magic city

      Станцуй на моих запястьях

Лезвием

Я никогда не забуду действие

Со стороны моей памяти

Которое вознесло тебя до небес

В голове моей

Пожалуйста, будь моим поводом

Придя домой, вроде как

Проснуться в любимом городе

Я никогда не забуду речей

Сказанных на пьяную голову

В омуте

Придуманных страстей

Я никогда не забуду голос твой

Я никогда не вспомню похоти

Я хочу очнуться черствей

Александра Вайсбейн.

Снег тает неохотно, оставляет на засмоленных табачным пепелом подоконниках разводы. Даня уже пару дней как ушёл — в его нахождении тут нет больше нужды. О том, что он наравне с Шатохиной отдавался тут полуживому телу Глеба сутками напоминают открытые недопитые банки энергетиков на кухонном столе, а ещё сладкий запах дыма в перегретой комнате и крошки от травки на мраморной поверхности. Две фигуры на полу совсем не вписываются в интерьер квартиры: вычурный ремонт, дорогие панели, мягкий рассеянный свет и роскошные материалы в отделке. Зато вписываются в бардак, припавший пылью ламинат, пустые блистеры на столах и тумбочках, пачки от лапши, многочисленные чашки с засохшими остатками чая или заваркой кофе. Батареи греют как не в себя, но никто не прикручивает, а одно из окон распахнуто — впускает в квартиру морозный воздух с улиц, где небо темнеет кровавым закатом. Шатохина щурится, вглядываясь в подоконник, где ветер подхватывает бычок из переполненной пепельницы и он падает на прозрачный столик. Босые стопы мёрзнут и она зябко подтягивает их под плед, к ногам Глеба. Глеб. Карие глаза устало открываются, девушка смотрит на слегка дрожащие пальцы парня, которые обхватывают её. Лиза сидит между его коленями, облокотившись на исхудавшую грудь. Из окна тянет холодом, но закрывать его никто не собирается — они только жмутся друг к другу ближе. Что-то во взгляде потухло безвозвратно. Психика измотана в край, Шатохина чувствует, что в теле и голове разливается титаническая усталость, но сейчас — плевать. От одного лишь осязания того, что Глеб жив, что он находится за её спиной, она чувствует кожей его тепло, дрожь, напряжение, усталость переплавляется в какую-то тягучую, животную радость— просто потому, что она пережила, а это — её награда. Голубин сжимает руки чуть крепче, будто взывая к остаткам сил, жест спокойный, уверенный, как раньше. С искусанных сухих губ срывается стон облегчения. Да, это определенно не радость в привычном понимании, не счастье или эйфория, а именно облегчение. Господи, он — жив. Правда жив. Он в порядке, он со мной, он дышит и обнимает меня, а не просто бредит от ломки… я ведь не сплю? И, будто желая убедиться, Шатохина изворачивается немного, нос утыкается в шею Глеба, пальцами проводит по его предплечью. Вдыхает его запах, его тепло, и сердцебиение ускоряется от какого-то болезненного узнавания, от того, насколько он родной. Парень мажет губами по её скуле, влажный выдох касается уха: — В порядке, маленькая?.. У Шатохиной сердце переворачивается. Она ни хуя не в порядке. Она в полнейшей пизде. Однако вибрация от голоса проникает так глубоко и такой сильной, сумасшедшей отдачей в теле, что её хватает только на то, чтобы коснуться уголка его губ. Дышит в него, в его ключицу и плечо, будто хочет там согреться. Не хочется думать про завтра, не хочется вспоминать о том, в какой жизни они оба оказались. От количества переживаний мозг отключается так, что кажется, будто одного лишь взгляда на Глеба хватает чтобы заклеить все раны на сердце — хотя бы сейчас. Выглядит он откровенно плохо: глаза впали, под ним глубокая синева, кожа с сероватым оттенком, светлая щетина превратилась в неопрятную колючую бороду, но он живой. Зеленые глаза смотрят устало, ясно, так, будто Лиза — святой спаситель. Девушка и сама пялится на парня открыто, как на самое прекрасное создание планеты. Зрачки застилают радужку, на губах глуповатая улыбка, когда костяшками пальцев проводит по шершавой щеке