ТёмТёмыч и его семья

      Страх, ужас и полнейшее бессилие перед сложившейся ситуацией чувствовал Артём, когда он вместе с фельдшером и Максом заносил Серёжу в карету скорой помощи. Несмотря на внешнюю собранность и спокойствие, Гаус делал всё возможное, чтобы сдержать переживания и нервозность и не дать ни грамму тревоги просочиться наружу. Он не мог подвести Шевелева, ни в коем случае. Обязан держаться всеми силами — ради Серёжи и их маленькой принцессы, которая вдруг решила преждевременно рождаться на свет аккурат на их импровизационном концерте в Санкт-Петербурге.       

***

      Концерт не предвещал никакой беды. Точнее — её не ожидали совсем. Пусть Артём настаивал на том, чтобы в последние месяцы беременности Серёжи они прервали поездки по городам и весям, но Шевелев сам осёк его и буквально потребовал, чтобы они нормально отмотали свой тур — и без того ряд концертов вынужденно отменили из-за подставы организаторов. По мнению Шевелева, Гаус слишком усиленно следил за его самочувствием и «мешал работе всего коллектива». Нет, конечно, ему было приятно такое внимание, но иногда Артём чересчур перегибал и уходил в гиперконтроль. В такие моменты приходилось напоминать о том, как в пору беременности ТёмТёмычем сам Гаус постоянно бесился на аналогичные попытки проследить за его здоровьем.              — Ой, может, я просто тебе мщу, — закатывал глаза Артём.              — Ты не умеешь мстить, ты просто делаешь вид, что всё в порядке, а сам психуешь, — ворчал Серёжа, гладя живот. — Вот и Алиса со мной полностью согласна, бьёт ручкой в знак солидарности.              — Не смей настраивать нашу дочь против меня, — фыркнул Гаус. — Просто я по себе знаю, как тяжело на последних месяцах беременности, и стараюсь о тебе заботиться!              — На концерт мы всё равно поедем!              Порой Шевелев с трудом даже передвигался, но признавать собственную слабость и тяжёлое самочувствие было для него сродни краху. Так что мысленно он всё же благодарил Артёма за его излишнюю заботу, однако концерт, по мнению Серёжи, должен был состояться. После рождения малышки ему несколько месяцев явно будет не до выступлений, а значит, сейчас следовало как можно больше порадовать людей и не дать им забыть о себе. Поэтому с огромным трудом и с помощью уговоров солидарного с Шевелевым Гороха Артём согласился. Правда, перед этим долго ворчал в духе «конечно, Горох будет на твоей стороне, он сам то на стриме рожает, то на покере, привыкший уже».              Но Гаус не был бы Гаусом, если бы не устроил всё по-своему. В частности, он категорически запретил лететь в Питер на самолёте, и в итоге они добирались во вторую столицу «Сапсаном». Но здесь Серёжа даже сразу согласился: из-за самолёта маленькая могла родиться раньше срока. К тому же, его уже пару раз клали на сохранение беременности и он явно не хотел навредить малышке своими самолётными капризами. Однако ситуация всё равно пошла как-то наперекосяк.              Сначала по приезде в Санкт-Петербург Шевелев начал жаловаться на небольшие боли внизу живота. Артём хотел бы при всём желании скинуть это на тяжести третьего триместра, но опасался, ибо боль, по словам Серёжи, по чуть-чуть нарастала. Чем быстрее они приближались к месту проведения концерта, тем больше Шевелев бледнел и с тревогой трогал свой живот.              — Слушай… А у тебя было так, что Тёмыч в какое-то время начал слишком активничать? — с осторожностью спросил его Серёжа. — Алиска очень уж двигается. Причём как-то… Не как обычно.              Артём очень старался не выдать своих волнений, хотя сердце его страшно колотилось.              — Вообще нет, но кто знает, беременности-то все разные… — выдохнул он и нервно потёр лицо. — Но давай я на всякий случай попрошу, чтобы кто-то из медиков дежурил на концерте?              Это случайно пришедшее в голову решение в итоге очень сильно выручило «Минских». Ближе к началу концерта слабость, уже привычная за время беременности, стала являть себя во всей красе, голова то и дело кружилась, и даже наскоро скормленная шоколадка не спасла ситуацию. Перед самим концертом Серёжа через силу улыбался и делал вид, что всё в порядке, но парни отнюдь не дураки и заметили мелькающий в его взгляде панический страх.              — Серёж, честно давай… Ты как? Может, отменим? Хрен с этим, зрители поймут, неустойку я сам выплачу, найду деньги, — с тревогой произнёс Артём, нервно потирая руки. — Пожалуйста.              — Серый, ты с этим не шути, — пожурил его Горох и поправил микрофон. — Если реально сильно плохо — давайте-ка дуйте в роддом.              — Погнали уже на сцену, — осёк их Шевелев, осторожно вставая с дивана. — Если станет плохо — я скажу. Честно. А после концерта сразу в больницу тогда, я согласен.              Если Шевелев согласился на больницу — значит, ситуация совсем аврал, и это поняли все находящиеся в гримёрке. Робкого кивка Артёма для Люды и пары перешёптываний хватило, чтобы та побежала вызывать платную скорую для дежурства на концерте. Парни пошли выступать — смешно, изысканно и интересно. Но как же рьяно они скрывали, что работали в этот раз по большей части на опыте и энтузиазме. И всё время мимолётом следили за состоянием бледневшего на глазах Шевелева.              Где-то в середине выступления во время одной из сцен Шевелев с такой дури схватил стоявшего рядом Гауса за руку, что тот чудом не шикнул от боли. Беглый взгляд на измученного Серёжу дал понять: ситуация выходила из-под контроля. Горох мигом понял происходящее и в юмористической форме отправил Артёма и Серёжу за кулисы «слушать музыку», пока они с Максом общались с залом.              — Схватки и воды. Воды, блять, начали отходить! Благо, чуть совсем пока что, незаметно, не так резко, как у тебя… — быстро проговорил Шевелев, выдыхая за сценой. — Сука… Рано же ещё!              Вот тут-то всё внутри у Артёма мигом рухнуло. Твою-то мать! Какого чёртового хрена он не убедил не делать концерт?!              Но надо обойтись без паники — Серёже и без того тяжело.              — Роды не спрашивают, когда начаться, — собравшись, проговорил Гаус и послал кого-то из команды за другой одеждой, а сам схватил его за руку. — Ничего, схватки по чуть-чуть будут…              — Они уже идут с того момента, как мы… приехали, — выболтал Шевелев и опустил голову. — Я думал, тренировочные, рано же ещё! Но похоже, нет… Блять… Мне страшно, Тём… И больно очень… Сил нет… Ты как это выдержал-то, блять…              Гаус быстро осторожно прижал его к себе в объятия, забивая куда-то глубоко внутрь злость на поступок Шевелева и на саму ситуацию. Слишком обязательный, блять, вышел на сцену, сука, в схватках! Ещё и не сказал! Явно не Артёму мстил за его былую попытку родить в офисе — тут ситуация куда серьёзнее. Хотя… оба хернёй страдали в родах, неудивительно, что сошлись в своё время в своей ебанце.              — Может, остановим концерт? Или доиграем без тебя и отправим тебя на скорой? М?              — Немного уже доиграть осталось, — выдохнул Серёжа и сжал его руку. — Просто поменьше меня задействуйте. И без «Бинго». Замените формат срочно. Меня схватки эти пугают пиздец… Нам бы это обшутить, но не уверен, что меня хватит на это.              Артём кивнул с пониманием: его в своё время они тоже напрягли не на шутку, в ужас приводили даже тренировочные, сколь он ни изображал из себя спокойного и расслабленного человека.              — Очень сильные сейчас?              — Они интенсивные. Быстрее, чем у тебя. Намного. У тебя было не так, всё медленнее! — Шевелев поднял тревожный отчаянный взгляд на Артёма: — Происходит что-то страшное, да?              Огромных усилий стоило Гаусу не сорваться. Увы, ситуацию это не исправило бы, так что он лишь тяжело выдохнул и переспросил:              — Насколько интенсивные? Сколько каждая идёт?              — Мне тяжело было считать… Но сейчас каждая длится… секунд двадцать где-то, и уже только за концерт штуки три прошло… Это очень быстро… Артём, мне страшно!              За все годы знакомства и брака Гаус ни разу не видел у Шевелева настолько испуганного взгляда. У самого Артёма словно замерло всё внутри, а тело обдало холодным потом. У него начиналось что-то вроде паники, а допустить её никак нельзя: на сцене Горох и Заяц пытаются в одиночку держать зал, а Шевелев в схватках, Гаус обязан сохранить самообладание всеми силами.              — Мы справимся, не волнуйся, для тебя и Алисы это вредно, — Гаус погладил Серёжу по голове и тяжело выдохнул. — Может, мы правда сами доиграем, а тебя в больницу?              — Нет. Я без тебя не поеду, — взволнованно произнёс Серёжа. — Я нормально… Мы доиграем. Я смогу.              — Ты уверен? — в словах Гауса было не недоверие, а именно сквозившая тревога. — Может, и я поеду? Все поймут.              Пусть какой-то трудолюбивой частью себя Артём и понимал стремление Шевелева довести дело до конца, но муж и отец в нём требовали всё прекращать. Мысленно Гаус очень сильно надеялся, что Серёжа ради дочери перестанет идти в геройство и признается, если ситуация будет совсем-совсем опасная. Хотя, для Артёма она уже была таковой и он чудом сдерживался, дабы прямо сейчас не оттащить мужа в роддом.              — Почти уверен. Я справлюсь… наверное. Но будь рядом, ладно?              Робкая просьба, такая неожиданная от Серёжи — и оттого втройне важная, особенно с этим грустным испуганным взглядом таких родных карих глаз.              — Всегда рядом, Серёж, всегда рядом, — он выдохнул и быстренько помог сменить наряд и выйти на сцену с обыгрыванием долгого отсутствия. Правда, Гаус уже бы и не вспомнил, как на нервах пошутил на эту тему, и оставшуюся часть времени послушно ошивался рядом с Серёжей и следил за его состоянием. Нравилось оно Артёму всё меньше и меньше. Несколько раз Шевелева будто бы шатало, и тут надо сказать огромное спасибо стоявшему рядом Гороху, который обыграл это так филигранно, что никто ничего и не понял. Серёжа ещё умудрился быстро влиться в игру и начать изображать из себя беременную белкой женщину. Зал упал от смеха, зато сердце Гауса бешено колотилось от вида бледневшего Серёжи. Ведь в секунду понял, что аккурат в это время Шевелев боролся с очередной схваткой и одновременно отыгрывал рожавшую. Как у него только сил хватало справляться!.. Какой умница оказался Макс, который следом взял всё зрительское внимание на себя и изобразил из себя акушера, готовящегося принимать роды. Кажется, он до сих пор негодовал, что в своё время на рождении Тёмыча побывать не довелось. Хоть так поучаствовал.              С огромным трудом и сплошняком на адреналине они доиграли концерт, зал проводил их бурными овациями. Им бы расслабиться, но сразу после захода за ширму сцены Шевелев схватил Артёма за руку и испуганно произнёс:              — Тём… Тём, Алиса!..               — Что «Алиса»? — взволнованно произнёс Гаус, ещё не зная, что следующая панически сказанная фраза Серёжи разобьёт его сердце на части.              — Я её минуты две не чувствую. Больше. Совсем. Она шевелилась… А теперь нет!              Сердце словно рухнуло куда-то оземь.              Твою-то ёбаную мать, упёртый, сука, Шевелев!              Но Артёму было не до возмущений: сейчас в нём включился хладнокровный решатель проблем, и он быстро сам дотащил Серёжу до гримёрки. Фельдшер вызванной платной скорой выслушал все симптомы Шевелева, что-то проверил, потрогал живот и вынес вердикт:              — Срочно в перинатальный центр. Похоже на отслойку плаценты.              Артём слишком много ещё в пору беременности Тёмычем читал про подобные проблемы, так что теперь прекрасно понимал: ситуация очень и очень хреновая. Судя по испуганному ужасающемуся взгляду Серёжи — это осознание было и у него.              — Только бы Алиска выжила… — отчаянно произнёс уже совсем ослабевший Серёжа, когда его поместили в машину, и посмотрел на Гауса взглядом, полным вины. — Прости меня. Я не справился.              — Я тебя щас ёбну, будешь мне такое говорить, — нахмурился Артём и забрался в карету скорой следом. — Не волнуйся только, тебе нельзя сейчас. Алиска в нас, сильная.              — Шевелев, да нормально всё будет! — вдруг крикнул Заяц перед тем, как двери скорой закрыли. — Алиске привет, как родится!              — Хотя бы не Макс будет роды принимать… И на том спасибо, — только и выпалил Серёжа, в волнении гладя свой живот.              Надо отдать должное платной скорой — до перинатального центра их довезли достаточно быстро, лихо проскочив на всех светофорах. В это время фельдшер пытался привести в относительное сознание самого Шевелева: ему поставили какую-то капельницу, назальную канюлю, мониторили давление и предложили даже обезболивание, но Серёжа отказался из опасения, что это может навредить ребёнку. В итоге слишком стремительные, становившиеся всё более резкими и интенсивными схватки он, будучи и без того в слабом состоянии, проживал на полную, сжимая от боли руку сидящего рядом Артёма. Тот как мог пытался успокоить и расслабить скулящего от боли, страха и переживаний Серёжу, хоть и понимал: сейчас мало бы что помогло. От этого осознания сердце разрывало на куски. Невольно Гауса откидывало в воспоминания почти семнадцатилетней давности, когда рожал он сам. Серёжа тогда постоянно успокаивал его и пытался облегчить боль всем, чем мог. Сейчас Артём гордился своим Серёжей, а себя чувствовал абсолютно бесполезным, и эта мысль ранила не меньше, чем жалобный вой любимого человека от сильной боли.              В перинатальном центре Артёма сначала не допустили дальше приёмного отделения, и даже несмотря на слабые просьбы Шевелева пустить мужа с ним, ему отказали. Но оборзевшему нервному Гаусу было море по колено, и он просто внаглую пошёл следом за медиками. Шевелев его в своё время не оставил — и он мужа не оставит.              После быстрых проверок и осмотра акушерами вердикт был вынесен беспрекословный: несмотря на интенсивные схватки, готовить к экстренному кесареву сечению, ибо «у плода началась гипоксия, может умереть». И без того бледный Серёжа чуть не потерял сознание от этой новости. Артём и сам после услышанного был в слишком сильном шоке. Жестокая правда обрушилась на них, как лезвие гильотины: имелся высокий риск потерять и Серёжу, и ребёнка. А вынести такого Артём не смог бы никогда.              Чудом всё ещё державшийся на ногах, он осторожно обхватил руку Серёжи и чуть сжал в жесте поддержки:              — Серый, всё хорошо будет. Обязательно. Сейчас всё сделают, ты только не переживай и не упрямься. Быстро проведут…              — Алиса… — отчаянно шептал Серёжа, и болью пронзило сердце Гауса, когда он увидел на глазах Шевелева слёзы.              Серёжа не заслуживал всего этого ужаса. И их малышка тоже не заслуживала.              — Скоро увидишь Алисоньку, скоро, — Артём наскоро поцеловал Серёжу в губы и погладил по голове. — Мы вместе увидим и на руках подержим нашу егозу.              — А если нет?.. — слышать дрожащий голос Серёжи было слишком неправильно. Непривычно. И больно.              — «Нет» просто не может быть, — отрезал Артём и поцеловал его в макушку. — Я в это верю. И ты верь. Обязательно.              Последнее, что увидел Артём перед тем, как встревоженного и совсем уже слабого Серёжу увезли на операцию — это взгляд, полный боли, горечи, страшной вины и отчаяния.              Как только Серёжу скрыли в операционной, Артём обессиленно рухнул на колени прямо на больничный пол.              «Только бы с Серёжей и Алисой всё было хорошо. Пожалуйста. Только этого прошу. Очень прошу. Пожалуйста».              В стенах перинатального центра среди медсестёр и другого персонала молился всем богам закоренелый атеист Артём Гаус.       

