magic city

— Мне снилось… мне снилось… блять, Лиза?.. Просыпаюсь так, будто выныриваю из-под воды. Сначала ничего не разбираю в ночном мраке, а потом вижу, что Глеб сидит на кровати, обхватив голову руками. Плечи ходят ходуном, его трясёт, и я долго не могу понять, что это не судороги. Глеб плачет. Потираю глаза и когда слышу, как он буквально захлёбывается воздухом, тоже поднимаюсь на кровати: — Тише-тише, дыши, — подтягиваю ноги к себе, робко поглаживаю его напряжённую спину. — Слышишь? Я тут, дыши. Рыдания надрывные, громкие, рваные, такие, когда не знаешь, куда вообще себя деть. Внутри у меня леденеет от этого звука, я беспомощно оглядываюсь в поисках хоть чего-то, что может ему помочь. Хватаю стакан с водой и подношу к его губам, но он только машет головой и поднимает свои глаза на меня — красные, мокрые. Он открывает рот и звук не выходит, только судорожные вдохи. Чувствую, что по моей щеке тоже скатывается что-то мокрое и горячее. Быстро утираю глаза и сгребаю Голубина в охапку: — Всё хорошо, родной, всё в порядке. Я рядом, — шепчу и глажу по спутанным волосам, прижимая его голову к груди. — Блять, мне сон снился… — сиплый шепот тонет в моей футболке, а дрожащие и слабые руки Глеба беспомощно сжимают мои плечи. — Ты же не беременна, правда? Это бред. Просто сон, Лиз? Замираю. Воздух вдруг становится густым и липким, будто склеивая легкие. Органы сжимаются в узел и я просто пялюсь в ответ на Голубина, который почти что заглядывает мне в рот, боясь услышать ответ. — Я же не настолько уебан, да? — нервно улыбается, тяжело сглатывая. Он качает головой будто сам себе, отказываясь мириться с этой мыслью. — Это же бред, что ты… носишь… а я, блять, тут… такой позор. Глеб закашливается от недостатка кислорода, а я просто молчу, не в силах выдавить хоть слово. Из глаз просто стекает влага, и я физически чувствую, как внутри, очень глубоко, что-то ломается. Мне больно смотреть на него, который трясется сейчас от стыда за своё существование. Он — это всё для меня сейчас, что бы он вчера ни сказал в бреду, как бы себя ни вёл, и меня убивает, насколько трудно сейчас просто открыть рот и сказать хоть что-то ему. — Господи, это не должно быть правдой, — Голубин снова хватает себя за волосы, сжимает одеяло, не понимая как совладать с руками. — Прости… блять, стыдно, мне так стыдно… прости, умоляю… Его извинения превращаются в монотонный шепот, прерываемый его и моими всхлипами. Я пытаюсь прекратить плакать и успокоить Глеба изо всех сил, хотя и себя успокоить не в состоянии. Жмурюсь, крепче прижимая Глеба к себе, как если бы он мог так почувствовать всю мою любовь и боль. Кажется, что он молится, а не извиняется. Может даже снова утоп в своем бреду и даже не разбирает, что несет, просто шепчет без смысла. Так страшно сказать ему, что это всё правда. Что ему не приснилось. Что если он, блять, не встанет вдруг на ноги, возможно, появится новый человек, который спустя годы спросит меня «а где папа?» К горлу подкатывает тошнота от собственного бессилия, от ненужной жалости, от боли, от этой патологической любви. Сука. В голове тупой гул, в сердце что-то щемит. Дыхание Голубина понемногу выравнивается, я вытираю его влажный лоб одеялом и он даже не сопротивляется. В конце концов парень затихает, оставляя меня наедине с его измученным телом. Прижимаюсь к макушке губами и это странным образом дарит мне что-то вроде успокоения. Я ещё долго вслушиваюсь в тяжелое сопение и наблюдаю за тем, как истерзанная до видимых костей спина с трудом поднимается и опускается. Организм снисходит ко мне и я, наконец, проваливаюсь в беспокойный сон.

