ТёмТёмыч и его семья

      У каждого человека имелись свои привычки, и это нормально. У Артёма Гауса — в том числе, и на самом деле, среди них было мало прямо слишком уж непримиримых, но одна всё-таки доводила Серёжу до белого каления. И эта привычка — прикасаться к нему в любой момент.       Не особенно тактильный с остальными людьми, к Серёже Артём тянулся почти постоянно, причём ему было абсолютно плевать, где они находились: Гаус в любом случае находил возможность прильнуть к его плечу или положить руку ему на коленку. Бесцеремонному марьиногорковскому донжуану словно мёдом было намазано, ибо то и дело он норовил подлезть, прижаться, а то и вовсе улечься всем телом и довольно мурчать. И ладно ещё, если это происходило в стенах их офиса и пока они одни (впрочем, если Артём укладывался головой слишком близко к паху монтирующего рекламу Шевелева и ещё и терся внаглую, ни о какой работе больше и речи идти не могло). Дошло до того, что однажды на повадки Гауса возмущаться пришлось непосредственно в кадре на съёмках «Меломана». Артём по привычке положил руку ему на коленку, и даже до самого Шевелева, включённого в беседу на шоу, не сразу дошла неуместность происходящего. Пришлось этот неловкий момент обыграть в стиле возмущения и силком убрать его ладонь — хотя на самом деле это последнее, чего он желал.              Казалось бы, в желании касаться нет ничего особенного, да и в рамках импровизации они порой и друг на друга запрыгивали и чего только не вытворяли в принципе (чего стоил раздетый Горох в «Импровизации. Команды), но вообще по жизни Серёжа не был очень-то тактильным человеком… Во всяком случае, так он думал. До знакомства, но если быть точнее — до отношений с Артёмом.              К нему хотелось прикасаться, его хотелось чувствовать чуть ли не постоянно. Ощущать под руками колючую щетину, наслаждаться теплом его кожи, проводить руками по чуть впалому животу, впускать свои цепкие пальцы, дабы разворошить с таким упорством сделанный «ананас» на голове, на что Артём неминуемо шутя бесился, но всегда позволял, ибо сам явно кайфовал от такого «массажа» головы и укладывался на не менее довольного Серёжу.       Однако сам первым ластиться Шевелев не начинал никогда: не в его это было привычках. Это казалось каким-то моветоном, чем-то неправильным, да и в принципе Серёжа чувствовал себя неловко, если вдруг в голову приходило желание прильнуть к Артёму. Иррациональный страх, что его прикосновения бессмысленные и излишние, довлел над ним и не давал раскрыться. Спасибо импровизации, при которой Серёжа мог отпустить себя полностью и дать волю всем своим желаниям (за исключением зацеловать своего буянистого любителя приключений, но здесь бы он при возможности тоже всё на сцене обыграл).              В глубине души Шевелев искренне благодарил Гауса, которому, казалось, на его теле словно мёдом намазано — настолько часто Артём предпочитал к нему лезть. Дома, в стенах их съёмной квартиры Серёжа то и дело внаглую пользовался не менее жаждущим внимания Гаусом, и на каждую его попытку подарить ласку отвечал с удовольствием. Наслаждаться стоявшим за спиной Артёмом, пока сам Шевелев готовил драники, обнимать Гауса, что лёг на него при просмотре очередного фильма, да даже просто сидеть плечом к плечу — прекрасные краткие моменты, каждое из которых хотелось записать на подкорку. Однако все они оставались только лишь в стенах дома, и каждое из них хотелось с трепетом прокручивать в голове снова и снова.              Но за какой-то месяц всё в их отношениях изменилось.              Не сразу Серёжа обратил внимание, что прикосновений от Артёма стало гораздо меньше. Лишь позже как-то случайно заметил, что заглядывавший на кухню Гаус изменил своей привычке и больше не гладил его по спине и не обнимал, прижимая к себе, а просто молча наливал чайник и садился за стол. Так повторялось несколько раз, из-за такого поведения Артёма стало как-то не по себе, и Серёжа даже в какой-то момент почувствовал себя брошенным, оставленным без внимания, но мигом откинул эту мысль из головы. Однако, видимо, зря.              