел! — начал было тот, с ножом, пытаясь придать своему голосу уверенности, но она тут же пропала, стоило ему встретиться взглядом с блэком. Регулус не стал церемониться. Он взмахнул палочкой, быстрым и точным движением, и бросил на всех троих мощный Конфундус. Ни один из них даже не успел вздохнуть, как их разум помутнел, воля была подавлена. Регулус подошел к тому, что был, судя по всему, заводилой. Он присел на корточки перед ошеломленным мужчиной, его движение было плавным и хищным. Он приставил кончик своей палочки прямо к его виску. Его голос был тихим и страшным. — Легилименс! Его сознание силой ворвалось в грязное, пьяное, подлое воспоминание нападавшего. Он увидел все. Ярко, как наяву. Ее испуганное, залитое слезами лицо. Ее отчаянную, яростную и такую красивую борьбу. Грубые, грязные руки, хватающие ее за плечи, скользящие по коже. Мерзкий смех. Блеск лезвия, разрезающего ткань и плоть. Алое пятно крови на ее бедре. Ее последний, отчаянный рывок к свободе. Он восхитился своей смелой и сильной девочкой. Но последующая ярость, черная, всепоглощающая, затопила его. Это была не эмоция, это было чистое уничтожение. Он медленно поднялся. В глазах скованных заклинанием мужчин появился животный страх, когда они увидели во взгляде Блэка нечеловеческую, абсолютную пустоту, обещающую конец. Он не стал произносить заклинание. Он просто взмахнул палочкой, коротко и отточенно, будто дирижируя симфонией смерти. Три тонкие, алые, идеально ровные линии расцвели на их глотках. Приглушенный рык, предсмертный хрип, бульканье захлебывающейся кровью — и наступила гробовая тишина. Не удостоив результат ни единым взглядом, Регулус резко развернулся и трансгрессировал прямо с окровавленного, загаженного асфальта. Блэк возник перед своим домом, на площади Гриммо, и, не теряя ни секунды, почти побежал по знакомым коридорам наверх.  Он распахнул дверь в ее спальню. Пусто. Кровать была нетронута. Его накрыла беспощадная, удушающая волна первобытного страха. Его взгляд сам дернулся к концу коридора, к той самой, злополучной ванной комнате. Нет. Она не могла. Она бы не сделала этого снова. Он почти физически заставил себя дышать глубже, пытаясь загнать обратно нарастающую панику. Он решил проверить свою спальню. Он тихо, почти беззвучно приоткрыл тяжелую дубовую дверь, и его взгляд мгновенно нашел ее в полумраке, освещенном лишь полоской света из-под штор. Она лежала на его кровати, прикрытая одеялом, но он сразу, с ужасом, увидел белую, кричащую повязку на ее бедре, резко контрастирующую с темным одеялом. Он замер на пороге, словно вкопанный. Вся его ярость, вся чернота, что клокотала в нем секунду назад, сменилась леденящим, всепоглощающим ужасом и щемящей болью в груди. Он подошел, его движения были скованными, неестественными. Он опустился перед кроватью на колени, его длинные пальцы застыли в сантиметре от бинта, боясь прикоснуться и причинить еще больше боли. — Это… — начала тихо, с придыханием девушка, но Регулус мягко, но твердо прислонил указательный палец к ее губам, заставляя замолчать. Его прикосновение было прохладным. — Я все знаю, — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. — Но… как? — она приподнялась на локте, смотря на него с недоумением и остатками испуга в широких глазах. — Кольцо, — просто, исчерпывающе ответил Блэк, бегло взглянув на свое серебряное кольцо. — Оно... провело меня туда. Я все видел. Все. Ви прикрыла глаза, боясь даже спрашивать, что стало с теми мерзавцами. Она посмотрела на маску Пожирателя в его руках, на которой виднелись капельки засохшей крови. Регулус проследил за ее взглядом. Его лицо не дрогнуло. — Это не моя, — произнес он равнодушно, без интонации. — Я знаю, — прошептала она так же тихо, и в ее голосе не было ни капли сомнения или осуждения. Лишь понимание. Принятие. Вот так легко и спокойно она отреагировала на то, что Блэк, вероятно, убил человека. И, возможно, даже не одного.  