ТёмТёмыч и его семья

      На протяжении вот уже десяти минут под окнами их дома разливалась красивая нежная гитарная мелодия. Романтичные напевы с благодарными словами любви заполонили двор, и удивительно даже, что никто из соседей за всё это время так и не возмутился неожиданному нежному ночному концерту. Видимо, трепетные «я под покровом ночи бегу к тебе» и «я бы стал твоей кожей, чтобы быть близко к сердцу, а зимой был бы солнцем, чтобы тебе было, где отогреться» слишком удивили жителей. Или же все настолько отвыкли от романтичных поздравлений под окнами любимых, что сами решили насладиться чьим-то проявлением чувств и ненадолго окунуться в такую сказку?.. Что ж, их можно понять: тот же Гаус был более чем впечатлён, что Ваня Шастун распевал такие удивительно-ласковые строчки именно для их сына.       Осторожными тихими шагами Артём зашёл на балкон, где стоял их ТёмТёмыч и со счастливой улыбкой слушал такое вдохновлённое поздравление с днём рождения, облачённое в музыкальные строчки написанных младшим Шастуном песен. Парень так был увлечён происходящим внизу, что даже не обратил внимания на зашедшего к нему отца. А Артём лишь осторожно подошёл к нему и любовался без меры довольным подростком.       Шестнадцать лет… С ума сойти.       Шестнадцать лет назад Гаус явил на свет маленького краснющего, но милого младенца, а сейчас он уже вырос в крепкого высокого парня, так сильно похожего на своих отцов. А также любящего драники, игры, Ваню Шастуна и снимать смешные тиктоки про языки, семена и родителей. Артём смотрел на восхищённого песнями сына и любовался: он у них уже такой взрослый! А казалось, совсем недавно их Тёма был маленьким и стремился облизывать фонари, собирать все палки на улице, восхищаться воробьями и прыгать в сугробы… Впрочем, он и в свои шестнадцать мог начудить и беззлобно пошалить: ведь характер и манеры поведения частично он перенял именно от Гауса, любящего эксперименты и влезть в какую-нибудь историю. А они с Серёжей потом и вытаскивали его от всего подряд, и это хорошо ещё, что приключения их сына были относительно безопасными…       — Ваня, ты лучший, — с нежностью в голосе прошептал ТёмТёмыч, выглядывая в окно. — Просто лучший…       — Иди и лично ему это скажи, — улыбнулся Артём, из-за чего Тёма неожиданно дёрнулся: действительно, кажется, не заметил присутствия отца. — Он тут, бедный, давно распевается.       — Мне Пашка написала, чтобы я не уходил с балкона, пока Ваня всё не исполнит, — хихикнул ТёмТёмыч и снова впился взглядом в младшего Шастуна. — Видимо, чтобы Ваня все придуманные песни спел. А я думал, в чём дело, почему Пашка так рьяно пыталась не дать мне спать сегодня… Блин, пап! Это так здорово! Ваня классный!       Глаза ТёмТёмыча так светились счастьем — ярче любых звёзд, ярче самого солнца — что стало очевидно: с главным подарком и поздравлением Ваня более чем угадал. Как, однако, просто удивить их сына!.. Хотя, когда Серёжа устраивал что-то подобное и пел своему мужу, Артём тоже радовался без меры.       Мужчина встал рядом с сыном и снова прислушался к распевам Вани и очередным мягким «уверенно с тобою я теряю тормоза». Что ж, учитывая, что время за полночь — всё очень в точку.       Какие же у них всё-таки соседи спокойные оказались.       — А ведь твой отец меня тоже так кадрил, — вдруг заметил Артём и приобнял сына одной рукой. — Очень похоже.       ТёмТёмыч счастливо хихикнул и повернул голову к нему.       — О, да? И как?       — Ну, в смысле, как? Результат всего этого сейчас стоит такой красивый на балконе и греет уши, — усмехнулся Гаус и потрепал сына по волосам. — Ещё раз с днём рождения! А то мы только тебя успели поздравить — как твой Шастун примчал.       — Спасибо, пап, — улыбнулся Тёма и прильнул к отцу. — Потом расскажешь, как именно он тебя кадрил?       — Всенепременно, — согласился Артём и поцеловал сына в макушку. — Ладно, мешать не буду, наслаждайся дальше.       Сын что-то угукнул и снова активно включился в прослушивание очередных песен Вани. Вышедший с балкона Артём довольно хмыкнул: как же они с сыном оказались похожи! Он ведь тоже очень любил песни своего любимого человека — уже больше шестнадцати лет как мужа.       — Ну что там? Наш Тёмка окончательно расписался в том, что влюбился в Шастуна? — усмехнулся Шевелев, встретив его в гостиной. — Это кошмар. Соседи будут в ужасе.       — Да ладно тебе, Ваня поёт очень даже хорошо, а соседи ещё не атаковали нашу дверь, — усмехнулся Артём и подошёл к Серёже. — Я думаю, скоро эти песенные поздравления закончатся. Давай простим их, сами в таком возрасте были, молодо-зелено, их можно понять.       Шевелев тяжело вздохнул.       — Если наш сын сосватается с Шастуном — я ухожу в монастырь. Я этого не выдержу. А если у наших внуков будут огромные уши?       От неожиданности сказанного Артём аж прыснул со смеху.       — Серьёзно? Тебя волнуют именно гипотетические внуки и их уши? Но даже если будут таковыми, то ты любить внуков не будешь?       — Меня волнует, что нашей роднёй могут стать Шастун и Попов, — Серёжа поджал губы. — Я не спорю, Ваня неплохой, и я надеюсь, что всё хорошее в нём именно потому, что его по большей части воспитывали не только Шастун с Поповым, но и мы и Лёха с Горохом. Да и Макс с Олесей немного.       — Ой, Серёжка, да не волнуйся так, — Гаус притянул не особо сопротивлявшегося Шевелева к себе в объятия. — Ваня очень даже хороший мальчик, и с Шастом ты в прекрасных отношениях. Да и с Арсением тоже, не начинай мне тут. А вообще, наш Тёма с Ваней счастлив, и это самое главное.       Молчание Серёжи дало понять: он согласен с Гаусом, просто признавать это из вредности природной очень не хотел, так что Артём просто внаглую воспользовался возможностью и, прижав Серёжу к себе вплотную, с нежностью поцеловал. Как и всегда, Шевелев согласно поддался и расслабился, уложил руки к нему на талию и прильнул в ответ. Ласковые мурашки тут же побежали по телу, и Артём довольно муркнул что-то в поцелуй, углубляя его.       — Ванька вообще самый лучший! — вдруг резко раздался звонкий голос их сына, и мужчины мигом отскочили друг от друга, словно их застали за чем-то очень-очень запретным.       В ответ на эту картину Тёма лишь с недоумением изогнул бровь и сложил руки на груди.              — Эм… Папы, я в курсе, что вы в браке и друг друга любите, целуйтесь себе на радость, мне же спокойнее. Буду уверен, что вы разводиться не собираетесь, несмотря на постоянные угрозы папы Серёжи, — фыркнул ТёмТёмыч. — Короче, я погулять сгоняю!              Шевелев тут же состроил недовольное лицо.              — Тебе шестнадцать, а не восемнадцать, разрешение нужно спрашивать! — но после вспыхнувшего взгляда их сына всё же миролюбиво улыбнулся и добавил: — Да ладно-ладно, не такой уж я и злодей! Гуляй, но только осторожнее. И без алкоголя!              Расслабившийся после разрешения Тёма рассмеялся.              — Па, вот пока ты не сказал — я и не планировал. А теперь в отместку тебе попрошу Пашку купить пива.              — В этот раз я не буду помогать тебе справляться с похмельем, и не надейся! — заявил Серёжа с недовольным видом. — Спасибо, прошлого дня рождения Павлы хватило.              — Ой, да ладно, будешь помогать, ты не сможешь оставить любимого и единственного сына мучиться, — заметил Тёма и, подскочив к нему, обнял. — Всё, я побежал, и спасибо за подарок ещё раз! Велосипед охеренный!              — Его в основном папа Артём выбирал, я уже на месте оценивал, — усмехнулся Серёжа, даря сыну ласку в ответ. — Главное, чтоб ты с него не навернулся.              — Да уж, ладно, решим, что это самое главное в горном велике, — хихикнул ТёмТёмыч и потом обнял папу Артёма. — Спасибо вам, я побежал к Ваньке! Я до сегодняшнего дня и не думал, что парень-гитарист и исполнитель — это так здорово! Он песни написал! Сам! Про меня! Я на всю жизнь это запомню!              — Молодец Ваня, правильный подарок придумал для тебя, как знал, что ты оценишь, — улыбнулся Гаус. — Я согласен, парень-гитарист — это так романтично… А знаешь, ведь и мне когда-то песни посвящали…              С хитрой улыбкой он бросил взгляд в смущённого красного Серёжу, на что в секунду заметивший это Тёмыч хихикнул.              — Точно, бать! У тебя же есть свой парень-гитарист! — и хлопнул легонько Шевелева по спине. — Мне папа Артём намекнул, что ты его кадрил таким образом.              Теперь уже Серёжа стрельнул нарочито недовольным взглядом в сторону Гауса. Ага, Артём бы так и поверил, что Шевелеву что-то не нравилось, да только он прекрасно знал своего мужа и понимал: тот на самом деле просто внутренне скрывает свой восторг от этих воспоминаний.              А было на самом деле чудесно: они тогда впервые по просьбе Артёма отправились в поход в один из минских лесов и остались ночевать в глубине соснового бора. Приготовленная на костре гречневая каша с тушёнкой, заваренный на собранных днём в поле травах чай, тепло огня и ласковый, окутывающий своим звучанием голос Серёжи и его песни под взятую гитару — всё это стало одним из самых трепетных и приятных воспоминаний для Артёма, от которого до сих пор бегали приятные мурашки по коже. Никогда ранее песни на белорусском языке не звучали для него настолько прекрасно. А Артём тогда лишь улыбался, глядя на Серёжу, распевающего придуманную на ходу нежную песню, и чувствовал себя без меры счастливым. До самой глубокой ночи они сидели вдвоём, наслаждались пением птиц, шумом леса, гитарными переборами, а позже — и друг другом в тиши скрывавшей их плотной палатке.              Пусть Серёжа потом жаловался на агрессивных комаров и ноющую от неудобства спину, на самом деле Артём хорошо знал: для его мужа тот самый поход тоже стал одним из самых чудесных моментов их совместной жизни.              — Эх, да, какие же времена были… — мечтательно произнёс Артём и приобнял Серёжу за талию. — Где наши молодые годы, романтика… Песни…              — Это нечестно вообще, такие приёмы использовать! — буркнул Шевелев и нахмурился. — И вообще, вот чего ты начинаешь?              Гаус уже окончательно провалился в свои воспоминания, довольно улыбался во весь рот и мягко пальцами гладил Серёжу по боку. ТёмТёмыч же собирался на улицу, но с явным интересом вслушивался в родительские разговоры.              — А что я начинаю? Это ты тогда начал. Взял гитару с собой. Я на тебя в свете костра, тебя, напевающего про любовь, тогда так залип… Ты и так очень красивый был и есть, а в тот момент меня вообще закоротило от тебя и твоего исполнения. Хотелось просто забрать себе и утащить в палатку, чтобы никто больше не смел на тебя претендовать.              От таких рассказов лицо Серёжи, несмотря на остающееся смущение, озарила широкая улыбка, а глаза тут же словно застелило мечтательной поволокой: тоже, видимо, вспомнил тот очаровательный поход.              — Так ты тогда так и сделал! Утащил, блин, так лихо, что про гитару чуть было не забыли. А если б её украл кто?              — Кто? Медведь?              — Там водились медведи?! И ты меня туда повёл?!              