Глеба, а он перехватывает её запястье и целует ладонь, чуть ниже и ещё вниз. Голубин боится испортить всё, боится не показать достаточно, насколько он любит и вместе с тем переборщить, задавить этим. Столько всего хочет сказать, о стольких вещах извиниться, объясниться, загладить вину… — Я устала… очень… — почти виновато шепчет блондинка, тут же чуть кусая его мочку. Парень тяжело вздыхает, пальцы сжимают мягкую кожу крепче. Ему так страшно сделать хуже своим неосторожным словом, после того, как несколькими необдуманными импульсами он выкосил их обоих. Будто желая забрать её усталость и боль на себя, подхватывает рукой под лопатки и второй за поясницу — слабое тело тут же болезненно напрягается, но он терпит. Не имеет права не выдержать. У Лизы же в голове набатом лишь одно: люблюлюблюлюблю Страшно от того, насколько хорошо, когда Глеб рядом. Кажется даже, что после того, как она вся извелась в тупой тревоге за него, нахождение рядом стало ещё более необходимым. Ей и ненавистно то, что он так сильно важен, что Голубин стал важнее нее самой. А вместе с тем так невероятно сладко и спокойно от того, что он тут, что он весь ее. Хочется всего Глеба заклеймить, чтобы ни одного пустого места не осталось, чтобы в каждой клеточке его тела была вписана она — потому что он уже давно живёт в ней. Буквально. — Лиз… я с ума схожу, знаешь? — касается кончиками пальцев ее губ, с какой-то жадностью и еле сдерживаясь. — Хочу тебя до кости, под кожей остаться… — Знаю… — голос дрожит, ловит его руку и легко прикусывает кончик указательного пальца. — Всё знаю, Глеб. Ты просто даже не представляешь… Останавливается, давая рванному дыханию восстановиться. Говорить? Не говорить? Сердце глушит собственный голос, мысли настолько абсурдные и чокнутые, что вслух сказать страшно. Что он подумает?.. Голубин не выдерживает и его лицо почти ударяется о лицо Лизы, зубы впиваются в нижнюю губу. По нервам прокатывается почти забытое чувство, ударяет в голову — щёки заливает краской, внизу живота, который Шатохина продолжает игнорировать, затягивает болезненным желанием. Ей почти стыдно от интенсивности этого ощущения. Парень улавливает перемену и тянет её ещё выше к себе. — Говори, — хрипит, стягивая ладонью ее волосы, а губами опускаясь к давно голой коже груди. — Не молчи. Хочу слышать твой голос. Шатохина первой выдыхает стон, когда влажной промежностью находит бедра парня. Прижимается, трётся чуть и сжимает его коленями сильнее. — Сука… Тихо шипит, чувствуя, как кровь резко приливает к паху. Ему тоже стыдно — думает, что должен был сдерживаться, показать, что он любит Шатохину, любит как человек, глубоко и чисто, душой, а не телом. Но и их тела соскучились друг по другу, как бы они ни старались остаться на расстоянии разделивших их жизненных трудностей и положения неопределенности. Их тянет друг к другу до нехватки кислорода, головокружения, будто все органы стремятся к одному целому — одним лёгким, одному сердцу, одной плоти. Слиться в один сгусток энергии, стать просто одной из точек во Вселенной — лишь бы вдвоём. — Глеб, я… — вздрагивает, когда парень вдруг опускается ниже, под рёбра, и прижимается лбом. — Я… Господи… Лиза кусает губы, вскидывает голову к потолку. Завтра к врачу. Глеб не понимает, не знает того, что она всё ещё… не принимает. Не знает, нужно ли ей это, хочет ли она оставить, выдержит ли она вообще кого-то третьего в их жизни, когда они вдвоём-то всё ещё хлипкая конструкция. Зато у Голубина нет ни секунды сомнений — он принял это как дар свыше, просто чудо, которое ему посчастливилось наблюдать. Каждый раз, как он смотрит на Лизу, на это мягкое, едва различимое округление внизу живота — о чём он должен молчать и не упоминать, — и думает, что в ней растёт что-то, к чему он приложился — всё его существо распирает от нежности, гордости и такой болезненной любви, что она каждый раз грозит разорвать истощённое тело. — Мне