Он присел на край кровати, осторожно, словно касаясь хрусталя, проведя ладонью по ее оголенному, неповрежденному участку бедра рядом с повязкой. «Не залечила», - холодно констатировал он про себя, замечая, что под толстым слоем бинта проступает алое, свежее пятно крови. Еще один шрам. Еще одна отметина в ее и без того иссеченной судьбе. — Рег… — ее голос дрогнул, но она сделала усилие, чтобы выговорить твердо. — Научи меня всему, что знаешь. Всему, чему обучили тебя. У того мерзавца был нож. Если бы я была медленнее…. Если бы я замешкалась хоть на секунду... — она сглотнула комок в горле, и ее глаза блестели от непролитых слез.. — Кто знает, что он успел бы сделать. Я хочу уметь защищаться не только с помощью палочки и владеть базовыми навыками самообороны. Опасность поджидает не только в волшебном мире, но и за его пределами. Я хочу быть готовой ко всему.  — Чего ты хочешь? — спросил Блэк, внимательно вглядываясь в ее серьезное, решительное, но такое юное лицо. — Конкретнее. — Долохов, — выдохнула она. — Он обучал тебя. Бою с кинжалами, ножами. Всему тому... темному, что умеешь ты. Научи и меня. — ее глаза вспыхнули огненной, неукротимой решимостью. — И не жалей меня. Забудь, что я твоя. Забудь о своих чувствах ко мне. Будь жестче. Жестче, чем когда-либо прежде. Плевать на боль. Плевать на слезы. Я хочу быть сильной. Сильнее их всех. Сильнее любого, кто посмеет даже прикоснуться ко мне без разрешения. Сделай из меня оружие. Как сделали из тебя. Он смотрел на нее, видя в ее глазах не шок, не травму, а ту же холодную сталь, что была сейчас в нем.  — Это не игра, Ви, — его голос стал низким и опасным. — Ты хоть на секунду понимаешь, о чем просишь? Если я соглашусь, то наши занятия станут еще более болезненными. Я буду безжалостен. Ты будешь плакать от боли и злости, ненавидеть меня каждый раз, когда будешь соприкасаться всем телом с полом. Подумай хорошенько, прежде чем попросить меня об этом еще раз.  — Делай со мной что хочешь, — она не отвела взгляда, ее голос не дрогнул. — Ломай. Сделай так, чтобы я больше никогда не чувствовала себя жертвой. Ни перед кем. Он медленно кивнул, его лицо снова стало маской строгого, беспристрастного наставника.  — Хорошо. Завтра же начнем. Готовься. Это будет ад. Ад. Настоящий ад. Регулус не мог подобрать другого слова. Потому что он помнил каждую секунду своих тренировок с Долоховым. Тот не испытывал к ним, новичкам, ничего, кроме холодного презрения. Никакой жалости. Никакого снисхождения. Блэк помнил, как чуть не умирал каждый раз, принимая удары — и магические, и физические. Не было разницы. Это всегда была боль. Острая, раздирающая, всепоглощающая. — Я уже в аду, Регулус, — тихо сказала она, и наконец позволила себе дрогнуть — по ее щеке скатилась первая, единственная слеза, но не от страха, а от чистой, несгораемой ярости. — Просто сделай из меня самого страшного его обитателя. Он потянулся и стер эту слезу большим пальцем, и в его прикосновении была нежность, смешанная с железной волей.  — Желание дамы — закон. 