***

      Очередной питерский концерт «Минских» не предвещал беды и для ТёмТёмыча. Не в первый раз родители уезжали выступать, но лишь недавно они начали доверять своему сыну настолько, что позволяли ночевать одному — вспомнили, что ему не так уж и далеко до совершеннолетия. Вот и в этот раз — кажется, четвёртый за полгода — его оставили одного на ночь, и ТёмТёмыч вовсю пользовался полученной возможностью. Он хотел было устроить ночёвку для друзей у себя дома, но ничего дельного не вышло: Ваня, начавший сольную карьеру певца, уехал на гастроли, Пашка угнала на свиданку с какой-то девушкой, близнецы Горохи были на сборах, Венера именно в этот вечер поехала с мамой на какую-то пресс-конференцию, и в итоге никого собрать так и не удалось. Так что ТёмТёмыч, чутка посетовав на сложившуюся ситуацию, заказал пиццу и устроил себе чилловый вечер с прохождением очередной игры, который был прерван неожиданным звонком от подруги Лизы.              — Неужели ты решила удрать от бабушки ко мне на вечеринку? Не загоняйся, всё равно никого нет, сиди у неё в гостях и рассматривай узоры на ковре, — хмыкнул ТёмТёмыч, откусывая очередной кусок пиццы.              — Ты придурок, что с твоим папой Серёжей?              Где-то в животе всё аж сжалось от неожиданного строгого тона подруги и сказанных слов.              — Что? Ты о чём? Они на концерте в Питере же, — Тёма мигом отложил пиццу. — Что такое?              — В фандомные каналы зайди или в комментарии в канале твоего отца, чудо, блять, — встревоженно проговорила Лиза. — Мне информацию донесли, что его на скорой после концерта увезли. Даже видео кто-то додумался снять, как твой папа Артём с медиком его в машине укладывает. Пиздец.              Тёме казалось, что он умер на мгновение. Неожиданная быстрая паника так завладела и телом, и мыслями, что его затрясло от шока. Даже не попрощавшись, парень сбросил вызов, вышел из игры и тут же полез искать известные ему фандомные чаты и каналы и очень быстро нашёл нужную информацию. Пролистав наскоро ворох бесполезных панических сообщений и страшных предположений, Тёма полез в медиафайлы и таки нашёл фрагмент видео, где слишком хорошо заметно, как папа Артём — непривычно испуганный и взволнованный — помогал укладывать папу Серёжу в автомобиль скорой. ТёмТёмыча обдало холодным потом: Господи, что успело случиться всего за несколько часов?!              «Серёже в середине концерта стало плохо, он потом вообще мало шутил».              «Концерт был очень хорошим, но меньше по длительности, и Артём с Серёжей на время вместе куда-то пропали, Горох и Заяц вывозили всё вдвоём».              «Шевелев бледный как смерть, мне страшно».              «Надеюсь, с ним всё будет в порядке!».              «А не надо было на таком большом сроке выступать, вот и доигрался».              Последнего комментатора ТёмТёмыч сразу забанил и у себя, и в телеграм-канале папы Серёжи — спасибо, что его тоже поставили администратором. Борясь с желанием написать этому мудаку, по мнению Тёмыча, и поставить его на место, парень проверил время захода родителей в сеть, и по всем параметрам оказалось, что они действительно последний раз были в Телеграме ещё в Москве. Время уже близилось к полуночи, а тревожный папа Серёжа и внимательный папа Артём стопроцентно бы уже написали и позвонили, дабы проверить сына. Тёмыча сильно трясло: он не мог ничего сделать и помочь, к тому же, неизвестность пугала ещё больше. Как там папа Серёжа, что случилось, чем ему помочь?..              Не выдержав, в какой-то момент ТёмТёмыч набрал номер папы Артёма. Тот ответил не с первого раза, из-за чего парень успел себя накрутить до невиданных ужасов и даже прослезиться от страха. Ещё и Клёпа-младшая, словно что-то чувствуя, крутилась рядом и пыталась ластиться, а Тёме было вовсе не до неё.              — Что с папой?! — выпалил он сразу же, как только услышал усталое папАртёмино «да».              — Ты-то откуда узнал? — с таким тяжёлым выдохом произнёс папа Артём, что у Тёмы словно сжалось горло.              Паника, уже не особо сдерживаемая, рвалась наружу и заставляла трястись в испуге.              — Скорая… там… пишут, что папе плохо на… концерте стало… — сбивчиво прояснил ТёмТёмыч. — Папуль, что с папой?!              — Отслойка плаценты. У него экстренное кесарево, гипоксия плода… Короче, сейчас операция идёт, — выдохнул Артём. — Прости, Тёмушка, я… я не могу сейчас долго говорить. Я отошёл от операционной, чтобы разговором не мешать, но я хочу всё там слышать по возможности. Ты… прости нас, Тём. Я Сапёру позвоню, пусть тебя заберёт. Мы не знаем, когда приедем вообще.              «Экстренное кесарево», «гипоксия плода»… Пусть ТёмТёмыч не особенно разбирался в этой сфере, но и этого ему хватило, чтобы понять — ситуация была на грани.              — Пап, да не маленький я! Справлюсь. И вы там справьтесь, — дрожащим голосом проговорил Тёма. — Иди там. Ты папе сейчас нужен. И Алиске.              — Да… да… — как-то немного невпопад, словно почти не слушая, ответил Артём. — Отдыхай, Тём, я… потом позвоню, как всё узнаю. Прости, пожалуйста.              — Тебе не за что просить прощения! — удивился ТёмТёмыч, но отец к тому времени уже сбросил звонок.              Папа Артём ещё и вину перед ним чувствовал, дожили, блин.              Следующий час ТёмТёмыч был занят изучением темы с отслоением плаценты, и с каждым запросом в гугле и чате GPT паника пронзала всё больше. «Критическое состояние», «при гипоксии ценна каждая минута», «грозит гибелью и роженика, и плода» и все подобные фразы в какой-то момент довели Тёму до того, что он судорожно рыскал в домашней аптечке хоть какие-то успокоительные.              Прозвеневший в этот момент звонок в дверь чуть не заставил душу вылететь из тела — настолько сильно перепугался Тёма и выронил коробку наземь. Господи, время шло к полуночи, кому он там понадобился?! Следом раздавшийся стук ситуацию не исправил.              Осторожной поступью парень подошёл к двери, посмотрел в глазок, чуть успокоенно выдохнул и щёлкнул замком.              — Вы меня напугали! — дрожащим голосом заявил он стоявшим взволнованным Венере и Олесе.              — Прости, милый, — выдохнула Иванченко и, переступив порог, резко обняла Тёму. — Тёмушка, солнце, ты тут как?              «Она всё уже знает», — пронеслась беглая мысль, и по каким-то парадоксальным причинам на душе стало немного легче. Трясущийся из-за волнения за папу и сестру, но старавшийся держать себя в руках парень в руках тёти Олеси наконец смог немного расслабиться. Внутренняя дамба, что не давала сильному страху вырваться, разрушилась от тёплых семейных объятий, и ТёмТёмыч взвыл горько и всхлипнул, крепко обнимая Олесю и утыкаясь ей куда-то в плечо. Пусть давно уже взрослый, уже даже чуть выше неё, но в глубине души Тёма всё равно сейчас маленький мальчик, которому очень страшно остаться без папы.              — Он… там… оп… операция… — дрожа, объяснил ТёмТёмыч, не отпуская её от себя. — Я п-почитал, там вообще жуть…              На спину легла маленькая заботливая рука и погладила его, поддерживая таким осторожным образом. Венера обычно терялась, когда кому-то рядом было плохо, но всегда стремилась поддержать — как сейчас. ТёмТёмыч и ей был очень благодарен.              — Маленький мой… Да, это серьёзно, но знай, что папу Серёжу и Алису уже спасают, врачи уже делают всё возможное… Всё, что мы можем делать — это верить, что всё будет хорошо, — мягко успокаивала его Олеся и гладила по голове, как маленького ребёнка. — Посылать энергию в космос, наши просьбы и мольбы. Они обязательно будут услышаны.              На самом деле ТёмТёмыч никогда не верил ни в астрологию, ни в другие подобные вещи и относился к любви тёти Олеси и Венеры к этой теме со смиренным безразличным спокойствием, но в этот момент ему как никогда раньше хотелось надеяться на всё и сразу. Лишь бы всё было хорошо.              — Если тебя успокоит, то мама, пока мы в такси ехали, сделала расклад. Там чётко сказано, что самое страшное уже позади, — прошептала Венера, осторожно обнимая его со спины.              Насколько сильно плохо было Тёме, что он так сильно захотел поверить в этот расклад?              — Да? — парень приподнял голову и с надеждой посмотрел на Олесю. Та кивнула.              — Всё так и есть, там сначала Башня выпала — знак опасности, но потом Звезда, Солнце и Умеренность, — ответила Загайская-Иванченко и погладила его по голове. — Так что я думаю, что скоро мы узнаем о том, что всё завершилось благополучно.              В непонимании ТёмТёмыч повернулся к Венере. Что-то из-за её любви к Таро он знал, но всё-таки требовалась расшифровка.              — А… напомни мне, что точно Умеренность значит? Про Звезду я помню, это надежда и исцеление, Солнце — это что-то новое, типа… Алиса, что ли? А Умеренность?              — Я Солнце трактовала как победу жизни над смертью, но твой вариант тоже подходит, — пояснила Венера. — А Умеренность — это значит, что нужно время на восстановление. Так что всё хорошо будет, Тёмыч. Правда.              Как же сильно Тёма хотел в это верить!.. Душа болела от неизвестности и страха, ему хотелось плакать и бежать прочь — да хоть прямо в Питер к родителям. Собственно говоря, может, так и сделать?..              — Я хочу к ним полететь, — вдруг сказал он. — Меня ж пустят?..              — В палату — сомневаюсь, Серёжа наверняка сначала в реанимации будет, туда и Артёму вряд ли разрешат… — задумалась Олеся.              — Нет, я про самолёт. Я без родителей никогда не летал, — выдохнул Тёма. — Должны же без их разрешения и документов пустить? Я… я просто не смогу быть здесь один, не хочу.              — Так мы потому за тобой и приехали в срочном порядке, хотели к нам забрать, чтобы ты не сидел и себя здесь в одиночестве не накручивал, — Венера поджала губы. — Поехали, Тём. А с утра решишь, стоит лететь или нет, утро вечера мудренее. Мы с мамулей тебе ещё один расклад сделаем. Бери Клёпу и поехали. Угу?              Больше всего на свете ТёмТёмыч сейчас хотел оказаться рядом с семьёй и узнать, что всё благополучно, но за неимением возможности решил согласиться и вместе с Клёпой-младшей в переноске поехал на ночёвку к Загайским.              Когда уже на подъезде к их дому ТёмТёмычу пришло сообщение «У тебя родилась сестрёнка. Все живы. В реанимации, но живы», он чуть не расплакался от облегчения.       