тебя мало. Всегда. Катастрофически мало, — слегка шершавый от недостатка влаги скользит вверх, между тяжелых грудей — и Глеб замедляется, проводя кончиками пальцев по голубым венам под прозрачным эпидермисом. — Блять, я как подумаю… хотел бы выпить тебя до дна, или наоборот — раствориться в тебе. Стать тобой… И он тут же смеется, ловя обескураженный выдох Лизы губами, и между ними проносится громкий влажный звук. Чувствует её слюну на губе, когда слегка отстраняется: — Я головой ударился, да? Бред несу… — Нет! — почти истерично вскрикивает Лиза, целуя только глубже. В глазах тревога, будто он сейчас вдруг решил отказаться от своих чувств к ней — а она этого не переживёт. — Не бред, слышишь?.. это даже слишком… ну… Мелко. Ищет это слово, но не решается всё равно. Будто то, о чем говорит Голубин, не выражает и десятой части того, во что превратилась любовь Шатохиной. Ох, она бы сказала больше. Сказала бы, что хочет стать его мыслями, или чтобы он стал её — чтобы она видела только Глеба, слышала только его, думала лишь о нем, как если бы он жил в ее черепной коробке. Или даже лучше — забралась бы в него, прямо под сердце. Возможно, тогда удалось бы согреться? Ощутить, что они достаточно близки, что она живёт и дышит ним? Что это конец её личности, что она теперь может полноценно быть с ним? Быть ним?.. Для девушки Глеб хуже героина. Скорее даже дезоморфин — с каждым днём хочется всё больше и больше, порознь больше не выйдет, даже если ненависть и обида застилают глаза — Лиза просто умрёт. Сгниет без него, как жертвы опиоидной зависимости, в муках и бреду. — Я должна сказать, что… блять, я тебя люблю так, что сама себя боюсь, — признаётся, зажмуриваясь. — Когда ты был там… тогда… я думала, что если вдруг ты… ну… — Сдохну? — подсказывает Голубин, видя, как на глазах Лизы выступают слёзы — настолько невозможно для нее произнести подобное вслух. — Я бы тебя не бросила. Клянусь, звучит как бред, но… — Шатохина случайно прокусывает губу, силясь спрятать больную улыбку. — Я бы, наверное, не отдала тебя. Лежала бы рядом, пока опарыши не дожрут, или с тобой легла, под землю. Но без тебя… Обреченно качает головой, давая горячим каплям упасть. Зеленые глаза мутнеют, Глеб будто теряется от ее признания, не находит и слова в ответ. Лиза понимает, как звучит, знает, насколько страшные и нездоровые вещи срываются с уст. Может, это всплеск гормонов, возбуждение, идеальная химия, из-за которой они будто две собаки постоянно вдыхают запах друг друга, порождают такие слова. Однако сейчас они находят отклик в Глебе, которого уже трясет от переизбытка эмоций, от того, как сжимается ком нервов снизу. — Нам бы обоим прокапаться, родная, — в сумерках блестят ровные зубы Глеба, он пальцами впивается в ляжки Лизы, чуть разводя в стороны. — Я тебе тоже психику сломал, да? Не выходит у меня иначе. Прости. Лиза даже не улавливает смысла его слов, будто это всё слишком далеко от того, где её тело. Чуть склоняясь, она обхватывает тяжелый член пальцами, направляя. Плавно опускается и от трения кожи стонет — так долгожданно, будто не взаправду. Поджимает губы от растяжения, мягкой боли и одновременно удовлетворения. — Но и любить тебя меньше не могу, — почти беззвучно завершает Глеб, явно «прощаясь» со всем человеческим в себе, потому что следом из него вырывается высокий стон. — Боже, Лиза!.. Мир вокруг исчезает, их не волнует бардак в квартире, грязь на подоконниках, крошки травы на полу и их мятая одежда на полу. Всё сужается до этой точки соприкосновения, абсолютного узнавания, чувства, будто они наконец вернулись домой. Обломанными ногтями Лиза бороздит костлявую спину, а когда Глеб толкает слишком резко, слишком нетерпеливо, рассекает тату Уаджета алой полосой. Он инстинктивно сжимает ее ребро чуть сильнее, втягивает её язык глубже. Внутри девушки горячо, тесно, она сжимается вокруг и от того Голубину ещё сильнее хочется войти глубже. Время