***

Рег не мог противостоять Ви, когда она была настроена решительно. Ее воля, закаленная в огне пережитого, была подобна отточенному клинку — острой и несгибаемой. Поэтому он выбрал одну из бесчисленных заброшенных комнат на верхних этажах Гриммо, подальше от чужих ушей. Воздух здесь был спертым и пыльным, пахнул стариной и забвением. Он убрал всю лишнюю, покрытую паутиной мебель, оставив лишь голые стены и прочный, потертый паркетный пол, который теперь должен был стать их полем боя. Он нашел, как она и просила, тренировочные кинжалы с затупленными лезвиями, но все же обернул их дополнительным слоем плотной кожи — паранойя быть причиной новой боли для нее была сильнее любого разумного довода. Ее решительность хоть и непоколебима, но ранить ее он не хотел.  Ви потребовала жесткости, и он решил дать ей именно это, совместив отработку приемов самообороны с основами боя на коротких клинках. Сердце его сжималось от предстоящего. Сражаться с любимой, наносить ей удары, пусть и учебные, видеть боль в ее глазах — это было за гранью его понимания, извращением самой его природы защитника. Но таков был ее выбор. Ее приказ. Дверь скрипнула, и в зал вошла Ви. Она была одета по-летнему, словно собиралась на прогулку: простая хлопковая майка и короткие домашние шорты, открывавшие длину ее ног. Ее волосы были собраны в высокий небрежный пучок, из которого уже выбивались светлые пряди. Этот простой вид говорил о ее серьезности куда красноречивее любых слов. Она была готова к работе, а не к показухе. Ее взгляд скользнул по комнате и остановился на небольшом деревянном столе, где аккуратным, безжизненным рядом лежали кинжалы — предмет ее желаний и ее будущих страданий. Ви напряженно, почти судорожно вздохнула, сжала кулаки и выпрямила спину, морально настраиваясь на тяжелое, унизительное, но необходимое занятие. — Начинаем, — голос Регулуса прозвучал с той стороны зала. Он был низким, холодным и абсолютно лишенным привычной ей теплоты. Он уже стоял в центре комнаты, приняв стойку. В его руках был такой же тренировочный кинжал. — Первое правило: клинок — это продолжение твоей руки. Но твое главное оружие — не он, а твое тело и твой разум. Забудь, что ты умеешь колдовать. Здесь и сейчас ты — только плоть и кровь. Он не стал демонстрировать приемы. Он просто атаковал. Быстро, резко, без предупреждения. Ви едва успела среагировать, инстинктивно отпрыгнув назад. Но он был стремителен. Его свободная рука захватила ее запястье, движение ноги подкосило ее опору. Мир опрокинулся. Она с грохотом упала на жесткий пол, больно ударившись локтем и бедром. Воздух вырвался из ее легких со стоном. — Вставай, — его голос был стальным, безразличным.  Она, морщась от боли, оттолкнулась от пола и поднялась. На нежной коже ее локтя уже проступала алая ссадина. — Хватит уворачиваться. Блокируй удар, — скомандовал он и снова пошел в атаку, нанося укол в ее сторону. Она подставила клинок, сила его удара отозвалась онемением во всей ее руке. — Слабо! — рявкнул он, его глаза сверкали ледяным огнем. — Ты держишь его, как перо! Он выбьет его у тебя одним движением! Держи крепче! Чувствуй его! Он атаковал снова. И снова. И снова. Он был безжалостен. Он заставлял ее падать, кувыркаться, принимать удары на блок, который казался ей хрупким, как стекло. Она падала на твердый паркет, и с каждым новым падением на ее теле проступали новые синяки: на коленях, на бедрах, на предплечьях. Ее майка запылилась, волосы полностью выбились из пучка. В горле стоял ком от усилий