Их споры прервались задорным смехом ТёмТёмыча — уже стоявшего у входной двери, но слушавшего беседу. Рассказы отцов его слишком сильно заинтересовали, так что он в очередной раз, как говорил частенько Артём, специально «грел уши».              — Как же это похоже на папу Артёма! — смеялся Тёмыч. — Но главное, что в итоге гитара осталась в целости и сохранности, медведь не напал, а вы поздравили меня с шестнадцатилетием. Буду нескоро, наверное, уже утром. К празднованию до вечера выспаться успею, если что!              — Тёма, свитер хоть возьми! Хоть и лето, а ночи холодные! — сразу вставил Серёжа.              — Меня Ванина любовь согреет! — хихикнул Тёмыч и открыл дверь. — Всё, пока, буду позже, ключи взял. Люблю вас!       — И мы тебя тоже очень любим! — ответил Артём, и сын выскочил в подъезд и захлопнул дверь.              Серёжа нервно потёр лицо.       — Наш сын такой взрослый уже… А ведь совсем недавно его к тебе на грудь положили, такого красного и сморщенного… Офигеть. Я в шоке до сих пор.       — Красного, сморщенного, но очень красивого, — улыбнулся Гаус и прильнул к Серёже с объятиями. — И вырос он в настоящего красавца. Так на тебя похож, умница наш.       Шевелев фыркнул, впрочем, спокойно обнимая его в ответ.       — Только нос у него всё равно в тебя. Но мне нравится, на самом деле. Тёмка у нас очень красивый умный мальчик. До сих пор удивляюсь, как мы его такого хорошего вырастили и воспитали. Мы ж вообще-то ебланы с тобой.       Громкий задорный хохот Гауса разлился по комнате.       — Видимо, мироздание решило, что хоть кто-то в нашей семье должен быть адекватным и подарило нам чудесного сына. Хотя… чего это мироздание? Я его сам родил. Но с твоей поддержкой, конечно же.       — Хотя иногда я в его адекватности сомневаюсь. Потому что он встречается с Шастуном. Не имею ничего против Вани, но… он же, блять, Шастун! — наигранно взвыл Шевелев. — Это ужас!       — Опять двадцать пять! — Артём хихикнул и быстро поцеловал Серёжу в губы. — Не ворчи, они подходят друг другу. И песни Ваня красивые поёт, прямо как ты в том лесу… История повторяется!       — Ой, опять начал! — Серёжа наигранно закатил глаза. — Ладно-ладно, не вой, так уж и быть, будет и тебе красивая песня.

***

      Домой Тёмыч вернулся уже после шести часов утра — улыбающийся, довольный, зацелованный и абсолютно счастливый.       Ночная прогулка прошла для Тёмы очень вдохновляюще, Ваня и их общие друзья помогли отменно встретить его шестнадцатилетие. Младший Шастун забронировал поездку на ночном теплоходе по Москве-реке, что стало максимальной неожиданностью для Тёмы, когда те на самокатах добрались до причала. Ватага ребят, куда также добавились Павла, Лёша и Серёжа Горох-Сапрыкины, Венера, Лиза, даже Савина с Тео и Демидом и куча других знакомых, несколько часов любовалась красотами ночной Москвы, танцевала под зажигательные, а местами и нежные мелодии, обсуждала Тёмыча во всей его красе и вспоминала все его каламбуры, шутеечки и смешные истории и таки заточила по бутылочке сидра. Правда, Венере алкоголя не досталось. Чересчур заботливый ТёмТёмыч ввиду её слишком юного возраста не разрешил, хоть и подозревал из-за её активной весёлости, что кто-то из друзей подругу всё же угостил. Также такой же дружной группой они после весёлой танцевальной ночи проводили Тёму до дома и отправились по своим квартирам: им ещё предстояло выспаться до вечера, ведь родители подготовили для сына ещё одно празднование — для всех друзей, как и просил сам Тёмыч.       Парень открыл своим ключом дверь и намеревался тихонько добраться до комнаты, дабы не будить родителей, однако квартира неожиданно встретила его робким гитарным проигрышем аккурат в родительской комнате. Удивлённый услышанным Тёма быстренько разулся и на носочках, стараясь не шуметь и почти даже не дыша, подобрался к приоткрытой двери отцовской спальни.       