***

— Лиз. — М? — Не спи. Я протестующе мычу, внутри поднимается лёгкое раздражение с желанием сказать лаконичное «идите нахуй», а потом мозг всё же выныривает из сна и догоняет реальность. Ещё с закрытыми глазами, чувствую, как чуть шершавые пальцы осторожно касаются моего лба, щеки, губ. Сначала решаю, что ещё сплю, и мозг просто подкидывает старые сцены из жизни — чтобы было не так больно существовать. Но затем вторая ладонь прочесывает мои волосы, кровать чуть проседает, когда вдруг ощущение чужого тепла становится конкретным. Осязаемым. Глеб. Кончиками пальцев он чуть сдвигает мою футболку и невесомо касается кожи губами. Тело покрывается мурашками и я выдыхаю чуть рвано. Страшно пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. Сколько он ко мне так не прикасался? Чтоб не в бреду, не из отчаяния и страха, не в поисках тепла, а просто… как к чему-то своему. Чем больше стараюсь уловить каждое его движение, тем тяжелее становится дышать. Когда глаза открываются, Голубин уже смотрит на меня. Капилляры у него полопались, глаза красные и взгляд оттого нездоровый, но всё равно искрит родным и знакомым блеском, трепетом, от которого у меня всегда щемило сердце — и щемит сейчас. Губы растягиваются в улыбке, а рука по старой привычке тянется к его волосам. — Привет, — хрипло шепчет, не разрывая зрительный контакт. Смотрит на меня так, будто впервые видит. А я даже ответить не могу, потому что не верю, что это взаправду. Слегка киваю, когда Голубин подлезает ещё ближе, и целует меня в висок. Остается там и просто дышит, словно извиняется. — Как ты? — еле слышно, но выговариваю. Кожу обжигает тяжелый выдох. — Хуёво. Кости выворачивает, — отстраняется и виновато отводит взгляд. — Спасибо, что… — Не надо, — улыбаюсь ярче и дотягиваюсь губами до его носа. — Я пиздец счастлива. Целует в губы. Несдержанно и как-то рвано, с каждым мгновением вжимаясь в меня ещё сильнее. В животе наконец появляется что-то похожее на «бабочек», а не тошноту и пустоту. Кажется, что прямо в эту секунду душа возвышается над телом и сливается с Глебом, настолько это сладко. Вслушиваюсь в звук нашего дыхания, в то, как языки скользят друг об друга, как когда я неосознанно вжимаюсь в Голубина бёдрами у него вырывается хриплый полустон. Пальцами он двигается ниже, чуть сжимает грудь, под ребрами, доходит до края футболки и ладонь задирает её. Тепло руки касается бока и скользит к животу — тогда Глеб замирает. Отрывается от меня и я замечаю, как от его рта к моему тянется тонкая нить слюны. Зеленые глаза внимательно осматривают меня, обеспокоенно, он хмурится и на лице появляется выражение, которого я не видела очень давно — вина. Мне вдруг становится неловко, я пытаюсь прикрыться одеялом, но Голубин не даёт. Тогда я почти не сомневаюсь в том, что он хочет сказать. — Стой, я что-то помню… — он раздраженно трет лоб, видимо, пытаясь бороться с головной болью. — Блять. Ты же не?.. Глаза бегают по комнате. Боюсь встретить его взгляд, чтобы не выдать с потрохами, но чем дольше молчу, тем очевиднее. Не знаю, почему, когда наконец наступает самый идеальный момент поговорить, рассказать то, чего я ждала все эти адские часы, язык прилипает к нёбу. Страшно просто пиздец. — Лиз, не молчи, — в голосе сквозит истеричность. — Слышишь?! Ты… это… от меня?.. Последние слова почти хрипит. Я просто киваю и Глеба ломает где-то изнутри. Хватается за голову, шепчет что-то вроде «о господи», и я по его выражению вижу как на него валятся осознания одно за другим. Тянусь к нему и мягко глажу по руке. — Глеб… — Ты же не могла быть тут, в этом пиздеце… всё это время… — качает головой, явно отказываясь верить в реальность. — Нет-нет, не мог я настолько проебаться… — Пожалуйста, не сейчас, — заправляю его волосы за уши и касаюсь пальцами щетины. — Я так ужасно скучала. — Как же я проебал… Не отвечаю и целую уже