и унижения, а глаза предательски застилала влага. Но она молча, стиснув зубы до хруста, поднималась каждый раз, едва слыша его безжалостное «Вставай!». Она беспрекословно слушалась, впитывая каждое его слово, каждую поправку, сквозь боль и слезы. В какой-то момент, после особенно жесткого броска, она приземлилась на спину, больно ударившись затылком. В глазах потемнело. Острая, жгучая боль в боку, куда она упала, заставила ее сдержать крик. Вместо этого из глаз брызнули слезы — тихие, быстрые, от бессилия и боли. Она зажмурилась, пытаясь их сдержать, чтобы он не увидел. Но он увидел. Он замер над ней, его тень накрыла ее. Ви приготовилась к новому окрику, к приказу подняться. Но последовала тишина. — Хватит на сегодня, — произнес он, и его голос все еще был строгим, но в нем появилась какая-то иная, тяжелая нота.  Она открыла заплаканные глаза. Он стоял, глядя на нее сверху, его лицо было напряженным маской, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Блэк молча протянул ей руку. Она, все еще дрожа, взяла ее, и он легко поднял ее на ноги. Ее тело ныло и горело. — Иди сюда, — он повернулся и коротким жестом указал на единственный оставленный в комнате потертый диван. — Садись. Снимай майку и шорты. Ви замерла, смущенно и испуганно глядя на него. Ее щеки залила краска. После всей этой жестокости его требование прозвучало странно и пугающе. Она нерешительно попятилась, инстинктивно скрестив руки на груди. — Я… Рег, я… — Ви, — его голос прозвучал резко, с прежней безотлагательностью, но теперь в нем слышалась не злоба, а нетерпение и… забота. — Ты вся в ссадинах и синяках. Их нужно обработать. Сейчас же. Не заставляй меня повторять. Она, все еще смущенная, но покорная, медленно, будто совершая что-то постыдное, стянула майку, затем шорты и осталась стоять перед ним в одном лишь белье, стараясь прикрыть руками самые свежие, багровые синяки на бедрах и боку. Ее кожа была покрыта мурашками от холода и стыда. Он не смотрел на нее с вожделением. Его взгляд был чистым, внимательным и сосредоточенным. Он взял с того же стола, где лежали кинжалы, баночку с знакомой заживляющей мазью. — Садись, — снова приказал он, уже мягче. Она послушно опустилась на диван, съежившись. Он встал перед ней на колени, его движения были теперь точными и аккуратными. Он молча, с предельной концентрацией, начал обрабатывать мазью каждую ссадину, каждый начинающий синеть синяк. Его пальцы, только что безжалостные и жесткие, теперь были удивительно нежными. Прохладная мазь приятно холодила разгоряченную, воспаленную кожу. Он добрался до большого, страшного синяка на ее ребрах, тому самому, от которого у нее перехватило дыхание. Его пальцы едва коснулись его, и она вздрогнула от боли. — Прости, — тихо выдохнул он, и в этом слове была вся та боль, которую он причинил, и все то раскаяние, которое он не мог выразить иначе. Он продолжал свою работу молча, а она сидела, глядя на его склоненную голову, на темные волны волос, на сосредоточенные черты его лица. Суровый наставник исчез, остался только он — ее Рег, который причинял боль только для того, чтобы впоследствии иметь возможность ее исцелить и сделать ее сильнее. Когда он закончил, он поднял на нее глаза. Суровость в них растаяла, уступив место глубокой, немой усталости и той бездонной нежности, которую он позволял себе показывать только ей. — В следующий раз, — сказал он уже совсем тихо, почти шепотом, — ты будешь падать меньше. И в этих словах не было приказа. Была надежда. И обещание.