На кровати сидел папа Серёжа, уже переодетый в домашние штаны и футболку, перебирал пальцами струны, и те издавали нежную, романтичную мелодию в духе баллады. Под неё раздавалось ласковое, окутывающее мурчание папы Серёжи и какие-то слова, которые Тёма сначала не сразу разобрал. Лишь заслушавшись, он понял, что нежные напевы про голубые небесные глаза и тёплые объятия были вообще-то на белорусском. Неожиданный выбор языка песни немного удивил, но больше всего его очаровало какое-то волнительное, робкое, но при этом ласковое исполнение неизвестной ранее песни — судя по всему, именно о любви.       Парень тихонько переметнулся в сторону и осторожно встал у стенки, не желая по какой-то странной причине быть замеченным — словно опасался нарушить волшебство момента. Из новой точки у него открылся лучший обзор и слышимость, однако теперь ему пришлось практически не шевелиться, дабы его ненароком не увидели оба родителя.       Теперь он видел и папу Артёма, сидящего на другом краю кровати почти что по-турецки, и почти неотрывно смотрящего на папу Серёжу. Свет настенной лампы не слишком сильно озарял их комнату, однако и его хватало для того, чтобы Тёма заметил, каким именно взглядом папа Артём одаривал папу Серёжу. Ироничный папа Серёжа наверняка бы сказал, что папа Артём стал похож на «кота, наевшегося сметаны», и пошутил бы, что так и есть, ведь он — минский кот и любил молочку. Но ведь истина этого мягкого, такого тёплого и щемяще-нежного взгляда была совсем в другом.       Это был взгляд, который не сыграть в фильмах, не увидеть ни в одной театральной постановке. Потому что ни одна актёрская игра мира не отобразила бы столь полно и щемяще-пронзительно настоящую, глубокую, истинную любовь. Ту, которую не всегда видно в каждодневной суете дней, но её всегда можно приметить в робких секундных деталях. В таких, как приготовленные на завтрак горячие бутерброды для вечного голодного папы Серёжи — а ведь папа Артём терпеть не может готовить даже что-то простое. В поставленных на просушку кроссовках папы Артёма — ведь он постоянно об этом забывал. В задёрнутых шторах в комнате и подготовленных на тумбочке таблетках от мигрени и воде, в принесённом в комнату замотавшемуся папе Серёже чае с мятой, в купленном кефире и заказанной в особо загруженные дни любимую пиццу… В каждом таком мгновении — вроде как незаметном — можно было увидеть не просто заботу, а самую настоящую любовь.       И сейчас, глядя на чуть прикрытые, ласковые, такие влюблённые даже спустя столько лет вместе глаза папы Артёма, его мягкую улыбку и вслушиваясь в романтичную нежную балладу папы Серёжи, ТёмТёмыч впервые настолько ярко осознавал, как сильно его родители любили друг друга.              «Я на тебя в свете костра, тебя, напевающего про любовь, тогда так залип…».              Получается, именно об этом и говорил папа Артём в их беседе несколько часов назад? Судя по его неотрывному, вдохновлённому и явно очарованному взгляду, направленному в сторону папы Серёжи — так оно и было. Казалось, папа Артём — такой влюблённый, того и гляди, глаза в сердечки превратятся — и сам реально почти не дышал, вслушиваясь в переливистую мелодию и окутывающий нежный голос папы Серёжи.              — Хватит с тебя на сегодня, я и так уже немного охрип, — закончив песню, Шевелев усмехнулся и откашлялся. — Я тебе полчаса уже пою.              — Зато песня очень красивая, — с такой неприкрытой нежностью в голосе произнёс Артём, что у ТёмТёмыча от восторга защемило в сердце.              