Позже прикосновений стало ещё меньше, а за одну неделю так вообще лишь несколько случайных при выходе из лифта, парочку на работе и один раз, когда лежащий рядом Артём аккуратно и мягко поглаживал его живот и спросил, не хочет ли Серёжа секса. А он, как назло, тогда в своих мыслях так был занят планировкой сцены, что просто сам откинул руку Гауса в сторону и ничего в ответ не сказал. Да и тот промолчал и больше к этой теме ни разу не возвращался, наутро сделав вид, что всё как обычно.              Шевелеву следовало бы призадуматься, когда любящий раньше лезть к нему перед сном и обхватывающий своими загребущими руками Артём стал просто укладываться на кровать рядом и желать спокойной ночи. Лишённый привычной нужной ласки и из-за этого ещё больше ворчащий на всех Серёжа не мог найти себе места, но пытался разыскать рациональное объяснение поведению Артёма. Сначала Шевелев обыденно решил, что его парень просто уставал на работе (что, в принципе, всегда было правдой), позже спихнул всё на мигрень. Какое-то время искренне верил, что чего-то не замечал или где-то ему показалось, но позже мимолётные сторонние наблюдения осели в сердце пугающим холодом: Артём перестал к нему прикасаться. Совсем.              Такие разительные перемены в поведении обычно тактильного по отношению к нему Артёма означали лишь одно: Серёжа перестал его интересовать. Гаусу стало скучно. Гаус его разлюбил. Дикая мысль так сходу легла на всё происходящее, что сердце вмиг сковало болью от ужаса, что-то внутри неистово затряслось, и лишь только чудом Серёжа смог сдержать обычный вид, в то время как внутри него хаосом разрывалась буря страха.       Артём его разлюбил. Артём его разлюбил.       И остаётся лишь… почему? Зачем Гаус по-прежнему с ним рядом? По привычке? Может, и отчасти… Ради секса? Да Шевелев и в этом ему, блять, отказал. Чего именно Артёму не хватало в их отношениях, что Серёжа мог бы ещё… исправить? Он бы хотел. Искренне хотел, ведь пока Гаус всё ещё рядом, значит, есть хоть какой-то шанс на возобновление нормальных отношений.       Дальнейшие наблюдения за Артёмом заставили Серёжу укрепиться в своих подозрениях, из-за чего раненая душа рвалась на части. Не стало ни похлопываний по плечу или по коленке во время смешков или обсуждения чего-либо в офисе, ни поползновений к бёдрам, ни уложенной на них головы, ни объятий на кухне. Даже перед сном Артём действительно совсем перестал лезть на Серёжу и даже ладонью не касался, что окончательно разбило Шевелева на части. А ведь раньше Артём обожал спать на нём, укладывая свою голову на его грудь... И Шевелев в ответ обнимал его и спокойно давал использовать себя как подушку, лишь иногда ворча на тяжесть умной головы Гауса… А теперь Артём словно вовсе забыл о нём, даже будучи совсем рядом, что заставляло Серёжу внутренне выть брошенным волком. Дошло до того, что какой-то ночью Серёжа сам внаглую начал подкатываться к Гаусу и прижимался всем телом к нему в надежде дополучить потерянную и такую желанную ласку.       В какой-то момент Шевелев так загнался и отчаялся, что пошёл на серьёзный риск и стал зажимать Гауса даже в стенах офиса. Быстро, словно боясь скоротечности времени, он нарочно возбуждал Гауса и доводил до исступления своими выходками вроде скорого минета или наглых рук, бесцеремонно оказавшихся в его привычных серых джинсах. А всё потому, что таким образом он хоть как-то мог получить это касание, это чёртово подобие любви. Ведь Артём всегда сдавался, всегда лез следом и соглашался на любой порыв, тем самым наконец-то прикасаясь к нему, проходясь тонкими пальцами по его коже и требовательно притягивал к себе, и следом целовал в подставленную для ласк Серёжину шею.       