***

Воздух в тренировочном зале наверху Гриммо снова был тяжелым и наполненным напряжением. Пыль, поднятая за предыдущие дни, медленно кружила в лучах света, пробивавшихся сквозь запыленное окно. Регулус стоял напротив Ви, его лицо было невозмутимой маской наставника, но в глубине темных глаз таилась тень от каждой ее неудачи. — Сегодня мы усложним, — его голос был ровным, без эмоций. — Забудь о простых блоках. Теперь твоя защита — это контратака. Каждое движение противника — это возможность для твоего удара. Ты не отбиваешь клинок, ты перенаправляешь его и отвечаешь. Понятно? Собранная и серьезная Ви лишь кивнула, сжимая рукоять тренировочного кинжала так, что кости белели. Синяков после вчерашнего не было, но тело ломило, напоминая о фантомных следах, которые должны были остаться. Регулус атаковал не просто быстро, а с коварством. Он имитировал не прямолинейные уколы, а обманные движения, уловки, рассчитанные на то, чтобы сломать ее оборону. Он двигался как тень, бесшумно и предсказуемо только для того, кто знал его почерк. Ви старалась. Она действительно изо всех сил пыталась следовать его указаниям. Но ее движения были запаздывающими, реакция — слишком медленной. Она видела замах, но не успевала среагировать правильно. Вместо того чтобы парировать и контратаковать, она инстинктивно отшатывалась, подставляя под удар другие части тела. Снова и снова его тренировочный клинок, обернутый кожей, больно щелкал по ее запястью, предплечью, ребрам. Снова и снова ее ноги путались, и она с грохотом падала на жесткий пол. Каждое падение отзывалось глухим стуком и приглушенным стоном, вырывавшимся у нее из груди. — Не уворачивайся! — его голос гремел, как удар хлыста.  Она поднималась, ее дыхание было прерывистым, глаза блестели от непролитых слез. Щека была расцарапана от падения о шершавый паркет, а на колене проступал свежий, лиловый синяк. Она чуть ли не взвывала от боли внутри, но зубы были стиснуты так крепко, что казалось, они вот-вот треснут. После очередного жесткого падения, она не сразу поднялась. Сидя на полу, дрожащей рукой вытирая с лица смесь пота и пыли, она выдохнула:  — Сними… сними защиту с клинков. Регулус замер, как будто не поверив своим ушам. Его брови резко ушли вниз.  — Ты совсем с ума сошла? — его голос потерял свою инструкторскую монотонность и зазвенел настоящим, неподдельным гневом и ужасом. — Немедленно выбрось эту идиотскую идею из головы. — Нет! — она подняла на него взгляд, и в ее глазах горел тот самый огонь решимости, который он не мог сломить. — Эти… эти тряпки на лезвиях создают ложное чувство безопасности! Я не чувствую опасности по-настоящему! Я не боюсь их! Мне нужно… мне нужно почувствовать острие. Хотя бы немного. Хотя бы на кончиках. Чтобы знать, что будет, если я ошибусь. — Нет, Ви, и это окончательно, — он сделал шаг назад, будто ее слова были физической угрозой. — Все можно будет залечить! — настаивала она, ее голос срывался. — Бадьян, мазь… Я все вынесу! Но я должна почувствовать это по-настоящему! Я не хочу умирать из-за собственной глупости и неподготовленности! Они смерились взглядами — ее полный отчаянной мольбы, его — яростного сопротивления. Он видел в ее глазах не просто упрямство, а настоящий, животный страх перед будущим, который был сильнее страха перед сиюминутной болью. Он боролся сам с собой, его рука сжимала рукоять кинжала так, что тот дрожал. Сдаться — значит подвергнуть ее риску. Не сдаться — значит не дать ей того, что, по ее мнению, могло ее спасти. С проклятием, вырвавшимся сквозь стиснутые зубы, он резко взмахнул палочкой. Защитные кожаные обмотки на обоих тренировочных кинжалах лопнули и упали на пол. Лезвия блеснули в тусклом свете. Они все еще были не бритвенно-острыми, но теперь их кромки и острие могли по-настоящему резать и колоть. — Довольна? — его голос был хриплым от сдержанной ярости. — Теперь любая твоя ошибка будет стоить тебе крови. Помни об этом. Тренировка превратилась в ад. Настоящий. Теперь каждый промах, каждый неудачный блок имел цену. На ее руке появилась тонкая алая полоска — он едва успел отвести удар, но лезвие все же чиркнуло по коже. Ви ахнула не столько от боли, сколько от осознания, что это по-настоящему. Страх сдавил горло, парализовал движения. Она снова начала ошибаться, паниковать. И он, видя ее панику, стал еще безжалостнее. Он наступал, атаковал, загонял ее в угол. Она отбивалась, но ее