Сколько тепла прозвучало в одной простой фразе, в одном влюблённом бархатистом голосе!..              — Да для тебя всё, что я пою, красиво, — фыркнул папа Серёжа, но всё же улыбнулся и…              Господи.              Ровно такой же умилительно-щемящий, очарованный, влюблённый взгляд с трепетной поволокой папа Серёжа бросил на папу Артёма, и Тёму окончательно расплющило от восхищения происходившим. То ли это сидр так на него действовал и заставлял внутренне слишком уж сильно пищать от осторожных и мимолётных проявлений родительской любви друг к другу, то ли волшебство момента и таинственное наблюдение так поразили своей неожиданностью и открытостью нежных взглядов, что сердце ласково и восторженно плавило от тепла понимания: шестнадцать лет назад их такая огромная и такая сильная любовь воплотилась в одном конкретном человеке.              В нём самом.              В самом ТёмТёмыче.       — Я не виноват, что у тебя очень красивые песни и голос, — вдруг парировал Гаус, невольно вынуждая Тёму отвлечься от своих прекрасных удивительных открытий, и приобнял мужа, который в этот момент якобы недовольно что-то цокнул.        ТёмТёмыч же с трудом удержался от смешка, ибо прекрасно знал: на самом деле за наигранным ворчанием его папа Серёжа часто скрывал смущение и благодарность. А уж папа Артём считывал это за секунды.              — Но вообще, спасибо, — в голосе папы Серёжи Тёма чётко различил улыбку. — Может, выпустить это в формате трека? Как думаешь?              — По твоему пожеланию, — Артём пожал плечами и положил голову Шевелеву на плечо. — Я мог бы побыть эгоистом и поворчать, что эта песня исключительно для меня, но я не против, чтобы о ней узнали и другие люди. К тому же, я знаю, насколько это для тебя важно. И если ты хочешь — то почему бы и не выпустить?              Очередное восхищение родителями затопило сердце стоявшего за стенкой Тёмы. Он хорошо знал, какую особенную часть жизни для папы Серёжи занимало увлечение музыкой, но ему раньше часто казалось, что папа Артём относился к этому по большей части с каким-то нейтралитетом. Но нет, в сегодняшних его словах явно звучало не просто принятие, но и поддержка, а это дорогого стоило.              Стать случайным свидетелем очередных доказательств любви — лучшее, чем могла завершиться ночная часть его дня рождения. К тому же, судя по рассвету, он шестнадцать лет назад к этому времени уже как раз родился…              — Тёмыч, ты долго там ещё будешь играть не очень удачного шпиона? — от размышлений его отвлёк громкий голос папы Артёма.              — Чего? — папа Серёжа резко дёрнулся и, посмотрев в сторону двери, приметил чуть вышедшего из своего «тайника» Тёму. — И давно ты там стоишь?              Вот блин. Спалили так спалили, а он старался…              А с другой стороны, чего ему скрывать? Вот ещё, он в этой квартире тоже прописан, уже как два месяца они в своё жильё переехали.              — Песню немного подслушал, — признался Тёмыч и выглянул из укрытия, заходя в комнату. — Красивая песня, пап. Настолько красивая, что ты папу Артёма сделал сырком. Посмотри, весь растёкся, как моцарелла!              Артём тут же расхохотался в голос.              — Зато я вкусный!              — Ага, и наш сын тебя сожрёт, потому что ты, видите ли, его любимый вид сыра, — усмехнулся Серёжа и повернулся к Тёме. — Ну что, как отметили-то? Прогулка водная удалась?              — Да вообще огонь! Ваня меня удивил, придумал же!.. — начал было Тёмыч, но вдруг осёкся.              Он же ничего про водную прогулку ещё не успел сказать, откуда…              — Так вы всё знали! — присвистнул Тёма и заскочил на кровать к родителям. — Про то, что Ваня ночную прогулку по Москва-реке организует?              