рассыпается между ними. Две пары глаз блестят, глядя друг на друга, и уже не ясно, где карие, а где зеленые. Лиза вжимается в Глеба остервенело, ей нужно впитывать его, пить, втягивать, — лишь бы не дать себе мысли в сторону, о ком-то или чем-то другом. Она жаждет утонуть в нем. У Глеба от жара Шатохиной голова кругом, она притягивает ещё сильнее, ещё хищнее, чем обычно. Девушка горячая от шеи до бедер, кожа парит, по линии иероглифов вдоль позвоночника стекает пот и парень без любого стыда и раздумий слизывает солёную каплю. Она вздрагивает всем телом, сжимается, и Глеб реагирует рефлекторным подъёмом таза. Сама девушка чуть сжимает колени, опускаясь ниже, глубже на него. Сквозь плотно сжатые зубы рвётся тяжёлый выдох, от которого Глеб чувствует удар в мозг. Она снова стремится к нему… ближе… даже через боль… просто чтобы быть с ним… Мысли эгоистичные, но такие громкие что он не в силах заглушить. Ладонь на его шее, Глеб лицом утыкается в её ключицу, ниже. Грудь девушки касается его рта и он мягко, почти благоговейно втягивает набухший сосок, чуть кусает ореолу — а смотрит только на Шатохину. На то, как по щеке стекает слеза, как лицо искажается от стыда, неправильного удовольствия и того, что ей мало. — Пожалуйста… умоляю, Глеб… От ее сорванного голоса у него простреливает в живот. Голубин жмурится, издает какой-то рык, садит её до конца. Они больше не в состоянии говорить, воздух шевелят лишь стоны, выдохи, всхлипы, шипение сквозь зубы… Шатохина вся изгибается, как парабола, бёдра двигаются сами, ведомые древними инстинктами. Вжимается губами во влажный висок Глеба, в щеку, целует подбородок, нос, уголок рта, сбивается, смахивает липнущие волосы и целует снова. Глеб отвечает с тем же голодом, грубо, жадно, будто если не вцепиться в Лизу, она растает в воздухе. Держит её за спину, за бёдра, за талию, и чувствует, как всё внутри скручивается, как мышцы и нервы до предела натянуты. В голове гул, выбивающая из сознания тяга, неутолимый аппетит нервной системы, которая слишком долго не чувствовала Лизы, её дыхания, её прикосновения и их слияния, единственно важного в жизни. Оргазм нагоняет Шатохину первой, когда движения Глеба в ней, трение клитора о жесткие волоски на его паху и сенсорный перегруз нервной системы становится невыносимым. Лбом прижимается к виску парня, невнятный шёпот сменяется не стоном даже, а гортанным протяжным звуком. Голубин не помнит, когда последний раз слышал её такой, и от самонадеянного ощущения, что он вернул свою Лизу, захлёстывает чистый экстаз. Она конвульсивно сжимает его плечи, Глеб же выскальзывает из горячего уютного пространства в последний миг. Тепло поднимается, жар окутывает кожу, Лиза запрокидывает голову и шепчет имя парня во мрак так молитвенно, что он срывается. Весь мир выстреливает яркими красками, легким помутнением в глазах. Он кончает рывками, со сдавленным стоном, видя, как горячие капли оседают на чуть липких от влаги полных бёдрах. Глеб целует её в нос, лоб, веки, куда только придется, когда снова вжимается в неё, обмякшую от выброса чувств, тактильного всплеска. Повисает тишина, неизбежная для двух вымотанных близостью тел. Шатохина шумно выдыхает в ключицу парня, без сил припав щекой к худощавому плечу. Пальцы ног ещё слегка подрагивают от остаточной волны вожделения. В макушку рвано выдыхает Голубин, машинально вытирает лоб и глаза от пота. Чувствует себя так, будто бежал марафон, потому что даже такая нагрузка для организма сейчас была избыточной. Проводит ладонью по лопаткам Лизы, накидывает на неё свободный край пледа — чтобы не протянуло воздухом из открытого окна. — Живая? — с вымученной улыбкой интересуется, распутывая её длинные волосы пальцами. Девушка урчит в него что-то невнятное, что отдаётся вибрацией в нём. — Что ты там мурчишь, кошка? — Я? Я не мурчу-у, — протягивает с ленцой и невольно растягивает губы. Чуть приподнимает подбородок и в уголках