Им явно стоило поговорить, но Серёжа не был силён в серьёзных беседах. На самом деле единственный выход, который ему казался правильным — это оставить Артёма первым, пока тот сам не завёл разговор об этом и не разбил его сердце на тысячу осколков. Но Серёже было страшно, он так не хотел терять хотя бы эту иллюзию отношений и тепла, сексуальные касания при запертой двери их офиса, их тихие ночи дома - хотя бы рядом с Артёмом… Он так не хотел терять эти крохи любви, что тянул до последнего.       Однако через две недели случилось то, что перевернуло мысли Серёжи на сто восемьдесят чёртовых градусов.       Уже вечером они сидели в офисе и обсуждали предстоящий пул «Громкого вопроса». Шевелев в это время распределял вопросы по категориям, а сидящий рядом Артём со всем упорством защищал перед Андреевым свой вопрос про осетровых рыб (специально небось придумал из мести Арсению). И всё бы ничего, но в какой-то момент боковым зрением Серёжа заметил, как Артём собрался было положить руку к нему на колено (прямо как в «Меломане», Господи!), но вдруг бросил в его сторону чуть испуганный взгляд и резко убрал ладонь к себе.              Выстроенная в голове Шевелева система в одну секунду сломалась.              Какого… что, блять?              Мысли Серёжи мигом взбесились и начали метаться по закоулкам его мозга, и он даже не сразу смог остановить рой диких совпадений и несовпадений в своей голове. Поведение Гауса оказалось столь необычным и таким непривычным, что все логические цепочки и прошлые выводы требовали детальнейшего пересмотра, потому что всё, блять, было не так.              Совсем не так.              — Я щас, — буркнул себе под нос Шевелев, откинул карточки на стол и буквально выбежал из кабинета куда-то в глубь офиса и чуть было не сшиб Диму Орлова. Тот его, кажется, даже о чём-то спросил, но было сейчас вовсе не до него.              Артём хотел прикоснуться.              И уже почти сделал это.              Но почему вдруг в один момент всё изменилось? Почему он настолько резко отдёрнул руку? И самое главное: почему его взгляд был несколько испуганным? Словно он сделал что-то… запретное?              Внутренняя тревога попыталась взбеситься и внедрить мысль в духе «ты Артёму противен», но рациональная часть мозга мигом отбросила это предположение в сторону. Именно потому, что взгляд Гауса не был презренным ни капли. Нет, таким же тёплым, как и раньше (что, кстати, успокоило), но при этом на миг испуганным.              Чего Артём так испугался в Серёже? Не в этом ли скрывался ответ на вопрос, почему прикосновений стало так мало?              — Серый? Ты в порядке? — виновник его мыслей возник словно из ниоткуда и встал перед ним.              Во взгляде Гауса — никакого недовольства, ненависти, презрения. Только лишь некоторая обеспокоенность. Даже не так — нежность и обеспокоенность. И всё.              Нежность есть, а значит… всё же любит?..              — Нам надо поговорить, — слова вылетели прежде, чем Шевелев, казалось, успел о них подумать.              Блять. Обычно это Артём у них любитель обсудить все серьёзные вопросы, а Серёга прятался до последнего. А теперь что?              Тревога на секунду мелькнула во взгляде парня, но тот согласно кивнул и внимательно посмотрел на Шевелева.              — Что случилось?              Серёжа огляделся: вокруг не было никого, но всё же серьёзные вопросы он бы предпочёл обсудить в более безопасном месте, а не коридоре их офиса.              — Переговорная свободна?              Гаус пожал плечами.              — Да вроде. Но Андрей, если что, ушёл ненадолго, так что наш кабинет где-то на полчаса свободен.              Отличный вариант, так даже спокойнее.              Стоило им зайти в их кабинет — Серёжа тут же провернул ключ, запирая их от остальных на всякий случай, а то есть у них в офисе любители залетать без стука.              — Ну и какого хера это сегодня было? — выпалил Шевелев первое, что пришло ему в голову. И естественно, получил в ответ лишь недоумение.              — Ты о чём? — спросил Артём, усаживаясь на диван.              — Я о том, что ты резко от меня руку отдёрнул, словно я, блять, какой-то прокажённый, — заявил Серёжа и поставил руки в боки. — И это ж не в первый раз. Ты за последний месяц вне секса ко мне вообще не лезешь. Я так резко противен стал или что? Какого хера происходит, Гаус? То тебя от меня не отлепить было, а теперь меня словно вообще не существует. Да ты даже о сексе теперь просишь только сообщением «переспим?», — он всплеснул руками. — Что между нами происходит?       Вопросы явно застали Гауса врасплох. Тот с таким шоком и волнением смотрел в сторону Серёжи, что невольно становилось как-то даже неловко за свой всплеск эмоций. Но Шевелев уже устал загоняться и переживать, ему нужна была правда. Какой бы жестокой она ни являлась.       — Так… я думал, что тебе так комфортно, — Артём немного нахмурился. — Разве не так?              От Шевелева вырвался нервный смешок.              — Да, блять! Ты прав, мне охуенно комфортно, что человек, с которым я встречаюсь, меня игнорирует!              — Где я тебя игнорирую?! — возмутился Артём.              — Да? — Серёжа неожиданно подскочил к оторопевшему Гаусу, резко поставил колено меж его ног, а руками облокотился на сидение дивана, так что теперь Артём оказался фактически в ловушке. — То есть, скажешь, что ты не перестал ко мне лезть? Скажешь, что не перестал меня прикасаться? Ты вообще меня в последний раз когда касался сам? А? Вот и вспомни, блять!              Ошарашенно-непонимающий взгляд Гауса удивлял. Не дурак же он, в конце концов, прекрасно всё должен осознать.              — Так… погоди…              — Не погодим!              — Да дай, блять, сказать! — чуть повысил голос Гаус, но тут же стушевался. — Так, всё, стоп, прости за крик, я просто занервничал. Смотри… Я просто заметил, что ты… Ну… Негативно относишься к тактильности вне выступлений. Понятное дело, что на сцене одно, а в жизни другое — я сейчас не об этом. Просто я раньше как-то никогда не обращал внимания, а потом заметил, что постоянно трогаю тебя первым только я. Обнимаю только я. Прикасаюсь в основном только я. Ты вообще очень редко это делаешь. На мои касания ты отвечал, но… Знаешь, я в какой-то момент решил, что навязываюсь. А потом подумал, понаблюдал за тобой в общении с другими людьми и решил, что ты просто такой вот человек. Не особо тактильный. Да, ты не боишься прикосновений, нормально к ним относишься, но тебе они словно особо и не нужны. Да и на то, когда я тебя трогал, ты относился не всегда хорошо и частенько руки вообще убирал. Ну я и решил, что, видимо, у нас просто разный уровень тактильности. Я люблю её только с близкими людьми, а ты… ну, просто нейтрален или тебе её не хочется. Я понял, что порой слишком к тебе лез и доставал и решил прекратить. Думал, мне просто в сексе тактильности хватит и всё. Однако это… оказалось сложно, — он вдруг посмотрел на него каким-то просящим трепетным взглядом, отчего сердце неожиданно сжалось. — Мне тебя не хватает. Я люблю тебя, и прикосновений к тебе… не хватает. Я хочу ещё.              «Я люблю тебя».              «Мне тебя не хватает».              «Я хочу ещё».              Шестерёнки в голове мигом всё расставили на место.              Какой же Гаус долбоёб. Да и он не лучше.              Этот грёбаный месяц они оба страдали по какой-то ерунде?! Ладно он, вечно молчаливый и скрытный до мелочей, но Гаус-то у них вроде самый умный и проработанный!.. Ещё немного — и он реально поверит, что в их коллективе самый адекватный — это Заяц. А ведь так говорили многие.              Заглушаемые ранее эмоции начали вылезать наружу, и Серёжа прямо чувствовал, как что-то грозное начинало вспыхивать в нём, словно костёр, что пытался разгореться из пепла.              «Не срываться, Шевелев, не срываться, ты его любишь, блять, нельзя срываться», — твердил он себе в мыслях.              Ещё немного — и истерика совсем бы накрыла его с головой.              — Ну ты и сука, — процедил Шевелев и наклонился к нему ещё ближе, оставляя между ними лишь тройку сантиметров пространства.              — Это, блять, ещё почему? — Артём явно удивился такой перемене эмоций, но не сдвинулся с места. Да и некуда — Шевелев почти перекрыл ему выход. Нет, конечно, Гаус мог его просто от себя оттолкнуть, но они оба знали: Артём по отношению к Серёже в жизни бы так не поступил.       — Потому, блять, — выпалил он и одним махом изменил своё положение и внаглую уселся на ноги к Гаусу. — Меня просто раздражало, что ты лез ко мне при остальных. Я не хочу, чтобы они видели… всё это.       В светлых глазах мелькнуло понимание.       — Тебе неловко, что кто-то замечает нежности и всё прочее? — вкрадчиво поинтересовался Артём.       Отвратительно. И он должен в этом признаваться?       Но Серёжа всё же кратко кивнул.       — Так наши все и так в курсе, что мы вместе, — Артём пожал плечами. — Но лучше при ком-то тебя не касаться лишний раз, так? И не лезть, когда ты работаешь?       Снова кивок.       — Так, ладно, это я понял, — Гаус осторожно, словно чуть опасаясь, положил руки ему на спину, и в Серёже будто лопнула натянутая внутри тетива, он в секунду расслабился и чуть улыбнулся, бросив мягкий взгляд в сторону Артёма.       Тёплые, нежные, Артёмовы руки — такие желанные и нужные, но он никогда и ни за что в этом не признался бы.       Хотя своими возмущениями давно сдал себя с потрохами.       Гаус мигом заметил реакцию на свои прикосновения и мягко улыбнулся и вместе с этим аккуратно пальцами чуть провёл по спине, даря такую краткую, но всё-таки ласку.       — Но есть ещё два вопроса, — Гаус чуть поджал губы. — А почему ты тогда почти никогда не прикасаешься ко мне первый? Даже дома. Я ж не против совсем. Ты только при желании секса меня трогаешь, и всё. А я хочу, чтобы и просто так.       — Буду, — высказал Серёжа и уложил руки ему на плечи. — Просто… блять, не знаю. Не по себе как-то. Непривычно. Неловко первым начинать.       — Почему? — искренне удивился Гаус. — Я ж тебя не осужу. Я всегда только за. Я обожаю, когда ты меня касаешься. В любой момент.       Из-за его слов внутри что-то разрывало на части от приятных, но очень сильных эмоций. Знать, что твои действия нравятся — это особый сорт удовольствия. Особенно для Шевелева, который на деле и сам всегда хотел бы трогать Артёма. Больше-больше-больше. Всего его потрогать своими руками и губами, чтобы никто не смел на это чудо позариться.       — Буду, значит. Буду, — выдохнул Серёжа, хотя понимал: к этой привычке ему ещё предстоит привыкать. — А теперь поцелуй меня, блять, и потрогай уже, заебал, придурок, — выпалил он, нагло прижал его руки к себе сильнее.       Плотоядный хитрый взгляд Гауса заставил что-то внутри затрепетаться в ожидании. Шевелев слишком хорошо знал, к чему приводил этот прищур голубых глаз. И искренне этого желал.       — Я же с тебя за весь этот месяц, блять, спрошу, — привычно облизнувшись, ехидно заявил Артём и вдруг резко опустил руки к ягодицам, требовательно их сжимая. — За все прикосновения, что я не сделал.       Серёжа довольно усмехнулся и, наклонившись вплотную к его уху, прошептал:       — Мы это ещё посмотрим, кто у нас и у кого спросит. И я тебя тоже люблю, придурок, блять, — и с этими словами резко впился с засосом в мигом подставленную шею.       На следующий день гримёрша Аня перед съёмками «Аргументов» слишком долго причитала, что никак не получалось замаскировать яркий засос на шее Артёма.       Довольный Шевелев в ответ лишь многозначительно улыбнулся.       Саша Муратова, наблюдавшая за переглядками парней последние минут двадцать, многозначительно промолчала.       Как чувствовала: съёмки ей предстояли сегодня очень весёлые.