***

      Следующие сутки стали для Гауса его личным персональным адом.              Операция длилась дольше, чем рассчитывал он сам, и пытавшийся держать тревогу под контролем Артём уже не на шутку начинал нервничать. Но когда за дверью операционной он еле услышал очень слабенький, но всё-таки писк, на сердце у него отлегло: малышку вытащили живой, и это уже значило многое. Прошло буквально пару-тройку минут, как дверь операционной открылась, и из неё несколько медиков вывезли кувез с их с Серёжей дочкой. Дыхание на мгновение замерло, а тело словно дёрнуло током изнутри, когда он увидел в боксе совсем крохотную чуть шевелящуюся красно-синюшную малышку.              Их совсем маленькую принцессу.              Гаус сразу подскочил, дабы разглядеть дочку получше, но медики быстро покатили её в сторону другого отделения, Артём только и успел углядеть лишь крохотные дёргающиеся ручки и головку. Его трясло. Душа рвалась к малышке. Хотелось тут же кинуться, узреть, прижать к себе, укрыть от всего мира в каком-то параноидном жесте защиты — но рациональное быстро захватило мысли и не дало совершить глупостей. Каким-то немыслимым чудом буквально за пару секунд Артём пришёл в себя и успел добежать до одной из следовавших медсестёр и узнать лишь краткое «она будет в отделении реанимации новорождённых, всё остальное вам сообщат». Пусть к этому времени Гаус себя уже мысленно подготовил и понимал, что без реанимации их Алисе никак не обойтись, но горечь страха и душевной боли всё равно сдавливала горло. Их малышка явилась на свет всего несколько минут назад, а уже оказалась в страшных условиях и будет находиться совсем одна в больничных стенах, подключённая к огромному количеству трубок и аппаратов, без родительской ласки, заботы и любви…              Артём резко дёрнул головой, словно скидывал с себя панический морок и пытался привести себя в относительное сознание. Он сейчас оставался во главе всей семьи и именно от его рассудительности и адекватности зависело очень многое. Он успеет и потом напаниковаться от души. Сейчас главное — чтобы оба близких его сердцу человека выкарабкались из этого ужаса.              Меньше чем через час уже во взрослое отделение реанимации отвезли и самого Серёжу — как позже ему пояснила медсестра, это нормальная практика в таких случаях, поскольку им нужно усиленно следить за его самочувствием. Пока Шевелева приводили в относительно стабильное состояние, Артём успел быстро написать сообщение Тёме — ведь знал, что тот наверняка нервничал в ожидании, а потом беседовал с врачами и занимался оформлением всех необходимых документов. Бюрократия убивала, но сейчас Гаус даже был в какой-то мере благодарен этой постоянной мороке с правильным заполнением всех данных по триста раз подряд — это помогло вырубить сжиравшую его уже на протяжении нескольких часов тревогу. Операция, по словам медиков, прошла в стандартном порядке (во всяком случае, насколько возможно при такой отслойке плаценты), Серёжа потерял достаточное количество крови, но обошлось без переливания. Его состояние не вызывало таких опасений, как самочувствие их малышки. Гипоксия сильно сказалась, но, к счастью, девочка при рождении дышала сама, пусть поначалу и очень плохо. Взволновало врачей и слабое сердцебиение и проблемы с мышечным тонусом, поэтому как минимум на сутки её решили оставить в реанимации.              После пришедшего не в мессенджере, а прямо на номер телефона сообщения от Гороха «Позвони нам, как сможешь» чуть освободившийся Артём выполнил просьбу, несмотря на то, что была уже глубокая ночь.              — Как там Серый? — это было первым, что выпалил Горох при звонке.              — Пока в реанимации. Надеюсь, что скоро пустят хотя бы к нему, — выдохнул Гаус и рухнул на ближайшую лавочку у какого-то кабинета. — Экстренно кесарили. Там кислородное голодание у маленькой началось, так что, несмотря на схватки, решили так. Ждать было нельзя.              — Вот же… Шевелев, блин. Отменили бы концерт, ничего бы не случилось, — в голосе Гороха послышалась злость. — Ситуация экстренная. Нет, блин, он выступить решил, покрасоваться…              — Не ругай его, он просто не хотел никого подводить и думал, что всё под контролем. А пизды я ему сам вставлю. Месяца через три-четыре, когда восстановится, — Артём нервно потёр лоб. — Хотя, как я понял врача, там отслойка всё равно бы произошла, и ничего бы мы особо не изменили, если бы приехали раньше. Ну, может, только если гипоксия была бы в меньшей степени. Короче… Не угадать было.              — А с девочкой что?              — В детской реанимации. Я её чуть увидел… маленькая совсем, намного меньше Тёмки, — Гаус сам не понял, как его в этот момент опять начало трясти. — Синяя вся. Но её очень быстро увезли, даже не рассмотрел как следует.              Из-за этого Артём себя иррационально чувствовал виноватым, но старался заглушить эту эмоцию за сотнями других.              — Да уж… Слушай, какая-то помощь нужна? А то Макс и так порывается поехать, мы с Людой его еле удержали, — осторожно поинтересовался Горох. — Я не знаю, чем тоже помочь, но вдруг…              — Я… пока сам не знаю… Я растерялся, — осознание свалилось на Артёма в одно мгновение.              Само собой, родовая сумка и вообще всё необходимое осталось в Москве. Никто ж не ожидал преждевременных родов. А ведь Серёже и Алисе наверняка много что понадобится. В срочном порядке надо будет всё закупать.              — Так, ну ты это… Сам не сдавайся там, — понял его смятение Горох. — Врачи уже сделали многое. А мы, если что, во всех вопросах на помощь придём, только скажи. Насильно лезть не будем, сам знаю, как это после родов бесит.              Да уж, Горох с их с Сапёром толпой детей прекрасно об этом осведомлены.              Чёрт, дети! А точнее, ТёмТёмыч, с которым тоже надо что-то решать.              — Серёг, слушай… Можно Тёмыч у вас с Лёхой несколько дней поживёт? Он у нас хоть и самостоятельный пацан, но всё же лучше, если будет под присмотром. Мне спокойней. А я пока Серёже здесь нужен.              В трубке раздался какой-то шорох, и Артём услышал голос Макса:              — Да я Олесю попросил, они с Венерой с конференции сразу поехали к Тёмычу и его к нам забрали. Только Тёмка собирается прилететь в Питер. Леся написала, он себе места не находит и хочет быть рядом с семьёй.              Губы тронула лёгкая улыбка. Их ТёмТёмыч очень заботливый и к родителям очень сильно привязан. Особенно к Серёже, несмотря на его строгость и частое ворчание. Артём иногда даже ревновал — до того момента, пока ТёмТёмыч не утаскивал его в очередную авантюру, чему Гаус всегда радовался. И к сестрёнке Тёма тоже успел привязаться и жаждал её появления на свет ничуть не меньше родителей.              — Я с ним поговорю тогда, может, не стоит ему лететь… Спасибо, ребят, — выдохнул Гаус. — Я напишу тогда, если что-то понадобится, хорошо?              — Договорились, — согласился Горох.              Аккурат в этот момент Артёма позвала медсестра и он сбросил звонок, мигом побежав узнавать, в чём дело.              В гостиничном питерском номере в это время с некоторой тревогой смотрели друг на друга Заяц и Горох.              — Ну вот и как мы скажем Гаусу, что его сын на самом деле уже купил себе билет на самолёт? — нахмурился Макс. — Я не рискну. Пиздец, блять. Пиздец!              — Звоним Тёмычу, — вздохнул Горох и стал искать в телефоне нужный контакт. — Раз уж летит — то пусть захватит с собой родовую сумку, документы и всё остальное необходимое. Как раз успеет. Ало, Тёма?.. Слушай, покупай багажное место, ибо ты повезёшь Серёже много вещей…              Макс тяжело вздохнул, переживая за Шевелева ничуть не меньше Артёма.       