Родители хитро переглянулись, и Тёма чуть было не вспылил шутливо: вот жуки, сидели и молчали! Небось и про музыкальный подарок тоже были в курсе!              — Ну а что? Ваня нас целый месяц упрашивал тебя отпустить, вот и пришлось, — Серёжа поджал губы. — Он был слишком упёртым. Весь в Попова. Правда, я не думал, что он ещё и концерт устроит. Это было сюрпризом.              — Да эй! Погоди! В смысле он «нас» упрашивал? — Артём засмеялся и легонько ткнул пальцем Серёжу в бок. — Я сразу был согласен, это ты ворчал. И не месяц вообще-то, ты всего-то через неделю сдался ради счастья Тёмушки.              После ошарашенного взгляда папы Серёжи, ясно говорящего: «Ты нахрена меня сдал?» ТёмТёмыч захохотал. У него чудесные родители, хоть и чудилы те ещё. Но он их за это и любил.              — Вот именно! Ты мне угрожал вообще-то! — возмутился Шевелев и повернулся к сыну. — Он сказал, что выкрадет мою гитару и сделает всё возможное, чтобы я остался без круассанов! Моих любимых! Твой отец — изверг!              — Да вообще, папа Артём — самый главный злодей, — захихикал ТёмТёмыч и нарочно переполз на кровать сзади родителей и встал на колени, крепко обнимая их обоих со спины. — И вообще мы семья злодеев. Один гитары таскает, другой вредничает и не пускает меня к моему парню плыть по реке. А я так вообще ужасен, весь сыр сожрал. Так что пиццу готовить не с чем. Пап, закажи с утра, ага?              — Господи, какой кошмар, я вырастил мышь! — заявил Шевелев и усмехнулся. — Артём, а ты вообще её родил.              — Ой, да не жрут мыши сыр, — Гаус зевнул. — Так что я родил либо собаку, либо лисицу… Короче, у Макса надо узнать, он лучше разбирается, кто там сыр ест, — мужчина приподнял голову и посмотрел на сына. — Ты кем хочешь быть?              — Самим собой можно? — предложил Тёма с молящим взглядом.              — Нужно, — усмехнулся Серёжа и, протянув руку, осторожно потрепал сына по волосам. — Ещё раз с днём рождения, и давай ложись уже, а то потом не добудимся тебя. Ты ж как сурок спишь, весь в отца. Так что оба по кроватям!              — Сейчас пойдём, но сначала пусть нам сын расскажет, как они отдохнули! — по вдохновлённому взгляду Артёма сразу было понятно: ему жуть как интересно узнать. — Давай, Тёмка! Валяй!              ТёмТёмыч довольно заулыбался, снова попадая в воспоминания уютного дружеского тёплого вечера (точнее, даже ночи) с родной компанией и любимым человеком, с играми, танцами и поцелуями…              …о которых родителям, впрочем, знать необязательно.              — Да всё прекрасно! — восхитился ТёмТёмыч и отпустил родителей из объятий, усаживаясь поудобнее. — Сначала эти балбесы затащили меня на самокат, и всё бы ничего, да только Ваня залез вместе со мной и в итоге мы раз пять по дороге к месту чуть было не навернулись…       …Когда Тёма уже укладывался в кровать после рассказа и обсуждений прогулки на теплоходе, в голове вдруг промелькнула мысль. Мимолётное, лёгкое воспоминание о прошедшем мини-празднике. Буквально секундное, но оно так неожиданно поразило сердце, что то, казалось, выпрыгнуло бы сразу же из груди от восторга, будь у него такая возможность. Неожиданно захотелось заверещать от радости, побежать делиться с родителями, писать Пашке, Венере, всем-всем-всем. Вдохновлённым трепетом в душе разливалась неожиданно открывшаяся ему правда.       Ведь сегодня после того, как Тёма выскочил на улицу к закончившему играть песни Ване, тот глядел на него точно так же, как и его родители после исполнения песни папой Серёжей смотрели друг на друга.       И это, как оказалось, взгляд самой настоящей истинной любви.