сама. Кажется, за всё время на этой постели было пролито столько слез, что уже нечем было бы плакать, однако всё равно влага касается щек и я не понимаю, это кто-то из нас или мы оба. Может, надо было бы отчитать и накричать, хотя бы обидеться, но не могу. Смотрю сейчас на Глеба, этого потерянного в себе человека, и хочется только любить, отчаянно и безвозмездно. Его руки сжимают меня крепче, снова ложится рядом и целует шею, плечи. Все действия беспорядочные и торопливые, будто боится не успеть или что я передумаю. Сжимает мою кисть с отчаянием, почти что больно, и склоняется к моему животу. Не целует, а именно прижимается губами и лбом — и что-то в этом жесте выбивает из меня дыхание. Молчит, застыв так, как если бы молился. Я почти не дышу. Внутри какая-то каша из чувств, ибо я не понимаю — он в ужасе или рад? Как мне реагировать? Может, ему стало плохо и потому молчит? Со стороны картина какая-то безумная, глаза у меня перепуганные, потому что я всё ещё жду что мне вынесут приговор, как уже когда-то было. — Всё нормально? — робко интересуюсь. Кладу кисть на спину Голубина, где отчетливо прощупывается каждый позвонок. — Нет, — он чуть поворачивает голову ко мне, но не встаёт. Свободную руку прячет мне под поясницу. — Я должен был надеть кольцо на твой палец и носить на руках, но в итоге… А ты какого-то хуя тут, до сих пор. — Не понимаю… Глеб поднимает тяжелые опухшие веки. Зрачки как орбиты и как будто бы бликуют, хотя в спальне достаточно тусклый свет. Парень чуть приподнимается и рука смещается под мой пупок. Тогда и я перевожу взгляд на себя и застываю. То ли мне мерещится, а может глаза просто очень устали и теперь картинка «скачет», но почему-то… кажется, будто что-то уже становится заметно. Хотя живот впал от того, что я ем лишь изредка и всё равно потом выблёвываю большую часть еды, в его низу словно намечается какая-то округлость — не мягкая и чуть рыхлая, как раньше, а скорее плотная, упругая. Шумно сглатываю, потому что горло ссыхается. Может, кожа просто так натянулась, но меня всё равно начинает пробивать мелка дрожь. Я знаю, что так не должно быть. Слишком маленький срок, чтобы оно… проглядывалось?.. — Это слишком для меня. — Я знаю, поэтому хотела обсудить с тобой всё. Не уверена уже, что готова, да и ты сейчас… ну… — пожимаю плечами. Глеб хмурится, в глазах проскакивает что-то вроде… гнева? — Ты о чем? — спрашивает и в голосе какие-то стальные нотки. — Ну, что сейчас, наверное, не подходящее время, и просто… — Лиз, это чудо, блять. Я не надеялся на второй шанс в жизни, но сейчас, — выдыхает шумно и на лице рисуется что-то вроде улыбки, но скорее нервной, как от переизбытка чувств. — Да я блять расшибусь нахуй ради вас. Я смотрю на него и не верю в то, что слышу. Ради нас? Я всё ещё борюсь с чувством отчуждения к своему телу и пытаюсь не думать об этом, как о паразите, а он говорит так, будто я сообщаю ему самую счастливую новость... На деле же всё тело гудит и ноет от истощения, в висках перманентное давление, которое я перестала замечать, а беременность лишь отягощающий фактор. — Глеб, ты понимаешь, какая это вообще ответственность? Не просто милая кукла, а целый новый человек, которого… — Да, — резко перебивает. Затем прерывается порывом кашля, но быстро берет себя у руки. — И это ведь ахуенно. Человек, в котором поровну от тебя и от меня. Мы только недавно говорил про это, и уже… Неверяще качает головой, явно не находя нужных слов. В глазах у Голубина какой-то детский восторг, настолько честный и искренний, что мне даже неловко от того, что я не разделяю его чувств. — Мы говорили про это как о неопределенном будущем, и когда ты вроде как выровнялся в своём состоянии. Понимаешь, что как бы я ни хотела верить в тебя, мне тяжело?.. — Хочешь сказать, я заслуживаю доверия меньше, чем Артём? — выпаливает со злостью, будто не понимает, насколько это