***

      «…Как же, сука, плохо», — первая мысль думалась в голове с трудом.              Горло словно сдавило невидимыми тисками, дышать отчего-то было тяжело, тело немного колотило и подсознательно хотелось спрятаться. Хотя бы, блять, куда-нибудь под одеяло дома, где оно тёплое, мягкое, такое уютное, что и вылезать из него не хочется, неудивительно, что Тёмка затребовал себе в своё время такое же… Невыносимая тошнота подкатывала к сдавленному горлу. Серёжа попробовал повернуть голову в сторону, но почему-то не совсем получалось, будто она вместе со всем телом налита свинцом. Позвать бы кого-то на помощь… Он попробовал, но вместо просьбы получился какой-то слабый хрип, в горле сильно запершило. Попробовать откашляться тоже не вышло: чуть только попробовал, как резкая кинжальная боль пронзила низ живота…              Алиса.              Точно, Алиса!              С огромным трудом, очень постепенно в голове восстанавливались события прошедшего вечера. Был ли у них концерт в Санкт-Петербурге или это всё ему приснилось в коматозе?.. Мелькали мысли о почему-то светло-голубом потолке перинатального центра, пристальный взгляд акушера с белой маской и лицо Артёма — серьёзное и осторожное, но такое непривычное и испуганное, что сердце пронзало болью.              Где Артём? Где их Алиса?..              Руки не сразу поддались, но всё-таки спустя время Серёжа смог сдвинуть правую с места и чуть приподнять. Затуманенный взгляд смог узреть кучу каких-то проводков или трубочек — что это вообще, блять, впереди? — и какую-то странную коробку, к которой эти все змеи-проводки и шли, и… Пронзительный периодический писк стал различимым и осознаваемым только сейчас.              Блядство. Кажется, он в реанимации.              Где его Алиса?!              С осторожностью, медленными движениями он попытался двинуться рукой ближе к животу, но всё тело дрожало — наверное, озноб — и было отчего-то сильно больно. Только чуть он прикоснулся — как сильная боль опять разлилась по тяжёлому телу и стала будто в разы сильнее, чем при кашле. Живот, кажется, стал чуть меньше, чем раньше.              Алиса. Алиса. Алиса!              Где его Алиса?! Где дочка?!              Где-то в закоулках разума отложилась информация о каком-то шуме рядом: то ли створки открывались, то ли кто-то тащил тумбочку… Как хорошо, что Шевелев не собирался никакие тумбочки при родах выбрасывать, как это сделал в своё время Гаус…              Артём, где ты? И где Алиса?              Рядом с ним появилось какое-то мельтешение, и понимание этого пришло не сразу. Лишь потом взгляд прояснился ещё больше и он наконец понял: рядом с ним сновала какая-то медсестра.              — Сергей, вы меня понимаете? Слышите?              Он попытался ответить, но сразу поперхнулся чёрт пойми чем. В горле сильно першило, а невыносимая дикая сухость ухудшала ситуацию ещё больше.              — П-пить…              — Пока нельзя, — посетовала медсестра, но смилостивилась и промочила ему губы чем-то мокрым, что немного облегчило его самочувствие. На удивление, именно после этого ему действительно стало легче и получилось сориентироваться в пространстве.              Твою мать, он реально в реанимации.              Кое-как он ответил на вопросы медсестры о своём самочувствии (отвратительно поганом, если честно) и снова попытался ощупать свой живот, на что медсестра аккуратно уложила его руку назад и немного пожурила:              — Вот зачем Вы себе больно делаете, Сергей? Не надо.              — А… А Алиса? — взволнованно прохрипел он и с отчаянием увидел растерянный взгляд женщины.              Нет, нет, нет, нет…              — Узнаю я про Вашу Алису, не волнуйтесь, — мягко, но смущённо улыбнулась она и отошла. От её слов душа начала крошиться на осколки.              Почему она не знала, что с его дочкой? Что от него скрывали?!              Шевелев взглянул на себя, укрытого какой-то тонкой простынёй, и в очередной раз попытался придвинуть руку к животу, но получалось это с трудом. Ещё и так холодно, отвратительно… Надо было сказать медсестре, чтобы чем-то его укрыла, что ли…              Пронзительная боль снова растеклась по животу и ушла куда-то дальше, к нижней части позвоночника — а ведь ему ничего туда не кололи… вроде бы. Он бы, наверное, запомнил, хотя кто знает… Последнее, что осталось в памяти — это разрезание на нём одежды для скорого доступа медикам и маску на своём лице.              Осторожно Серёжа стащил с живота простынь и снова попытался прикоснуться. Ощущение бинта под пальцами раздражало, и хотелось тут же стащить и почувствовать голую кожу там, где совсем недавно жил их с Артёмом ребёнок. Живот ещё явно не ушёл до конца, но стал меньше, и чувство пронзающей неуютной пустоты начало обволакивать. Хотелось тут же дёрнуться, убежать от него поскорее — но как?.. Как избавиться от этого неприятного и тревожного ощущения? Как принять, что его Алиса, которую он столько времени носил фактически под сердцем и чувствовал так трепетно, уже отделена от него?..              Сама мысль, что дочка больше не в нём, не рядом с ним, пугала. Ещё совсем недавно он с тщательно скрываемой нежностью ощущал её толчки и шевеления, разговаривал с ней, очень активной в два часа ночи, осторожно гладил, пока никто не видит. А теперь… Теперь он даже не знал, что стало с его долгожданной Алисой. Пусть её зачатие и было сюрпризом для них с Артёмом, но он так привык к своему беременному состоянию и к мысли о новом члене семьи, что теперь такое резкое изменение ситуации казалось вдвойне болезненным. Физическое самочувствие Шевелева явно оставляло желать лучшего, но на душе ему было ещё паршивей. Он ощущал себя ужасно неуютно из-за того, что его лишили дочери — внутренняя моральная и физическая пустота слишком непривычны. Хоть и понимал, что иначе никак — Алиса на тот момент уже задыхалась — но от тяжёлого психологического дискомфорта это не спасало. Вместе с тем постепенно накатывали и вина, и страх за малышку. Вот в самом деле, какого чёрта он попёрся выступать и не прекратил концерт?.. Захотел себя показать профессионалом — что ж, продемонстрировал во всей красе. Придурок. Что теперь с Алисой?.. Где она? Как она? И вообще — жива ли?.. Если из-за этого его поступка Алиса не выкарабкалась — он никогда в жизни себе этого не простит.              Страшная пугающая мысль так сильно резала сердце, что к горлу сразу подкатила какая-то горечь, всё внутри словно отчаянно скулило. Узнать правду хотелось сразу же, прямо сейчас, никого не дожидаясь. Но только Серёжа осторожно попробовал встать — как где-то вдалеке опять послышался очередной шорох, и его вдруг остановил такой знакомый, такой родной и нужный голос:              — Тише-тише, ты куда? Серёж, тебе опасно вставать, нельзя…              Шевелев повернул уже менее тяжёлую голову — и сердце сжалось снова, теперь уже от неожиданного тяжёлого вида его любимого Артёма. Посеревшего, вымотанного, с мешками под глазами, уставшего — но его Артёма.              Сколько же Шевелев тут пролежал?..              — Тёмкин… — прошептал Серёжа и тут же закашлялся и зашипел от боли: кинжальная и почему-то теперь и пульсирующая боль разлилась по всему животу и опустилась не только к позвоночнику, но и к паху и даже бёдрам. Сука, как же больно…              — Серёжка, прошу тебя, не шевелись, врачи всё сами помогут, сделают, и я помогу, только не шевелись, — настолько испуганным Шевелев Артёма давно не видел. Наверное, с тех самых времён, как их ТёмТёмыч спалил кухню и так надышался дымом, что попал в реанимацию.              Как же ТёмТёмыч небось за него самого теперь перепугался, маленький… Плевать, что их сыну почти семнадцать — всё равно всегда волновался и переживал.              — Ты что-то дрожишь совсем… Холодно? — обеспокоенно уточнил Артём, и на кивок Серёжи осмотрел палату и отошёл куда-то в сторону — но вскоре появился с каким-то одеялом и, стараясь не задевать подведённые к нему провода, укрыл и подоткнул одеяло под ноги — явно чтобы было теплее. — Вот, вот так, хорошо…              От такой заботы почему-то хотелось плакать. Но Шевелев не будет. Ни за что. Он и не с такой хуйнёй по жизни справлялся.              Но один вопрос точно следовало прояснить.              — Тём… — произносить было всё ещё тяжело из-за дичайшей сухости и хриплости голоса, но Гаус его услышал и тут же встрепенулся, готовый помочь.              — Да?              — А Алиса… Где Алиса? Она.              Неизвестность сжирала уставшее измученное сердце, но ему требовалось прямо сейчас узнать всё. Услышать плохой вариант было до ужаса страшно, но Серёже очень нужна правда. А Гаус врать не умел — всё по его лицу Шевелев прочёл бы.              — Жива. Жива, не волнуйся только, прошу, — Артём осторожно погладил Серёжу по голому плечу. — Она даже пискнула немножко, когда её достали, — его губы тронула усталая, но ласковая улыбка. — Потом сразу же перевезли в реанимацию новорождённых, это стандартная практика при отслойке. Я её чуть успел увидеть, на мгновение совсем… Серёж, она такая прикольная! Меньше Тёмушки, но ручкой так дёргала, словно мне махала…              Как только Шевелев услышал заветное «Жива», тугая тетива боли внутри лопнула, оставляя место долгожданному успокоению. «Жива», — и это почти всё, что нужно Серёже. Ещё если бы с ней всё точно было в порядке и она лежала рядом с ним… Но увы, получилось иначе.              Затуманенный мозг ещё с трудом обрабатывал информацию, но в душе стало немного легче, да и немного согреться благодаря одеялу всё же удалось.              — А как она… там? — Серёжа чуть повернул голову.              — В стабильном состоянии, — отчеканил Артём и ласково погладил его по волосам. — Так что расслабься, хорошо? Всё закончилось, всё хорошо. Теперь вам важно восстановиться. Отдыхай…              Вскоре опять раздался шорох — и уже через пару секунд Серёжа увидел перед собой двух врачей. Лицо одного даже было знакомо: кажется, именно он был одним из оперирующих. Артём им кивнул и легонько погладил руку Серёжи.              — Всё, видишь, сейчас тебе помогут, будут смотреть, как ты тут… Меня к тебе всего на пять минут пустили…              — Нет! — получилось как-то хрипло, заполошно, но так отчаянно, что Артём даже явно перепугался.              — Серёж, Серёжка, ты чего… — он осторожно наклонился к нему. — Прости, но меня выгонят сейчас…              — Нет, не уходи, пожалуйста… — в отчаянии прошептал Серёжа, хватаясь своей слабой рукой за руку мужа.              Не по себе было признавать одну простую истину: одному здесь в таком состоянии Серёже было и плохо, и страшно. Не только из-за писка оборудования и угрозы здоровью — просто очень хорошо понимал, что без Артёма и его поддержки Серёжу загрызёт вина за самочувствие Алисы, а он сейчас не в том состоянии, чтобы справляться с круговертью мыслей в собственной голове. Гаус всегда мог одним своим видом и взглядом «заземлить» его, расслабить, дать понять, что Шевелев в своих бедах не один. А теперь его лишали этой поддержки — хотя Серёжа понимал, что сам Артём стопроцентно бы остался и помог ему во всём, даже в том, в чём не требовалось.              — Мы и так разрешили ему войти только после уговоров, — сообщил кто-то из медперсонала. — Полежите спокойно. Как переведём вас в обычную палату — так сидите вместе сколько угодно. А у второго папаши сейчас других забот полно, не только Вы здесь в реанимации.              Точно. Алиса.              Горячей лавой унижающая вина опять растеклась по телу. Алисе сейчас намного хуже, чем ему: сидела себе девочка в тепле, а тут по отцовской глупости оказалась под угрозой и её силком вытащили из комфортного состояния в холодный и угрюмый мир. Ещё и родительского тепла рядом не чувствовала, лишь кувез и больничные стены… А Артём не мог находиться исключительно с ним. Пусть Алиса и была наверняка под присмотров медиков — Гаус наверняка занимался всеми организационными вопросами. Вон какой вымотанный…              — Как скоро его переведут? — уточнил Гаус, ласково придерживая руку Серёжи.              — Вот сейчас и будем выяснять. Если никаких ухудшений и сложностей не будет, то через пару суток, — сказал кто-то из медиков.              Столько времени… Выдержит ли он это?..              Придётся. Ради Алисы, которая сейчас лежала в реанимации новорождённых. Ради Артёма, который был готов решить любой вопрос. И ради ТёмТёмыча, который явно уже в курсе всего и наверняка переживал ничуть не меньше…              — ТёмТёмыч уже знает? — это было последним, что успел спросить Шевелев перед тем, как Гауса в буквальном смысле выставили за порог реанимационной палаты.              — Знает, в Питер собирается под присмотром Олеси, Венеры и Пашки. Сказал, что хочет быть вместе со всей семьёй, — пробубнил он перед тем, как дверь оказалась закрыта.              Серёжа ласково улыбнулся, чувствуя, как разливались теплом благодарность и трепетная нежность к сыну.              Вот уж действительно в их семье верна как никогда пословица «один за всех — и все за одного». Даже сейчас Тёмка не желал быть оторванным от семьи и хотел присоединиться в Питере к их группе поддержки малышки. Серёжа очень хотел верить, что и Алисе их мужская команда очень сильно понравится.       

***

      «В стабильном состоянии», — произнёс Серёже Артём и каким-то чудом удержался от эмоций. В эти три простые слова он вложил, наверное, всё своё актёрское мастерство, дабы не уточнять мучившую сердце жестокую правду.              В стабильно тяжёлом состоянии находилась прямо сейчас бедная Алиса.              Перебои с дыханием и сердечным ритмом, небольшие проблемы с мышечным тонусом и угроза гипокликемии — всё это напугало Гауса не на шутку, когда врач сообщила ему обо всех подробностях состояния дочки аккурат после звонка ТёмТёмыча. Шансы на восстановление были, особенно учитывая, что по неврологическим реакциям всё шло хорошо и реакция на стимулы оказалась неплохой для её состояния. Однако в ближайшие сутки не могло идти и речи о переводе в отделение патологии. Это очень удручало. На вопрос о лекарствах и другой любой помощи врач лишь грустно улыбнулась и не оставила Артёму ни единого шанса:              — Мы уже делаем всё возможное. Ничего не нужно. Вы не можете ничем помочь, кроме как верить в лучшее.              Увидеть дочку сразу Артёму не разрешили, но с огромным трудом он выбил возможность разглядеть дочку за стеклом палаты реанимации хотя бы ближе к вечеру. Зато одна из медсестёр отделения взрослой реанимации позволила ему посетить самого Серёжу — пусть и на краткие пять минут. Но это время было необходимо им обоим. Шевелеву — чтобы успокоиться и убедиться, что он не один, а Гаусу — понять, что его муж жив и будет восстанавливаться уже совсем скоро. К этому времени Артём уже знал, что ТёмТёмыч собирался лететь в Санкт-Петербург, причём уже ближайшим возможным рейсом — Макс внаглую спалил Тёмку первым же сообщением после звонка Гороха. Так что, как только Артём узнал всё про Серёжу и Алису и побывал в палате, он написал сыну — благо, тот был в сети.              

Папа Тёма 💙 (03.34)

Всё-таки летишь сюда?

             ТёмТёмыч (03.35)       Кто меня сдал?              ТёмТёмыч (03.35)       Не смей запрещать, я всё равно прилечу              

Папа Тёма 💙(03.37)

Да ладно, прилетай. Мне самому будет спокойней, если ты будешь у меня тут под присмотром

      ТёмТёмыч (03.37)       Папуль, мне 16              ТёмТёмыч (03.37)       Уже могу внука заделать вам, если что              

Папа Тёма💙(03.38)

Серёжа и так в реанимации, не давай ему поводов оставаться там ещё больше

      ТёмТёмыч (03.38)       Не дам, потому что Ваня на гастролях, мне не от кого зачать              ТёмТёмыч (03.39)       Если только от Демида чисто по-братски, но тогда меня побьёт Венерка       

Папа Тёма💙(03.40)

Я смотрю, ты папу Серёжу вообще не жалеешь

Папа Тёма💙 (03.42)

То от Вани ушастых внуков хочешь ему доставить, то от Демида хочешь родить Шеминова

             ТёмТёмыч (03.42)       Шеминова я не хочу рожать, Боже упаси, будет Шевелевым       

Папа Тёма💙 (03.43)

Если я захочу тебя шантажировать — я буду угрожать прислать Ване эту переписку, где ты готов рожать от Демида

      ТёмТёмыч (03.43)       ТЫ САМЫЙ ЖЕСТОКИЙ В НАШЕЙ СЕМЬЕ, ИЗВЕРГ              ТёмТёмыч (03.44)       Но я рад, что мне удалось тебя немного успокоить и ты подначился на мои приколы              ТёмТёмыч (03.44)       Как там папа и сестра?       