движения стали хаотичными, неосмысленными. И тогда он пошел на прием. Короткий, обманный выпад, нога, подставленная ей под колени, и резкий, мощный рывок. Она с криком потеряла равновесие и рухнула на спину, ударившись головой о пол. Прежде чем она успела понять что-либо, он был над ней. Он навис над ней как хищник, а холодное, обнаженное стальное лезвие его кинжала с неумолимым давлением прижалось к ее шее, прямо под челюстью. Она замерла, глаза ее расширились от чистого, немого ужаса. Она чувствовала леденящий холод металла на своей коже, его неумолимую остроту. Одного неверного движения, чуть большего давления — и… Все застыло. Он дышал тяжело и резко, глядя поверх клинка в ее переполненные страхом глаза. В зале стояла звенящая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. — Ты мертва, — прошипел он, и его голос был низким, зловещим и полным леденящей душу правды. — Урок окончен. Он убрал клинок и встал, отходя от нее.   — Больше не проси о подобном.  Его руки слегка дрожали. Ви лежала неподвижно, все еще чувствуя призрачное жжение стали на своей шее. Потом ее тело затряслось в мелкой, непроизвольной дрожи. Он молча подошел к дивану и жестом, не терпящим возражений, указал на него.  — Садись. Раздевайся. На этот раз она не спорила и не смущалась. Она механически, словно робот, выполнила его приказ, сняв испачканную пылью и кровью майку и шорты. Она сидела, съежившись, глядя в пустоту, пока он, сжав губы в тонкую белую полоску, обрабатывал бадьяном свежий порез на ее руке, мазал мазью новые ссадины и огромный цветущий синяк на бедре. Его прикосновения были такими же точными и аккуратными, но теперь в них сквозила какая-то отчаянная, почти яростная нежность. И когда он уже почти закончил, глядя на ее перепачканное грязью и следами борьбы тело, Ви вдруг… зарыдала. Это не были тихие слезы боли или разочарования. Это были глубокие, надрывные, душераздирающие рыдания, которые вырывались из самой глубины ее души. Ее плечи тряслись, она вся сжалась в комок, пытаясь сдержаться, но не в силах остановиться. Регулус замер. Его строгое выражение лица мгновенно сменилось на паническое. Он подумал, что причинил ей невыносимую боль, зашел слишком далеко.  — Ви? Тебе больно? Где? — он потянулся к ней, его голос стал мягким, испуганным. Но она лишь качала головой, захлебываясь слезами.  — Нет… н-не в этом дело… — она выдохнула, с трудом выговаривая слова сквозь рыдания. — Мне… мне просто так надоело! Надоело бояться! Надоело, что этот мир… этот патриархальный ад… считает, что я — мишень! Она подняла на него заплаканное, искаженное болью и гневом лицо.  — Почему?! Почему если я надену красивое платье или короткую юбку… любой мужчина считает, что у него есть право приставать ко мне, трогать меня?! Почему моя безопасность должна быть моей личной проблемой, за которую мне нужно бороться вот так?! — она указала рукой на свои синяки и порез. — Почему я должна учиться так яростно защищаться, чтобы просто иметь возможность спокойно пройти по улице?! Это несправедливо! Это ужасно! Я ненавижу это! Ее слова обрушились на него лавиной боли и отчаяния. Он видел не просто слезы неудачливой ученицы. Он видел всю накопившуюся ярость, унижение и страх девушки, живущей в мире, где ее тело — не ее крепость, а приглашение для насилия. Вся его строгость, вся его железная воля рухнула в одно мгновение. Он не просто притянул ее к себе — он обхватил ее дрожащее тело своими руками, прижал к своей груди так крепко, как только мог, словно пытаясь защитить от всего мира, от всей его несправедливости и жестокости. — Тихо, — он шептал ей в волосы, его голос дрожал. — Тихо, моя храбрая, моя сильная девочка. Я здесь. Я с тобой. Я знаю. Я вижу. Это гребаный, прогнивший мир… Но я здесь. И я никогда, слышишь, никогда не позволю никому причинить тебе вред. Я сделаю все, чтобы ты стала еще сильнее. Мы сделаем тебя такой сильной, что они все будут ползать у твоих ног. Я обещаю. Он гладил ее по спине, по волосам, повторяя слова утешения, которые были так несвойственны ему. Он держал ее, пока ее рыдания не стали тише, не превратились в тихие всхлипывания. Он держал ее, потому что это было единственное, что он мог сделать против всей несправедливости мира, — стать ее укрытием. Ее единственной и нерушимой крепостью.

***

Когда ты была на дне,

Ты все равно улыбалась.

Чем ты нравилась мне?

Тем, что ты не сдавалась.

П. Шалчюс

***