глаз появляются морщинки. — Не могу от тебя отлипнуть. — Да? А я думал, придуриваешься, — подтягивает Лизу чуть ближе, а она сама дотягивается до его рта. Поцелуй выходит смазанным, девушка губами обхватывает его подбородок, кусает за линию челюсти. — Блять, как я только не умер без тебя?.. Протестующе мычит, призывая не поднимать больше эту тему. Рукой цепляется за затылок Голубина, вгрызается в него, вдыхает полные лёгкие табачного дыма, смешанного с чем-то до ужаса телесным. Всё пространство между ними, плед, воздух вокруг, пропахли их возбуждением, телесными жидкостями, солью. Кто угодно посторонний с лёгкостью определил бы, что тут происходило последние часы, даже не глядя на смятую ткань на полу и засохшие на ней пятна. Это не аромат свежести, наоборот, что-то мускусное, очень звериное, первобытное — и им обоим только это и нужно. Он пытается удержать Шатохину, но она вьётся на нём так активно, что соскальзывает на бок рядом с Глебом. В груди у Лизы щемит от того, что он держит её крепко и в то же время со страхом, дрожа в перенапряжении, чтобы не сдавить слишком сильно. И его рука, не справившись с желанием, скользит вниз, по боку, задерживается рядом с животом. Девушка вздрагивает, мелко, однако Глеб видит сразу. В её глазах рядом с этой поглощающей всё любовью вспыхивает ещё и страх. По позвоночнику вместе с лёгким движением кисти Глеба расползается тот липкий, ледяной ужас, от которого она бежит. Девушка прижимается к нему ближе, ещё ближе, стремясь врасти в грудную клетку Голубина, и слушая тихие, гулкие удары его сердца, лишь бы заглушить всё в себе. Но этот холодок не отпускает, остаётся тонким тревожным намёком в ней, как стойкое напоминание: от себя не убежишь. Целует его в плоскую грудь, и в карих глазах на мгновение мелькает глубокая, тяжёлая тень мысли, которую она не озвучит вслух. Выбор, который уже давно пора сделать. Вопрос, ответить на который она боится. Горло сжимает болезненный спазм от подступающей паники, тупого бессилия и страха разрушить всё то хрупкое, что между ними сейчас есть. Глеб чувствует, что что-то не так, что во всей этой картине он упускает какой-то элемент, но не понимает. Не хочет и не может. Его сознание всё ещё не вышло из той тьмы, в которой блуждало неделями. Мозг перепален стимуляторами, их отсутствием и теперь мстит, красит мир в чёрные тона. И во всей этой непроглядной тьме Шатохина — последний светлый проблеск, не человек даже, явление, за которое он хватается остатками сил. Лиза прячет свою смуту в очередном жарком, упоительном поцелуе, слишком резком и остервенелом для спокойствия. Глеб отвечает ей также, будто хочет остаться в ней, будто думает, что так спасёт её, даст чувство уверенности, дома, семьи, всего того, что она уже дала ему. — Моё маленькое чудо, — выдыхает ей в губы, едва сжимая её чуть ниже пупка — как если бы оберегал то, что внутри. — Я буду рядом, слышишь? До конца, лишь бы ты была счастлива… Из Лизы вырывается пронзительный стон, который глушит всхлип. Поцелуй слишком голодный, слишком глубокий, слишком громкий, как попытка задушить то, что бушует внутри. Глеб не замечает — он слишком ослеплён ею, ошеломлён её любовью, которая впервые за всю жизнь сильна не меньше, чем его собственная. Она тщетно пытает затереть, убить, вычеркнуть себя, а он позволяет себе быть счастливым дураком, светлым, искренним, сломанным до стержня и оттого слепо верящего в то, что это тепло, эта одержимая любовь, которая заменяет им солнце и социум, — навсегда. Любимая. Родная. Моя… Слова тонут в омуте персонального ада её головы. Шатохина хочет верить, умоляет себя жить этой обнадёживающей мыслью хотя бы сейчас — но в груди уже пульсирует тонкий, неизбежный отсчёт до утра. И почему-то от того, что Глеб шепчет «я рядом», умиротворение не приходит, — по щеке скатывается слеза и утопает в волосах парня, незамеченная, потому внутренности лишь сильнее сковывает страхом.