Папа Тёма 💙(03.45)

Терпимо

             ТёмТёмыч (03.45)       А если нагло сыну не пиздеть?       

Папа Тёма💙 (03.46)

😲

Папа Тёма💙 (03.46)

Ты весь в Серёжу

Папа Тёма💙 (03.48)

Про Алису пока ничего не могу сказать, её держат на аппаратах. Серёжа в реанимации, слабый совсем, но хоть в себя пришёл. Мы с ним немного поговорили

      ТёмТёмыч (03.48)       Что он говорит?       

Папа Тёма💙 (03.49)

Да ничего особо, он только в себя пришёл. Отпускать меня не хотел, но меня выгнали

      ТёмТёмыч (03.50)       Бедный папа 🙁 Надеюсь, его скоро переведут в обычную палату              ТёмТёмыч (03.52)       Короче, я днём уже буду в Питере, встречать меня не надо, я сам доберусь, только кинь контакты отеля, куда ты заселялся, и что из вещей надо взять. Мы там дальше сами разберёмся, ты об этом не парься. Пока папой и Алисой занимайся, остальное решим              Губы Гауса тронула лёгкая улыбка. Как быстро их ТёмТёмыч вырос!.. Казалось, совсем недавно ему, Артёму, клали на грудь маленькое красноватое кряхтящее тело, а вот — уже почти взрослый лоб, такой самостоятельный! В какой-то мере тоже опора семьи. И Артём очень надеялся, что вместе с ним и Серёжей Тёма будет опорой и для своей маленькой сестрёнки, которая прямо сейчас боролась за жизнь.       

***

      До больницы ТёмТёмыч смог добраться уже ближе к вечеру следующего дня. Ему хотелось набрать с собой кучу вещей и подарков, но понимал, что сейчас это будет совсем не к месту. Потом придумает, какими игрушками Алиску порадовать — пусть сначала из кувеза выберется, а дальше он ей весь маркетплейс скупит. Так что в этот день Тёма притащил в больницу только самое необходимое.              Не спавший уже больше суток Артём встретил сына крепкими объятиями и ароматом крепкого кофе из автомата. Причём настолько терпкого, что впору было призадуматься о таком парфюме.              — Пап, тебе явно стоит отдохнуть, — выдохнул Тёма. — От тебя кофеином несёт за километр. И энергетики ещё небось пил.              — Отдохну, но чуть позже, — ответил Артём и погладил сына по голове. — Ты как вообще?              — Да я-то нормально, живой, здоровый, неплохо питаюсь, пусть и всем, чем придётся, и притащил тебе парочку бургеров, — он потряс пакетом из ресторана фастфуда. — Как там наши? Ты был у них?              Сердце Гауса невольно сжалось от вида такого встревоженного сына: они с Серёжей и раньше, и в его беременность старались оградить Тёму от волнений, а всё равно не получилось. Но при этом трепетно было осознавать, как ТёмТёмыч любил Серёжу и только родившуюся сестрёнку. Аж из Москвы примчал!              — Пока не пускали больше, — с горечью заметил он. — Но есть хорошие новости про Алису. Она задышала сама, полностью. Взять её на руки не разрешат, как и войти в палату, но за стеклом можно будет на неё посмотреть. Как раз скоро врач подойдёт, я с ним поговорю и меня запустят.              Всё в поведении Артёма выдавало его неистовое волнение: и нервно облизываемые губы, и суетливые руки, что постоянно потирали концертные брюки, и тяжёлое дыхание. А ещё он то и дело поглядывал на дверь кабинета доктора в тревожном ожидании. Что ж так долго…              От слов отца Тёма заметно встрепенулся и посмотрел на него молящим взглядом, полным надежды. Осознание к Гаусу пришло мгновенно. Нет-нет, он не мог такого позволить, нет…              — А можно мне тоже пойти? Посмотреть на сестрёнку? Пап, пожалуйста! Я буду тих и нем как рыбка!              Вот так и знал, что их излишне активный сын захочет что-то подобное…              Гаус поджал губы. Понимал прекрасно его тягу, но слишком опасался, как бы подростковая психика не расшаталась от вида крохотного ребёнка с огромным количеством аппаратуры и постоянным пищанием. Хотя, Тёмка и сам лежал в реанимации, общее представление имел… Оставалось надеяться, что он у них крепкий малый.              — Я поговорю с медиками. Только если будет страшно — уйдёшь сразу, ладно?              Тёмыч посмотрел на отца как на идиота.              — Папуль. Мне семнадцать в июне будет. Я взрослый уже давно. Не раскисну поди.              Гаус и сам боялся раскиснуть. Но не признаваться же в этом сыну.              — Ладно, — тяжело выдохнул он. — Договорились.              — Ага, вот и отлично, — согласился Тёма и чуть приосанился. — Давай ты сейчас сядешь, поешь спокойно, а я тогда вещи отнесу. Куда надо-то?..              Робкая, усталая, но искренняя улыбка сама собой появилась на лице. Когда их ТёмТёмыч успел так вырасти и стать самостоятельным?.. Уже действительно почти взрослый, с ума сойти. Время, оказывается, так быстро летит…

***

      Заходить в стеклянный предбанник было до ужаса страшно. Пищащая аппаратура, какие-то странные мигания высоких ламп, лёгкий запах хлорки, парадоксально почему-то смешанный с ароматом молочной смеси и тошнотворной крови. Из этого места хотелось сбежать, да сразу куда-нибудь в душ, чтобы соскрести с себя это тяжёлое, давящее, противное ощущение, которое липкой плёнкой цеплялось к телу. Но именно здесь, в этом страшном месте, бойко сражалась за жизнь их крохотная дочка. С самых первых минут она лежала здесь в боксе в окружении тьмы проводков, совсем в одиночестве… Сердце сжалось от неожиданной тоски и боли за малышку, но Артём старался держать себя в руках. Сейчас он во главе семьи и не мог себе позволить раскиснуть. Особенно когда по правую руку от тебя стоял сын, которому наверняка не менее страшно.              — И наша Алиска одна совсем в этом хаосе, — подтвердил его мысли ТёмТёмыч, неотрывно следуя рядом с Гаусом. — Поскорее бы выбралась отсюда к нам.              Его бы слова да вселенной в уши…              Их так и не допустили в сам реанимационный бокс, так что теперь им приходилось быть одновременно и так близко, и так далеко от малышки, которую они долго ждали.              В небольшом кувезе Алису было видно с трудом, но самое главное — всё-таки видно. Совсем крохотная, она явно не спала и активно двигала ручками и ножками. При этом ножки были украшены маленькими пинеточками, отчего казалось, что их с Серёжей дочка — это маленькая футболистка, которая то и дело стремится забить какой-то мысленный гол. Не зря ТёмТёмыч шутил, что в животе у отца росла будущая звезда футбола, учитывая, как активно она пиналась. Вот будет Пашке подружка… Да и Серёжа будет счастлив привить дочке любовь к этому виду спорта, раз уж Тёмка больше интересовался теннисами да походами в ебеня… Маленькие, словно кукольные ручки тоже дёргались хаотично, словно с некоторой ленцой, и к ним были прикреплены какие-то проводки. У Гауса было такое ощущение, что они девочке явно не нравились, судя по тому, как она дёргала ручкой, словно подсознательно пыталась их снять. Головку накрывала лёгенькая шапочка, отчего ассоциаций с куклой было ещё больше… Но вот она, не куколка — а живая их девочка.              Душа тосковала, тянулась туда, к малышке, в этот ворох проводов. Запрет заходить в палату ощущался как наказание, и Гаус очень пытался в эти мгновения задавить в себе желание пробраться тайком и взять дочку на руки. Нет, Артём ни за что не пойдёт на преступление из-за минутной слабости и переживаний. Потому что не позволит себе хоть в чём-то навредить Алисе. Никогда.              В палате послышался тихий, приглушённый стеклом и треском аппаратуры кряхтящий плач. Сердце дрогнуло: Господи, он впервые услышал свою дочку! Вот она, совсем рядом — ещё вчера жила себе в животе у Серёжи, а теперь уже новорожденная, активная и жизнелюбивая, судя по тому, как упрямо она держалась и восстанавливалась, несмотря на проблемы. Умничка Алиса!              Беглым взглядом Артём взглянул на ТёмТёмыча, стоявшего рядом с ним, и замер. Парень смотрел на сестрёнку и почти не дышал. Он так сильно прижимался ладонями к стеклу, что, казалось, ещё немного — и выдавит, выберется из плена комнаты и залезет в палату к девочке. С удивлением Гаус увидел, что во взгляде Тёмы, почти не моргающем, не было страха — только восторг и огромная нежность, обрамляемая лёгкой трепетной улыбкой.              — Пап, она такая… маленькая совсем, — прошептал Тёма и повернулся к Гаусу. — Самая маленькая из всех младенцев, что я видел. Но такая прикольная… И кряхтит смешно.              Артём заулыбался, чувствуя, как тревога немного отпускала его из своих тисков.              — Есть такое, да… Хотя ты тоже кряхтел только так.              — Я просто в ахуе был, — заявил Тёма, из-за чего Гаус не выдержал и усмехнулся. — Она небось тоже… Её ещё и в проводочки обмотали, бедненькую… Ой, смотри!              Артём мигом повернул голову к стеклу и увидел, как медсестра открыла кувез с девочкой, что-то там проверила, посмотрела на показания аппаратов, а потом, переговорив с более старшей по возрасту медсестрой, обработала руки и осторожно взяла малышку на руки и чуть вытащила из кувеза, давая им посмотреть ребёнка получше. Все внутренности словно сжало в единый узел, сердце колотилось как бешеное, кажется, в каждой клеточке организма. Руки похолодели, и Артём от неожиданности сам обхватил пальцы ТёмТёмыча на стекле. Шок накрывал с головой, пронзительно, яро и бесповоротно.              Ведь им показали их Алису. Такая маленькая — но уже сейчас такая очаровательная! Хоть ещё и сморщенная, недовольная и хнычущая, что её вытащили — но уже такая классная! На таком расстоянии, ещё и за стеклом особо разглядеть черты лица не получалось, но уже сейчас Артём замечал чуть выбивавшуюся из-под хлопковой шапочки на голове тёмную чёлочку. Интересно, будет ли дочка тёмно-русой в него или черноволосой в Серёжу?.. Маленькие ручки активно дёргались и чуть задели медсестру, а крохотная пинетка от её движений вдруг свалилась и оголила совсем мизерную ножку. Такая миниатюрная!.. С ума сойти!              Ещё вчера утром Гаус и поверить не мог, что уже сегодня он будет смотреть на их с Серёжей дочку и удивляться, как они вместе уже второй раз создали целого человека! Который будет улыбаться, смеяться, бегать и танцевать, веселиться и наслаждаться жизнью — а они сделают для этого всё возможное. Как делают до сих пор для их ТёмТёмыча, без которого их жизнь невозможно представить. Сам же ТёмТёмыч так завороженно и улыбчиво смотрел на сестрёнку, что сердце щемило от радости и нежности. И как же горько, что Серёжа сейчас не с ними и не мог разделить это таинство и тоже увидеть их маленькую принцессу, которую столько месяцев носил под сердцем и так искренне любил.              За те мизерные десять секунд, на которые девочку достали из кувеза, Артём прочувствовал столько эмоций, что справлялся с ними с трудом. Хотелось и подбежать к дочке, и за Серёжей, и ТёмТёмыча крепко обнять, и всё сразу… Но с нежностями придётся подождать. На счастье, самочувствие Алисы давало ему шанс верить в лучшее, ибо с каждым часом новости становились всё лучше. А верить Гаус сейчас очень сильно хотел.              Медсестра положила Алису назад в кувез, что-то снова проверила, а потом лихо сменила ей подгузник и переодела новые пинеточки — в этот раз какие-то ярко-жёлтые, словно солнечные. А тепло их малышке сейчас очень сильно необходимо. Пусть и в такой ипостаси.              К ним за стекло подошла старшая медсестра.              — Ну как, познакомились? — улыбнулась она. — Девчушка у вас золотая, под счастливой звездой рождённая. Выкарабкивается быстро. Если всё хорошо дальше будет, то скоро её в отделение патологии переведут. Там тоже в кувезе полежит, но ей явно веселее будет вместе с другими детьми болтать.              От души мигом отлегло, и Артём с явным успокоением выдохнул. Это очень хорошие новости, более чем. Серёжа обрадуется…              — Спасибо большое, — кивнул он и снова продолжал смотреть на дочку, за которой ухаживала вторая медсестра. — Что ей понадобится?              — Мы вам потом список выдадим, там не слишком много, — успокоила его медсестра. — Не волнуйтесь. Опасность миновала.              — Простите, пожалуйста… — вдруг вмешался ТёмТёмыч. — А эти пинетки и варежки нужны, чтобы тепло сохранять? Ей же там… ну… тепло в кувезе?              Медсестра улыбнулась.              — Тепло, но у малышей с терморегуляцией плохо, особенно у таких маленьких. Поэтому и используют дополнительно «утепление», скажем так. А на ручках такие перчаточки ещё и потому, что детки могут ненароком себе навредить и даже личико расцарапать. Знаете, какие ноготки острые бывают у только рождённых? Ух!              — Да, Тём, ты как раз с ногтями родился, — улыбнулся Артём. — Ты бы знал, как мы тряслись, когда пытались первый раз тебе их подстричь! Что я, что Серёжа в ужас пришли.              О, да, это было что-то страшное. Настолько, что в конце концов они сдались и вызвали на помощь Гороха, который с парадоксальным спокойствием и улыбками подстриг ногти Тёмычу и объяснил новоиспечённым родителям, что стричь не так страшно, как если младенец этими неподстриженными ногтями полезет себе в глаз.              Стоило ли говорить, что после этого Шевелев два дня не спал и следил за тем, не проткнёт ли Тёмка себе во сне глаз? Это только потом Артём додумался заказать «защиту» для ручек на маркетплейсе.              — Какой я стиляга — сразу с маникюром родился, — усмехнулся Тёма и снова повернулся к стеклу и наблюдал за Алисой. — А это специальные врачебные пинетки? Или это кто-то вяжет? Я просто не знаю, не сталкивался никогда.              — Нам их волонтёры передают, — ответила медсестра. — Мамочки, у которых детки были в такой ситуации, бабушки… Да много кто.              — Угу… — задумчиво протянул ТёмТёмыч. — Прикольно… Ей идут. Но она такая маленькая… А как её на руки вообще брать?.. Страшно.              Страшно было и самому Гаусу, несмотря на вынянченного в своё время ТёмТёмыча. Вдруг что не так сделал бы…              — Ой, да привыкнете! Ещё с рук спускать не захотите, — улыбнулась медсестра. — Всё, пойдёмте. Понимаю, что хочется остаться, но так нельзя. Потом налюбуетесь малышкой.              Уходить, конечно, не хотелось, но что поделать? Оставалось лишь только надеяться, что Алиса восстановится как можно быстрее и совсем скоро выберется аккурат в их семью. Они всеми уже сильно по ней скучали. И не только по ней — но и по Серёже, которому в это время тоже приходилось довольно-таки нелегко.              — Мы пойдём к папе? — спросил ТёмТёмыч, когда они вышли из отделения. — Может, всё-таки пустят?              — Двоих сразу вряд ли, — посетовал Артём. — Давай я лучше спрошу… Ты вообще сам как? Не слишком напугался?              — Немного. Совсем малышка — и уже столько всего к ней подключили, жуть, — Тёму аж передёрнуло. — Но она прикольная, хотя все младенцы выглядят страшно. А я был страшным?              — Меня не спрашивай. Я тебя рожал, и под выделившимся окситоцином ты для меня был самым лучшим чадом во вселенной, — чуть улыбнулся Артём и похлопал сына по плечу. — Собственно, и сейчас красавчик.              — Вот это тебя шибает окситоцином шестнадцать лет спустя, — хохотнул Тёма. — Но ладно, я реально красавчик, весь в вас. А теперь харе разглагольствовать, а ну пошли выяснять, можно ли к бате! Я соскучился по нему и переживаю сильно, — с этими словами он развернул Артёма и начал толкать дальше по коридору. — В какую сторону тебя пихать-то?              — Да не надо меня пихать, я сам дойду! — усмехнулся Артём, чувствуя, как тревоги постепенно его отпускали и тело расслаблялось само собой. А как мало надо было: узнать, что Серёжа очнулся, встретить любимого сына и увидеть воочию долгожданную дочку. Всего-то!..              Пока Артём уговаривал медиков пустить их обоих в палату к Серёже, ТёмТёмыч достал телефон и отправил несколько сообщений.              ТёмТёмыч (17.34)       Привет, мне очень нужна твоя помощь, дядьЛёш              ТёмТёмыч (17.36)       Во-первых, ты же всё ещё вяжешь? Воооот. Свяжешь, пожалуйста, для нашей Алисы конверт на выписку из плюшевой пряжи? Она маленькая, а в таком конверте ей будет тепло и уютно              ТёмТёмыч (17.37)       Во-вторых, ты можешь преподать мне очень быстрый и краткий урок, как быстро связать пинетки или носочки? Хоть пальцами, хоть крючками, хоть чем. Всё найду. Нам мелкую согреть надо, я переживаю              Где-то далеко в Москве Сапёр задумчиво почесал голову и полез в шкаф за вязальными принадлежностями.       