несуразное сравнение. — Глеб! Мы были в браке, — возмущенно поднимаю брови. — Давай распишемся. Завтра, хочешь? — настойчиво сжимает мою руку. Я обессилено вздыхаю. — Да это тут причем? — дергаю футболку вниз, потому что перестаю чувствовать себя защищенной. — Ты сорвался из-за того, что я ушла! А ты помнишь, почему это произошло? Сущая мелочь, твоя недалёкая бывшая, но блять. Ты исчез на несколько недель, кололся, теперь вообще не понятно, что с тобой будет… — Я не наркоман! — сквозь зубы вырывается у Глеба. — Блять, я знаю что я очень проебался, что я виноват как никогда, что ты в праве уйти от меня после всего. Но я клянусь, что сделаю всё, чтобы ты могла ни о чем больше не переживать, чтобы у тебя и малыша всё было… — Да очнись ты! Я не собираюсь уходить, я не знаю, что делать с беременностью! Признание слетает с уст само. Голубин щурится. Выходит, мы говорили всё это время о разных сторонах вопроса — и это в очередной раз должно поставить передо мной вопрос «почему я до сих пор здесь?» Но я не отвечаю себе. — Ты про… аборт? — с каким-то замиранием тянет, будто это что-то запретное. Неоднозначно веду плечом. — Поэтому я хотела с тобой обсудить всё. Просто, пока ещё не поздно. — Нет. — Что «нет»? — Нет. Ты не убьёшь нашего ребенка, — заявляет твёрдо, с таким напором, что я теряюсь. — Даже не думай об этом. — Ты шутишь? — голос проваливается, я раздраженно вдыхаю и выдыхаю. — Блять, да если бы я знала, что ты так… — Что, пошла бы и избавилась? Это просто пиздец, ты не понимаешь, что несёшь, — Глеб роняет лицо в руки и я вижу, что почему-то мои слова ранят его сильнее чем стоило бы. — Я не дам тебе этого сделать. — Если я захочу, мне твоё разрешение не будет нужно, — процеживаю сквозь зубы. Рука тянется к прикроватной тумбочке и я беру сигарету из пачки. — Я не сделала этого до сих пор только потому, что хотела, чтобы после тебя у меня что-то осталось. Если бы ты… Я не заканчиваю фразу, оставляя её висеть в воздухе. Глаза Голубина блестят, когда я это произношу, и я вдруг чувствую укол совести — перегнула. Не хотела, чтобы это прозвучало вот так, но и смириться с тем, что он пытается забрать у меня право выбора, тоже не могу. — Прекрати, — хрипит и выхватывает у меня из рук сигарету. Сердце начинает биться чаще, всё внутри будто доходит до точки кипения. — Какого ты хуя творишь? — голос хрипнет, а я боюсь что вот вот сорвусь снова. — Решил в заботу поиграть? — Да, если тебе похуй. Я осознаю, что это из-за меня, — тушит окурок в стакане воды, — но ты и ребенок не виноваты, что… — Да нет ещё никакого ребенка! — со злостью вскакиваю. — Ты меня не слышишь! Нельзя просто так взять и повернуть время вспять, ты, блять, не станешь в один миг святым, а я «счастливой мамой ангелочка». Вздрагивает, как от удара. Меня душит ком в горле, слёзы жгут гортань и я поворачиваюсь к двери. — Нельзя, но я хочу попытаться исправить, — произносит тихо, будто на это уходят все силы. — Я всё понимаю. Ты имеешь право злиться, бояться. Но не делай вид, будто тебе всё равно. — О, я бы очень хотела, чтобы мне правда было похуй! Выплёвываю это из себя, так и не посмотрев больше на Голубина. Он молчит, позволяя мне просто выйти из спальни и громко хлопнуть дверью. Так и не даю себе расплакаться, меня распирает скорее злость и желание рвать и метать. Да, я могла и не спрашивать. Могла бы пойти и сразу сделать аборт, если бы хотела. И на самом деле, сейчас, стоя перед зеркалом в ванной и тяжело дыша в раковину, я не понимаю, что я вообще хотела услышать от Глеба. Хотела ли я слышать хоть что-то? Невыносимо хуёво от того, насколько я глупая. Сама себя загнала в ситуацию, где нет ни одного хотя бы условно хорошего решения — меня разъебёт в любом случае, хоть от чувства потери, хоть от чувства, что решили за меня. Ребенок. Почему-то в браке с Артёмом у меня не было ни одного сомнения, я хотела