***

Раннее утро затягивает серыми облаками, сквозь которые по глазам издевательски бьет зимнее солнце. Дорога до клиники кажется вечностью и одновременно каким-то издевательски коротким мигом. Шатохина пялится в окно в тщетных попытках успокоиться, но ей всё равно плохо: лицо белое, как мел, живот скручивает острым спазмом, до мерзкого ощущения подступающей к глотке тошноты. Глеб иногда отрывается от дороги, чтобы слегка сжать ледяную ладонь Лизы, чтобы она не забывала, что не одна, но не более — сейчас ему приходится прилагать чуть ли не втрое больше усилий для ведения машины. Перед входом в дорогие стеклянные двери внутри блондинки всё перекручивает так, что она еле сдерживается, чтобы не согнуться пополам. Вжимается лицом в шарф, который всё ещё тонко пахнет её любимым вишнёвым Томом Фордом, сейчас навевающим лишь тоску по прошлой жизни, которой у Лизы больше не будет, с чем бы она не вышла сегодня из кабинета врача — и это единственное, в чём она сейчас уверена. Глеб открывает дверь перед ней и мягко кладёт ладонь на поясницу поверх длинной шубы, поэтому на ватных ногах она всё же входит. Запах стерильности, антисептика, чистоты и детского крема дополнительно окунает Шатохину в эту реальность, которая до сих пор казалась далёкой. Голубин уже разговаривает с приветливой девушкой на стойке регистрации, протягивает ей документы, что-то подписывает. Работница клиники даже в какой-то момент звонко хохочет, искренне и очень тепло, но Лиза продолжает стоять столбом. Глаза, как стекляшки, пялятся в отражение зеркала на стене напротив, в собственное лицо, которое кажется искажённым и чужим, снятым с другого человека. — Ты себя хорошо чувствуешь? Можем идти? — тёплая ладонь Глеба заправляет прядь Лизиных волос за ухо, он еле сдерживает нетерпение — движения слишком резкие, дерганые. Она просто кивает, не в состоянии выдавить хоть слово. Парень и не настаивает, понимая, как она волнуется. Переплетает их пальцы вместе и кивает в сторону, куда им нужно идти. В последний миг Шатохина замечает, как девушка, принимавшая документы от Глеба, ободряюще улыбается Лизе, как улыбаются тут всем тем, кто, вроде как, должен быть радостным. В блондинке же жгут ужаса сжимается ещё туже, и она опускает глаза в пол. Пока они недолго ждут в светлом холле, Глеб успевает взять себе двойной эспрессо, просто чтобы занять руки и унять тремор от недосыпа и остаточной ломоты в теле. Они не разговаривают, хотя девушка перманентно чувствует взгляд Голубина — зелёные глаза светятся надеждой, томительным ожиданием чего-то волшебного, будто Шатохина с минуты на минуты озарится божественным сиянием и золотом небес. И то, что для Глеба всё происходящее это желанные минуты, праздник, которого он ждал словно всю жизнь, ей ещё страшнее и мучительнее. На стенах — фотографии младенцев, семьи с колясками, улыбающиеся матери, правильные люди, которые должны вдохновлять. Лиза впивается ногтями в ладонь, спрятав её в меховом рукаве, и давит до вмятин, лишь бы не зарыдать и не упасть на пол в истерическом припадке. Она не выносит смотреть на это всё и чувствует себя почти преданной от того, что Голубин смотрит на стены с интересом. Для него ведь это до сих пор мечта, которая уже казалась несбыточной, а теперь сидит рядом, живая, и если бы он мог, то протянул бы ладонь, просто убедиться. Врач зовёт их по фамилии — женщина лет сорока, светлая, мягкая, с эмпатичной улыбкой, которой встречают молодые пары в волнительном предвкушении, когда они жмутся друг к