***

      Ликование и настоящий праздник для Артёмов настал спустя три дня. Серёжу наконец окончательно стабилизировали и переводили в обычную больничную палату, и к этому дню ошарашенный счастливыми новостями ТёмТёмыч притащил в подарок отцу огромную игрушку кота-батона. Так что первое, кого увидел Шевелев в своей новой палате — это мохнатый мягкий монстр, на что Серёжа слабо усмехнулся. А уже следом за котом показалась вихрастая голова сына.              — Батя, привет! — с ликованием ТёмТёмыч залетел в палату и, отложив игрушку на стул рядом, наклонился к лежащему на кровати отцу и осторожно его обнял. — Я так скучал… Ты не представляешь, пап…              Боковым зрением Серёжа заметил заходящего в палату следом улыбчивого Артёма и немного расслабился. Почти вся семья в сборе, уже хорошо.              — Я тоже по тебе очень скучал, — улыбнулся Шевелев и одной рукой приобнял сына. — Ты хоть сам-то в порядке?              Когда Артём разболтал ему о прибытии сына в Санкт-Петербург, то он, к тому времени уже полностью отошедший от наркоза, разволновался не на шутку. Пусть летел не один — но всё равно было не по себе. Но зато, по словам Артёма, Тёма стал огромной поддержкой в трудную минуту. Золотого мальчика они вырастили. Как только умудрились, с их-то безалаберностью…              — А что я? Жив-здоров, всё со мной хорошо, Пашка научила меня управляться с пелёнками и распашонками, которые я купил, — заулыбался Тёма и всё-таки отпустил отца, боясь ненароком сделать ему больно. — Так что я готов быть братом более чем.              — Серёж, я уверен, он скупил весь местный «Детский мир», я понятия не имею, как мы всё это увезём, — усмехнулся Гаус и подсел к нему рядом. — Ты как себя чувствуешь? Сильно больно?              Признаваться в ощущении «распотрошили и зашили наживую, помогите» не особенно хотелось, особенно при сыне — незачем его пугать. Однако слишком придирчивый и внимательный взгляд Артёма дал понять: в этот раз соврать уже не получится.              — Всё болит, но жить можно, — он махнул рукой. — Уже ходить заставляли.               — Блять, зачем? Ты ж только из реанимации вышел, блин! — Артём нахмурился. — Нет, я понимаю, что это требуется, чтобы организм быстрее восстановился и всё нормально там зажило, после такой операции это необходимо, но у тебя ситуация не слишком стандартная для родов была…              — Тем не менее, «протокол есть протокол», — повторил Серёжа слова местного врача. — Ладно, хрен с этим. Что с Алисой-то?              Нежностью растопило в сердце, когда Серёжа заметил просветлевший и вдохновлённый взгляд ТёмТёмыча и счастливую милую улыбку его Артёма.              — Пап, она такая классная! Маленькое крикливое солнышко!              — Ага, уже сейчас орёт хлеще Тёмки, — хихикнул Гаус и с мягкостью посмотрел на Серёжу. — Её перевели в отделение патологии. Дышит сама. И нам даже дали её подержать на руках!..              — Что?.. — внутри всё дрогнуло.              Это он хотел взять малышку на руки!.. Или точнее — чтобы, как и Артёму в своё время, её положили к нему, рядом, чтобы он первым ощутил тепло новорождённой дочки, первым к ней прикоснулся, первым прижал её к себе… Что-то внутри трескалось на осколки от иррациональной пронзительной обиды. Понятное дело, что в том состоянии ему важнее было выжить самому и не истечь кровью, но всё-таки…              — Ну, ненадолго, но дали… Пап? — обеспокоенно спросил ТёмТёмыч и прикоснулся к руке. — Всё в порядке?              По поджатым губам Артёма Серёжа понял: Гаус догадался о причине его тревоги и недовольства.              — В порядке всё, — вздохнул Шевелев и аккуратно чуть приподнялся в кровати, опираясь на руки вмиг подскочившего Гауса. — Просто вы уже с Алиской познакомились, а я — нет. А она вообще-то в моём теле сидела и мутузила меня почём свет стоит.              — Папуль… — тяжело вздохнул Тёма и снова приобнял отца. — Я понимаю, тебе обидно, но ты всё наверстаешь. Учитывая, как она сейчас избивает ногами кувез — тебя тоже отпиздит ещё не раз, не сомневайся.              Серёжа не смог удержаться от задорного смеха — но тут же зашипел от сильной боли в шраме. Сука, да сколько ж он болеть будет…              — Серый, аккуратнее ты, ё-моё… — запереживал Артём и на автомате начал осторожно гладить живот чуть выше шрама, словно пытался так расслабить и успокоить. — Ну больно же…              — А что он меня смешит? — Шевелев выдохнул с улыбкой.              — Это потому что я в вас весь пошёл, ваш любимый пирожочек, — хмыкнул ТёмТёмыч. — Пап, но ты правда аккуратней… Ладно, я не буду тебя смешить.              — И материться прекращай. Тебя не смогли выучить жить без мата, так хоть Алису научим.              — Судя по её крику — это она нас таким ругательствам научит, что волосы на голове стоять будут, — фыркнул Тёма. — Особенно на папу орала и пыталась сбежать.              — Неправда! Она не пыталась!.. Почти, — не выдержал Артём и расхохотался. — Но я уже специалист в держании детей на руках, Тёмка вон до двух лет с них почти не слезал. Причём с чьих угодно рук. Я думал, что привык, но впервые брать ещё одного своего ребёнка на руки — это что-то с чем-то!              — Давай, колись, как оно там было, — Серёжа легонько ткнул его в бок. — Куда Алисонька моя сбежать хотела? Ей не понравилось, что батя выглядит как домовой? — с этими словами он потрепал Гауса по растрёпанным волосам.              «Не спал опять небось совсем», — кольнула в сердце болезненная вина. Ибо выглядел Артём в самом деле не лучшим образом: весь всклокоченный, сонный, с налётом темноты под глазами. Классическая картина трудоголика Гауса, вот только на работе он не был уже несколько дней. Шеминов там небось лютовал… Да и хрен с ним — для их семьи сейчас дочка важнее всех остальных вопросов.              — Может быть, и как домовой, — бархатисто рассмеялся Артём. — Она классная. Ты не представляешь, как это было круто, но при этом и страшно пиздец! Блин, я когда её на руки взял, думал, что сердце выпрыгнет. Она мелкая, а юркая такая!.. Я её беру, значит, сам думаю — не уронить бы, а она кричит, по сторонам глядит такая, красивая…              Светящиеся голубые глаза Гауса говорили сами собой: столько радости и трепета в них плескалось!.. Кажется, последний раз настолько впечатлённым он был, когда дочка в животе Серёжи впервые к нему толкнулась. Артём тогда ещё минут десять от него не отставал, уговаривая Алису ещё «потанцевать»…              — Юркая-то юркая! Только папа там трясся жуть как и думал, что я этого не вижу! — перебил его Тёмка с усмешкой.              — Да, а кто там сам верещал, что боится навредить, она меньше куклы? — хихикнул Гаус. — Но зато когда взял, отпускать потом не хотел, хотя её кормить надо было.              — Я бы и сам покормил! Я умею, я горошин мелких кормил! И Пашка меня научила!              Абсолютное счастье и тепло чувствовал Серёжа, наблюдая за перепалками своих Артёмов. Горечью резала сердце мысль, что ему самому пока так и не довелось увидеть любимую дочку, но она перебивалась искренней радостью и восторгом, передаваемыми мужем и сыном. В принципе, сам Шевелев уже потихоньку начал ходить, так что…              — А далеко это отделение? Я хочу к Алисе.              И Артём, и ТёмТёмыч посмотрели на Шевелева с некоторой тревогой.              — Ну… на самом деле, достаточно близко, — задумался Артём. — Но давай мы сначала спросим разрешения у врача, можно ли тебе…              — А давай-ка ты нахуй пойдёшь и не будешь мне указывать, можно ли мне к дочери или нет, она моя и это я должен был её первым держать, — вдруг эмоционально выпалил Шевелев и осекся.              Твою-то мать.              Ведь Артём ничего плохого на самом деле не имел в виду, просто беспокоился за его самочувствие и уж ни в коем разе не пытался запретить ему видеть дочь… Ладно, Шевелев всё ещё на гормонах, ему простительно тупить. Вот только обижать любимого человека не стоило. А судя по холодному взгляду, Гауса эти слова задели. Ещё и Тёма стал невольным свидетелем начала ссоры…              — Пап! — ТёмТёмыч отвлёк внимание на себя. — Ты чего? Ты что, хотел, чтобы Алиса эти дни была совсем одна, без любви родных? И ты серьёзно на папу будешь злиться из-за того, что он её на руки взял? Может, и на меня бочку будешь гнать, я ведь тоже её к себе прижимал!              Всколыхнувшаяся было поначалу горечь и толика недовольства на Артёма осела окончательно и уступила место подобию вины. И чего он так на Гауса взъелся?.. На Тёму же вообще не обиделся, что он брал сестрёнку на руки. К тому же, ТёмТёмыч более чем прав: мысль о том, что Алиса могла быть на протяжении нескольких дней и вовсе без семейной ласки, рвала сердце. Нет уж, Артём всё сделал правильно, что взял её себе и подарил ей свою любовь — наверняка и за себя, и за самого Серёжу, который пока этого сделать не смог.              Следом в душе всколыхнулась вина за упущенное время из-за участия в концерте, и в горле что-то нестерпимо сжало. С ужасом Шевелев понял, что глаза у него заслезились. Он не будет плакать при сыне, не будет!.. Ебаные гормоны, он же уже не беременный, да что, блять, происходило?..              Испуганное Тёмино «пап?» заглушилось осторожными, но крепкими объятиями от Гауса. Тихие поглаживания по плечу, спокойное родное дыхание, аромат знакомого одеколона (который выбирал ему сам Серёжа) немного успокоили, и он тяжело выдохнул, утыкаясь Артёму в плечо. Низ живота немного тянуло, но сейчас не хотелось обращать на это никакого внимания. Как и на то, что он сдался на милость эмоциям — особенно при Тёмыче. В конце концов, он только недавно был в реанимации, у него есть оправдание. А ещё он чертовски устал. И безумно скучал по дочке.              — Всё хорошо, Серёж, — послышался усталый, но спокойный голос Гауса. — Увидишь ты Алису. Прямо сегодня. Я постараюсь договориться. Только обещай мне, что сам пешком не пойдёшь, я тебя на коляске довезу. Ладно? Не нагружай себя лишний раз. Ты же хочешь быть с Алисой как можно больше? Если да, то важно восстановиться.              Не одну сотню раз за их совместную жизнь Серёжа убеждался, что на Артёма всегда можно положиться. Так и сейчас Гаус всего по одной реакции прочитал эмоции Шевелева и понял, что ему нужно. А Серёжа так всегда мечтал быть человеком, который умело скрывал свои чувства… И всегда проигрывал. Особенно Артёму, читавшего его как раскрытую книгу.              Робкое поддерживающее прикосновение к спине от ТёмТёмыча добило окончательно.              — Я в порядке, — выдохнул Серёжа и поднял голову, никуда не деваясь, впрочем, из заботливых гаусовских объятий. — Гормоны ебаные, сука. Артём, блин! У тебя не так было!              — Да как же не так, если всё аналогично и происходило? — в голосе Гауса явно звучала улыбка. — Вспомни, как я на тебя обиделся, когда ты сам за Тёмушкой ухаживал и запрещал мне вставать. Мне реально было очень грустно и я злился. Так что не переживай, я тебя очень даже понимаю. Всё хорошо.              Видимо, первая холодность после слов Шевелева у Гауса прошла и уступила место рациональным размышлениям, потому что больше негатива от него Серёжа не чувствовал. Тем лучше: не хотелось ничего объяснять.              — Папа настолько сильно не хотел подпускать? — хихикнул Тёма и придвинулся ближе.              — Я просто очень сильно переживал, что Артём случайно сам себе навредит излишней нагрузкой, поэтому решил взять на себя заботу о тебе, — Серёжа чуть повернул голову к ТёмТёмычу. — Зная Гауса, тот бы вприпрыжку побежал, если б я его не останавливал.              — Ага, — кивнул сын с шальной улыбкой. — А ты сейчас чем занимаешься? Тем же самым, пап. Только из реанимации вывели — тут же готов мчать к Алиске и ворчишь на папу за то, что он посмел сам понянчить эту очаровательную тютю с большими глазами.              — Она такая глазастая? — усмехнулся Серёжа.              — Да! Причём у неё глаза такие сине-голубые, капец! Очень красивые! — восторженно произнёс ТёмТёмыч. — Я их разглядел, пока на руках держал, вообще реально глаза королевские! А вообще, блин, как вам меня было не страшно после родов нянчить? Мне её держать было боязно капец, она ж ведь маленькая, лёгкая, но пап, такая милая, солнышко просто!..              Всё-таки Серёже действительно очень сильно повезло с семьёй. И с мужем, который в сложной ситуации взял все вопросы на себя и выдержал его агрессию и обиду, и с сыном — таким счастливым от появлении маленькой сестрёнки, что страх гипотетической ревности Тёмы к Алисе начал сходить на нет.              Поскорее бы всё-таки увидеть её…       