с ним семью, мне казалось правильным то, что случилось, пусть он потом и сломал меня своими словами. С Глебом как-то иначе. Может, опыт и возраст играют роль, может быть то, что мы встречаемся всего ничего, а я уже в такой ситуации. И вроде я услышала то, что хотела в прошлом слышать от Артёма — что он рад, что счастлив, что хочет этого и не бросит, просто в этот раз на душе паршиво и нихуя это не радует. Всегда хочется верить, что в жизни есть тот самый правильный выбор, золотая середина, при которой все довольны и остались в плюсе, а на деле приходится неизбежно чем-то жертвовать. И самое страшное, что только время покажет, оправдана ли эта жертва. В кухню возвращаюсь снова, как из вакуума, в это затхлое болезненное пространство. Нараспашку открываю окно, пока за моей спиной Даня тихо заходит к Глебу. В это же время просыпается давно позабытое мной чувство, что-то вроде голода. Теперь от этого даже странно, но всё равно я нахожу в себе остатки ответственности и подхожу к холодильнику. Нахожу какой-то натуральный йогурт, чистую ложку и сажусь за стойку. Из спальни доносятся приглушенные голоса парней. Не все фразы до меня долетают, лишь выборочные, вроде «как ты?», «она ест вообще?» и «я стану отцом». От последних слов меня передёргивает. Я ещё не мать, а он уже отец. Звучит как что-то, что никак не пересекается с нашей парадигмой, где ни я, ни Глеб не в состоянии взяться за ум. Просто двое придурков, которые так и не смогли повзрослеть, а теперь ещё и зависимы друг от друга, как от воздуха. Из обрывков «мужского» разговора можно сделать короткую выжимку о том, что Глеб берет себя в руки, Даня обещает убить его, если он начнет творить хуйню, а за мной Бумагину ещё стоит проследить, пока Глеб продолжает приходить в себя. Мол, чтобы я не угробила себя голодовками, кофе и сигаретами. По-злому усмехаюсь тому, как иронично слышать такое от Глеба. Когда Даня возвращается, с сигаретой в зубах, я не спускаю с него глаз. Смотрю, не отрываясь, и он пару раз ловит мой взгляд, но молчит. Снова садится за ноутбук и занимает своими делами. Я вглядываюсь в него ещё несколько минут, неосознанно испытывая, прежде, чем заговорить: — И что, ты согласен с ним? — поджимаю губы, вымазывая ложкой остатки йогурта. — Нет, — спокойно отвечает и я с недоверием поднимаю бровь. Бумагин собирает темные лохматые волосы в низких хвост и поясняет: — Я не лезу в ваши разборки. — Удобно. Молчу, обдумывая, что ещё добавить. Язык лениво скользит по металу, пока я задумчиво блуждаю глазами по пейзажу в открытом окне. — Я просто хочу услышать мнение со стороны. — И ты мне голову откусишь, если оно не совпадёт с твоим, — тяжело вздыхает Даня. Я пожимаю плечами. — Думаю, что у него есть яйца признать, что он мудлан, и попытаться исправить всю хуйню. — Я про другое, — нетерпеливо поясняю, сминая пластиковую баночку. Бумагин нервно барабанит пальцами по столешнице. — Не заёбывай меня вопросами, к которым я не имею никакого отношения. Ты осталась с ним, тебя не смогли оттащить. Так наверное, тебе самой уже понятно, что делать в твоём положении? Даня уже даже не скрывает, насколько его стрессует этот разговор. Обдумываю его слова, но как-то оторвано — будто это касается не меня, а кого-то другого. Движение руки опережает мысль и я снова тянусь к сигаретам, только теперь к пачке Дани. Он мгновенно перехватывает меня с ощутимым нажимом: — Лиза. Мы зависаем так на пару секунд и я выдёргиваю кисть. Его реакция сказала гораздо больше, чем могли бы слова, и в душе становится как-то ужасно тоскливо и одиноко. Вроде понимаю, что это всё лишь с хорошими побуждениями, а с другой я никого не просила помогать и спасать меня. Весь день я нахожусь в анабиозе. Даня то щелкает мышкой, то что-то строчит, иногда выходит с кофе и кем-то «на проводе» на балкон. Из спальни я иногда слышу своё имя, но будто сквозь пелену — поэтому не иду. Даня наблюдает за тем, как я влипаю в одну точку на долгие минуты, но молчит. Я же пытаюсь понять, что чувствую — не в смысле эмоций, а физически. Бесконечно прикладываю ладонь к животу, надавливаю на грудь, чтобы убедиться в повышенной чувствительности, а потом снова думаю, что так было всегда. Пару раз додумываю до того, что теряю уверенность — беременна ли я вообще? Может, живот всегда был таким, а я просто не заметила, что от истощения стал ощущаться иначе. Может, просто гормональный сбой? Или киста. Или опухоль?.. Вырываюсь из этого сумасшедшего бреда, когда за окном тянется зимний закат, похожий на кровавый надрез на сером полотне. Надо бы попробовать рисовать, как в детстве. Кажется, способность запечатлеть красоту, к которой не приложилась рука человека, это настоящее вознесение к прекрасному. Хочется в жизни хоть немного приблизиться к чему-то святому, светлому, раз уж живу я преимущественно во тьме. Часы мнимой свободы подходят к концу — понимаю это по тому, как всё чаще пытаюсь заглянуть в спальню, понять, как дела у Голубина. В конце концов нахожу причину зайти: смачиваю полотенце в миске с холодной водой, где пару часов назад был лёд, и тихо вхожу в обитель уныния. Глеб на боку, одеяло на другой стороне кровати, под спиной на простыни влажное пятно. Стискиваю зубы и подхожу ближе, сажусь с краю. Когда полотенце ложится на лоб парня, пересохшие губы отпускают вздох болезненного облегчения. Веки дрожат и, наконец, распахиваются, оголяя мутные глаза, а я тут же опускаю голову, делая вид, что рассматриваю ногти. — Ты пришла, — шепчет и я слышу, насколько сухое у него горло. Наливаю воды в пустой стакан на тумбе. — Приподнимись, тебе попить надо. Стараюсь, чтобы голос звучал сильно и твердо. Глеб с трудом отрывается от подушек, но даже опираться на локти ему тяжело. Быстро подсовываю подушки под его плечи и придерживаю стакан у его рта, чтобы мог пить. — Ты не представляешь, — кашляет и пара капель стекает по подбородку, — как я тебя люблю. За всё, Лиз, за каждую твою… — Заткнись, — прошу еле шевеля губами. Кончиком большого пальца стираю воду с его губ и ладонь против воли задерживается дольше. — Клянусь. Я никогда не думал… — стискивает зубы и жмурится, болезненно втягивая воздух. — Не думал, что ты, такая, как ты, будет рядом. Что станет матерью моих детей. Внутри что-то ломается, верно, ибо я мягко падаю на подушку рядом без малейшего сопротивления. Кусаю губы, пытаясь справиться с подступающей горечью. Глажу его щетину, уже скорее бороду, светлую и неопрятную, а не могу почувствовать ничего, кроме безысходной нежности. Слов для ответа не находится. Глеб улыбается как-то виновато, глупо. Его слабая рука ищет меня и останавливается, вжимаясь, только когда находит живот. Я неосознанно напрягаюсь внутри, но неожиданно меня отпускает. Пусть трогает, пусть верит, что всё уже решено, и это сможет спасти его. — Мама… будет тебя мамой называть когда-то, — говорит мне в висок. Меня всю кидает в холод и жар одновременно. Хотелось бы разозлиться и оттолкнуть, сказать, что он эгоист, но не могу. Когда Глеб произносит это, на его лице такое спокойствие и умиротворение, что нутро разливается чем-то тошнотворно сладким, приторным. — У тебя температура, — прикладываюсь губами к его горячему лбу. — Надо спать, котёнок. — Только не уходи, умоляю, — едва слышно. Не ухожу. Просто ложусь ближе, прижимаюсь лбом к его плечу. Он пахнет горечью, лекарствами и собой, тем Глебом, которого я полюбила. Его рука всё ещё лежит на моём животе, теплая, тяжёлая, словно он боится, что я исчезну, если отпустит. Внутри буря. Я предаю себя, молчу, когда стоит кричать. Наверное, просто понемногу сдаюсь и принимаю, что я не избавлюсь от Глеба уже никогда. Он вошел внутривенно, смешался с кровью, будто прописался в моей ДНК — и я с благоговейной радостью позволила это.