***

      — Заканчивай загоняться, сырок творожный, — улыбнулся Артём, везя Серёжу на инвалидной коляске по отделению патологии новорождённых. — С Алисой всё в порядке, насколько это может быть.              — Она в патологии лежит! — ворчал Серёжа по пути, но больше острастки ради: таким образом пытался угомонить внутреннее беспокойство.              — Потому что это стандартный протокол при отслойке плаценты, — отрезал Артём. — Подожди ещё немного — и увидишь, как она по развитию всех обгонит. Уже сейчас такая спортсменка, капец. В тебя, наверное. Ты ж у нас в зал ходишь.              Робкая улыбка тронула губы Серёжи.              — Ходил. До беременности.              — Ой, знаю я упёртого тебя, захочешь ещё пойти сразу, как выпишут. А я тебя любого любил и люблю, ещё в худого втрескался так, что не отцепить, — усмехнулся Гаус, а Шевелев лишь насмешливо фыркнул, пытаясь скрыть, как радостно пела у него от такого простого признания душа.              Видеть светло-голубые больничные стены надоедало, осознание, что их Алиса не выберется из них ещё недели четыре, разрывало на части. Но как только Серёжа оказался рядом с палатой дочки — всё это перестало быть важным. Смысл имело только одно: желание тотчас ощутить ребёнка, увидеть и наконец по-настоящему убедиться: Алиса здесь, Алиса рядом, Алиса живая.              Под присмотром медсестры их запустили в палату с несколькими кувезами, и Артём сразу подвёз Серёжу к самому дальнему, у окошка. Сердце Шевелева замерло.              — Вот, смотри, Серёжа, — мягкий голос Гауса окутывал. — Это наша маленькая принцесса. Уже не спит.              Аккуратно привстав с коляски, мужчина осторожно встал рядом с медсестрой и… наконец увидел свою красную ворчащую кроху. Свою Алису.              В самом деле меньше новорождённого Тёмки, она услышала гостей и недовольно заворчала, дёргая ручками в хлопковых варежках. Такая мизерная, что на секунду сердце дрогнуло: как она вообще выжила?.. Но, видимо, к тому времени беременности ресурсов ей всё-таки хватило, а медики сделали всё возможное, чтобы малышку выходить. Действительно чудеса, не иначе. Горький укол вины за то, что не смог хорошо доносить дочку, делал больно. Но уже случившегося не вернуть… Спасибо и на том, что малышка жива.              Алиса громко захныкала, встречая явно непрошенных гостей, а на лице Серёжи сама собой появилась мягкая улыбка. Конечно, сейчас сложно представить, на кого будет похожа их дочка, но уже сейчас мужчина видел в ней и свои, и Артёмины черты. Причём больше именно гаусовские, хотя выбивавшиеся из-под распашонки волосы казались очень тёмными. Но и посветлеть могут, вон, Пашка вообще блондинкой потом стала… И пусть пока тело малышки казалось слишком худеньким и маленьким, глазки — очень-очень большими, но Серёжа уже сейчас видел, что вырастет их дочка удивительной красавицей. Такая милая, такая вертлявая, такая…. их. Трепет, затапливающая сердце нежность и слишком сильное желание прикоснуться к дочке заставляли нервно дёргаться в ожидании. Забрать бы кроху к себе поскорее, прижать к своему сердцу и почувствовать в ответ биение крохотного её сердечка… Ощутить наконец всем телом и душой, что вот она, его Алиса. Та, которую он чувствовал столько месяцев, растил в себе и появления которой так ждал…              — Кажется, она недовольна, — усмехнулся Артём на крик малышки, и Серёжа с нежностью заметил очарованный взгляд мужа на дочку. — Пришли тут, шумят…              — Ей просто уже есть пора, — улыбнулась медсестра и открыла кувез. — Хотите покормить?              — Да, — первым отрезал Серёжа, не давая Артёму и слова сказать. — Я буду.              Медсестра кивнула, проверила показатели девочки и осторожно достала её из кувеза и вручила на руки ошарашенному и очарованному Шевелеву. Первоначальный страх брать её на руки или не справиться улетучился в одно мгновение: то ли паника мигом утихомирилась при первом прикосновении к дочке, то ли сработала автоматическая родительская память, но Серёжа быстро и ловко взял её к себе и, как и хотел, прижал к себе. Нежное тепло от тела малышки слабо чувствовалось через больничную рубашку, но всё же оно было, и это казалось таким естественным и нереальным одновременно: ведь ещё недавно дочка так интенсивно толкалась внутри него и будила по ночам (и удивительно, что Серёжа даже почти не злился), а теперь — вот уже отдельный человечек. Это казалось чем-то странным. Не хватало ещё дереализацию сейчас схватить из-за таких свалившихся эмоций…              Девочка недовольно кряхтела, кричала требовательно и чуть задевала его грудь крохотным кулачком в милой варежке. Серёжа, до этого момента пытавшийся держать себя в руках и быть серьёзным, окончательно расписался в несоответствии этому образу, ошарашенно улыбался и наслаждался теплом и шевелениями новорождённой дочки и лёгкими пиночками мизерных ножек в тёмно-зелёных мягких, но чуть кривоватых носочках. Чёрт с тем, что он не выглядел как обычный типичный Сергей Шевелев — так-то он всё ещё на окситоцине небось, ему позволительно глупо улыбаться и с нежностью смотреть на впервые увиденную дочурку. Да и перед кем притворяться — перед Артёмом, что ли? Тот вообще разревелся, когда ему Тёмку в своё время принесли, это Серёжа себя ещё адекватно сейчас вёл.              Вскоре медсестра подала ему подготовленную бутылочку со смесью и, убедив в том, что температура жидкости проверена, присел вместе с дочкой на подготовленный стул и осторожно поднёс соску к её рту. Только почувствовав прикосновение к своим губкам, Алиса тут же обхватила её и начала мило чмокать, с жадностью выпивая желаемое. Такая очаровательная…              — Я почему-то думал, что её через зонд кормят, — прошептал Серёжа, трепетно держа дочь на руках. — Только когда спросили, дошло, что, видимо, она уже на смеси.              — Да она ещё вчера активно питалась, — улыбнулась медсестра. — До этого через зонд, да. Но недолго. Всё хорошо. Но мы пока кормим специальной адаптированной смесью для недоношенных. Потом уже с врачом подберёте нужную.              — Она вообще у нас очень быстро на поправку идёт, — улыбнулся Артём и встал рядом с ними. — Тёмка сказал, что если она поправится раньше обозначенных врачами четырёх недель, он, так уж и быть, подарит ей приставку.              — Что? Он готов пожертвовать ради сестры самым ценным? — Шевелев не удержался от смешка.              — Серый, ты что? Про сыр, драники и подаренное тобой укулеле он ничего не говорил.              Чудом Шевелев смог не расхохотаться: слишком уж боялся, что из-за его смеха снова заболит шрам или Алиса вдруг подавится.              — Да не смеши меня! Я ж кормлю… — улыбнулся Серёжа и внимательно посмотрел на дочку. — Она такая прикольная… В этой шапочке, носочках…              Странные и несуразные, но явно тёплые зелёные носочки почему-то умиляли.              Артём довольно хмыкнул.              — Кстати. Знаешь, кто эти носочки ей вязал?              — Ты, что ли? — не особо веря, Шевелев поднял на него взгляд и заметил ответный — мягкий и благодарный.              — Нет, не я. Наш Тёмушка, — с умилением в голосе произнёс Гаус. — Он увидел сначала подобные носочки на Алисе, услышал от медсестёр, что маленьким детям здесь очень нужны тёплые вещи, ну вот и… связал для сестры. Он попросил у Сапёра несколько уроков, ещё что-то там в Интернете смотрел… Пальцы себе натёр, но сделал же!.. Сутки не спал, но связал. Говорит, это его от нервов отвлекало, да и с пользой же дело шло. Умница наш…              Внутри Шевелева словно взорвалась Вселенная. Гормоны ли тому виной или искренний восторг сыном — это уже не так важно. Самое главное в этом — их ТёмТёмыч так привязался к только появившейся сестрёнке, что решил о ней позаботиться таким удивительным образом! Не игрушками и покупками, а именно тем, в чём девочка сейчас нуждалась больше всего - теплом. Ведь терморегуляция Алисе более чем необходима. Вот в такой крохотной детали и раскрылась удивительным образом привязанность Тёмы к сестре. Кто там писал в чатах, что старший брат будет ревновать? Даже если такое случится — то лишь на краткое мгновение. Искренняя любовь к сестре окажется сильнее. Это ж надо только удумать: заметил же Тёма, узнал все подробности, ещё и сутки целые не спал небось, старался с нуля сделать то, чего никогда в жизни не пробовал! И ведь получилось же! Пусть и кривовато — зато с душой и искренней любовью. Да и пряжу такую мягкую выбрал, уютную, чтобы носочки не кололи чувствительную нежную младенческую кожу… Как они с Артёмом вообще смогли такого классного сына вырастить? Вот уж действительно непостижимое чудо. До сих пор Серёжа считал, что они — не самые лучшие родители и, откровенно говоря, переживал из-за этого. Но раз им удалось научить сына такой привязанности внимательности и искренней любви — может, всё не так уж и плохо?.. И Алису у них получится вырастить, несмотря на все трудности?..              Непременно получится. ТёмТёмыча же удалось — и с Алисой они точно справятся.              Малышка тем временем поела предназначенную порцию, и медсестра, успевшая за это время покормить ещё пару детей, с которыми рядом лежала Алиса, забрала её обратно в кувез. Отдавать дочку в объятия стеклянной камеры не хотелось совсем, но что ж поделать… Но когда Серёжа заметил у уже уложенной в кувез Алисы чуть заметную, но всё же улыбку, в душе всё перевернулось. Теплом разлилась внутри приятная мысль, что его дочка вполне могла так улыбаться именно ему — и плевать он хотел на мнения специалистов, утверждавших, что в таком возрасте это просто сокращения лицевых мышц. Тёмка мелкий тоже в своё время улыбался — вот и Алиса повторяла следом за братиком, подарившим ей такие уютные милые носочки.              — Пока-пока, Алисонька… веди себя здесь прилично и слушайся всех, — прошептал Серёжа, глядя на дочку через стенки бокса.              Такая классная…              — Серёж, она ж наша дочь, она точно не будет себя вести прилично, — хихикнул Артём. — Главное, чтобы стенки кувеза не выломала на радостях.              — Не делай из нашей дочери монстра, — фыркнул Шевелев, не отрывая взгляда от ребёнка, у которой снова проверили и записали какие-то показатели.              — Родители, прошу покинуть палату. Сожалею, но ваше время посещения закончено, — с некоторым извинением произнесла медсестра. — Потом снова придёте, и не раз. Никто вашу малышку никуда не потеряет.              — И вот так каждый раз… — посетовал Артём и помог Серёже сесть в коляску. — Алиска, пока-пока! Привет тебе от Тёмыча, он передавал! — он послал ей воздушный поцелуй и медленно покатил коляску на выход.              На выходе из отделения патологии новорождённых Шевелев чудом сдержал желание дёрнуться назад. Душа скулила и отчаянно выла — но показать этого было никак нельзя. Нет, Гаус бы его прекрасно понял, но всё же Серёжа очень пытался быть сильным. Правда, единственное, чего он сейчас по-настоящему желал — это быть рядом с семьёй и в частности — с маленькой дочкой, о которой он заботиться полноценно пока что никак не мог.              — Я уже сейчас скучаю по ней, — признался Шевелев. — И по Тёме. Я в шоке. Он для неё носки связал!..              — Да вообще, я сам очень удивлён, — в голосе Артёма послышалась улыбка. — Я до этого не додумался, просто купил несколько распашонок и носков, а он… Сказал, что они с Пашкой и Венерой сегодня ещё навяжут и принесут.              — Они из нашей дочери модницу сделают! — фыркнул Серёжа.              — Ага. В тебя пойдёт, — хмыкнул Гаус и повёз его на нужный этаж. — Сапёр, кстати, по просьбе Тёмки вяжет конверт для Алисы на выписку. Тоже вот такой мягенький, из плюшевой пряжи. Вот кто бы мог подумать, что изготовление Тёмкиного костюма в детсад в своё время подарит Сапёру увлечение? А теперь благодаря этому занятию у Алисы готовый конверт будет. Тёпленький как раз на эту холодную погоду. Чувствую себя даже неловко, будто я вообще ничем не вложился.              Шевелев запрокинул голову.              — Ты чё, долбоёб? Мне начать прямо сейчас перечислять список всего, что ты сделал для меня хотя бы на концерте?              Эта тема — ещё одна проблема, которая тревожила Серёжу. Собственно, именно поэтому он даже не заходил в сеть с тех пор, как его перевели из реанимации: слишком боялся увидеть обвинение в непрофессионализме, отвратительном концерте и какое-либо разочарование в их коллективе. Ему сейчас было вовсе не до саморефлексии и попыток проанализировать. Без того догадывался: это из-за его бестолкового геройства всё пошло по одному месту.              — Жалею только о том, что не убедил тебя сразу поехать с врачом и остановить концерт, — вздохнул Артём и завёз его в палату. — Может, не мучился бы сейчас так.              — Не факт, — Серёжа поджал губы. — Вы что-то писали про меня?              — Только вкратце, без подробностей написали, что Алиса так хотела полюбоваться нашими поклонниками на концерте, что решила родиться раньше времени, — усмехнулся Гаус и помог встать Серёже.              — Нормально, — кивнул Шевелев. — Надеюсь, что концерт вышел не таким уж и ужасным.              Артём нахмурился.              — А вот теперь я тебя спрошу. Ты чё, долбоёб? — в ответ на недоумённый взгляд Серёжи Гаус вздохнул и продолжил: — Ты же всех разнёс шутками про пилотку, бородатого ребёнка и женщину, которая не может разродиться двенадцать лет. Забыл, что ли? А твои рассказы про меня и белку разнеслись уже очень далеко.              Отдалённо Шевелев что-то такое припоминал, но картины того концерта были в голове смазанными из-за постоянно пинавшейся гиперактивной Алисы и страха очередной болезненной схватки, от которых даже ноги сводило.              — Зал в восторге был. Судя по комментариям, мы их там разнесли, хотя очень многие отметили, что за тебя переживали. Увидели, что тебе плохо было. А после того, как узнали про роды, так вообще превратили тебя в героя. Герой-то ты герой, но пизды я тебе потом всё равно дам за то, что о себе не позаботился, — Артём наклонился к нему и поцеловал в висок. — Хотя и некоторые зрители тоже поворчали на эту тему. Мол, они бы пережили экстренное завершение концерта, лишь бы с тобой и Алисой всё было хорошо.              До сих пор, даже спустя столько лет Шевелеву трудно принять один простой факт: он заслуживал любви зрителей. Каждый чёртов раз ему казалось, что можно было сделать больше, показать лучше, ярче, интереснее, и поэтому слова о хороших концертах по-прежнему удивляли и приятно грели сердце. Серёжа еле привыкал к подаркам от поклонников и добрым словам, и любые письма с поддержкой и приятные комментарии в пабликах вызывали некоторую неловкость вместе с восхитительной радостью.              — То есть, концерт получился более-менее нормальным? — осторожно спросил Шевелев.              — Да охуенным он получился, — Артём сел рядом с ним и положил свою руку на его. — Не веришь мне — сам комментарии почитай. Да, была заминка, но многие догадались, что что-то произошло. Теперь все считают, что просто у тебя в этот момент начались схватки и мы просто решали, доигрывать концерт или нет.              — Почти правда, — задумался Серёжа, чувствуя, как после слов мужа тревога немного начала отступать.              — Угу. Тёмыч как раз через комментарии всё и узнал и тут же очутился на низком старте в Питер, — улыбнулся Артём и ласково погладил руку. — Молодец наш…              — Кстати, о нашем молодце, — вдруг задумался Шевелев. — Дай-ка мой телефон. Тёмыч же вечером приедет?              — Да, сказал, что меня против моей воли заберёт, — хохотнул Артём, достал из сумки телефон и подал ему. — Заботливый салага, блин.              — И правильно сделает. Всё, я не в реанимации, до Алиски, если что, доберусь, — согласился Серёжа. — А тебе очень нужно отдохнуть. Ты и так нормально уже несколько дней не спал.              — Да отдохну, отдохну, не волнуйся, — улыбнулся он и чуть прикрыл глаза. — Спать в самом деле хочется.              За Артёма в самом деле было немного горько: слишком уж сильно залегли у того мешки под глазами, да и весь внешний вид являл собой глобальную усталость. Всё это время он только и делал, что заботился о Серёже, Алисе и бегал за документами и покупками с редкими перерывами на сон — спасибо, что ТёмТёмыч уговорил того поехать в гостиницу и дремать там, а то ведь собирался сидеть на каких-нибудь больничных стульях… Это ж только сейчас у Серёжи появилась своя отдельная палата — а учитывая её максимальный комфорт, Шевелев даже опасался предполагать, в какую сумму это обошлось Гаусу. При этом вдвойне приятно было осознавать, что обычно прижимистый Артём не пожалел денег на его комфорт. Как и никогда не жалел на всю их дружную семью. Какой же Артём у него всё-таки хороший. И как же правильно Шевелев поступил, решившись однажды признать свои чувства к этому марьиногорковскому герою. Учитывая поддержку Артёма не только на концерте, в больнице и после родов, но и вообще по жизни — он действительно самый что ни на есть настоящий герой.              Новое сообщение прилетело их ТёмТёмычу очень и очень быстро.              

Папа Серёжа 💙 (17.37)

Тём, ты ещё не подъехал к больнице?

      ТёмТёмыч 💙 (17.39)       Пока нет, бегу к метро              ТёмТёмыч 💙 (17.39)       А что?       

Папа Серёжа 💙 (17.40)

Пожалуйста, купи по пути пряжу, которой ты вязал носки для Алисы

      

Папа Серёжа 💙 (17.42)

Пока я тут лежу, восстанавливаюсь и скучаю без тебя и Алисы, сделаю для неё тоже такой подарок. Научишь меня?

      ТёмТёмыч 💙 (17.42)       Конечно!!! Только я тогда чуть припоздаю. Я сам плохо вяжу ещё, но я очень старательный. Будем учиться вместе              ТёмТёмыч 💙 (17.43)       Любого цвета пряжу брать?       

Папа Серёжа 💙 (17.49)

Любого

      

Папа Серёжа 💙 (17.50)

Ты лучший брат, которого только можно было пожелать для Алисы. Ей наверняка очень понравился твой подарок. Мне тоже

Папа Серёжа 💙 (17.50)

И лучший сын. Нам с Артёмом с тобой очень сильно повезло

             ТёмТёмыч 💙(17.51)       😭😭😭😭😭😭              ТёмТёмыч 💙 (17.51)       Я вас тоже очень сильно люблю!!!              ТёмТёмыч 💙 (17.51)       Даже когда вы на что-то ворчите              ТёмТёмыч 💙(17.52)       Всё равно вы самое лучшее, что могло в наших с Алисой жизнях произойти              Серёжа никогда в жизни бы не признался, что от этих слов у него проступили слёзы. Пусть он имел полное право спихнуть это на плескавшийся окситоцин или что-то подобное, но факт оставался фактом: прямо сейчас он сидел и яро жмурился, не желая, чтобы это редкое, но такое острое проявление чувственности кто-либо заметил. Хотя Артём и не в таком состоянии его видел, но всё же…              — ТёмТёмыч у нас — офигенно прекрасный сын, — с улыбкой произнёс Серёжа, перечитывая сообщение. — Ты вот нудишь, что он в меня пошёл, а ведь на самом деле он многое от тебя перенял. Особенно вот это умение ляпнуть что-нибудь этакое, что я потом сижу и… улыбку пытаюсь подавить. Вот сейчас довёл меня нахуй, люблю его и тебя… Блять. Люблю тебя, а ты взял и заснул.              Смешок вырвался сам собой при взгляде на Гауса. Ведь Артём в самом деле умудрился задремать за какие-то несколько минут, пока Серёжа переписывался с сыном и разгребал аврал сообщений от родных и друзей. Причём спал в максимально неудобной позе, привалившись к стене и при этом продолжая держать свободную руку Шевелева. Сейчас бы уложить его на имевшийся в палате диван, но Серёжа не в том состоянии, чтобы его переместить, да и шрам может разойтись…              Ладно. ТёмТёмыч придёт — может, сможет оттянуть Артёма к дивану, он всё же совсем рядом с кроватью. Или же они его вместе разбудят. А пока, как мысленно рассудил Шевелев, пусть поспит. Когда Серёжа и Алиса выпишутся из больницы и приедут в Москву, всей их дружной семье будет явно не до сна.              Но, учитывая столь нервные события последних дней и удивительное явление на свет Алисы — для них эти бессонные ночи станут огромным счастьем. Ведь это будет значить самое главное: их Алиса жива, выкарабкалась и живёт свою счастливую классную жизнь.              А Серёжа, Артём и ТёмТёмыч сделают для её счастья всё самое возможное и невозможное.