другу, неловко, но с едва скрываемым счастьем. На Шатохину смотрит с материнской нежностью будто знает её всю жизнь и готова поддержать, как бы ей страшно ни было. На Глеба же с профессиональной уверенностью: мужчина, который пришёл поддержать, и будущий отец, который волнуется за свою любимую и их ребёнка. — Проходите, — говорит мягко. — Не переживайте. Всё хорошо. Где-то внутри девушка не хочет, чтобы Глеб тут был, как будто его присутствие связывает ей руки — хотя это только она сама боится ранить его, обидеть своим решением. И хотя он не сразу заходит, склоняя голову в немом «можно?», Лиза вяло жмёт плечами, говоря «как хочешь». Кабинет просторный, всё сверкает хирургической стерильностью, а на экране дорогого европейского оборудования что-то мигает. Оставив верхнюю одежду в холле, Шатохина садится на край прохладной кушетки, лицо спокойное, руки покоятся на коленях. Глеб садится рядом, на стул, и стаканчик с кофе ставит на пол — руки трясутся так, что ему приходится сжать их в замок. На первые уточняющие вопросы Лиза отвечает машинально, без вовлечённости в происходящее. Врач надевает перчатки, садится, обращается к девушке с профессиональной теплотой: — Так, ложитесь поудобнее. Дышите ровно. Всё нормально. Сейчас посмотрим вашего малыша. С задранной футболкой и холодным гелем на животе, чувствующая себя итак до предела некомфортно, от слова «малыш» Шатохина чувствует мощный удар изнутри под дых. Голубин же вдыхает это слово с благоговением, задыхаясь счастьем. Его взгляд на девушку становится без преувеличения молитвенным. Он заглядывает в экран, где уже появляются чёрно-белые пятна, с замиранием сердца. — Так… посмотрим. Угу. Вот он… хороший, — губ врача касается нежное выражение. — Видим сердцебиение… всё прекрасно. Раздаются гулкие удары, когда аппарат задерживается на крохотном сердце эмбриона. Губы парня размыкаются непроизвольно, потому что для него происходящее — чудо воочию. Лиза неподвижная, как статуя, взгляд в потолок, но ей хочется и вовсе отвернуться к стене и отрезать себя от происходящего. Ей всё ещё кажется, что это происходит не с ней и никак её не касается. Женщина что-то щёлкает на экране, и после короткой фразы говорит: — И у нас тут… почти четырнадцать недель. Лиза чуть хмурится, смешно сдвигая брови. Смысл слов врача доходит не сразу. Сначала только какое-то насмешливое отрицание, мол, как же это врач так ошиблась? У неё срок меньше, а четырнадцать это ого-го, это же вторая треть беременности, когда… Когда что?.. — …Всё очень хорошо для такого срока… Четырнадцать недель… — врач ласково улыбается, вглядываясь в монитор, потом в карту. — А у вас… вы же уже наблюдаетесь? Это ведь не первое УЗИ? Вы что-то упоминали?.. Лиза пялится на экран с сероватым пятном — очертаниями, которые врач уже назвала «ручками», «головой». Она продолжает рассказывать о том, как хорошо развивается плод, как ровно бьётся сердце, как удачно он расположился. Глеб смотрит тоже, но так, будто увидел первого в мире ангела. Счастливый, абсолютно ошарашенный, почти обожжённый этим зрелищем. Затем переводит глаза на Шатохину и невесомо касается её с почти собачьей преданностью. Девушка сжимает зубы и, явно опоздав с ответом, выдавливает глухо: — Нет. Первое. Врач прерывается и округляет глаза, удивляясь чуть сильнее, чем допускается: — Первое? На таком сроке? — хмыкает, но не с осуждением — с тревогой. — Лизавета, ну Вы же взрослая. Это уже серьёзно, тут нужно наблюдаться… гормоны, анализы, обследования… Вы хотя бы витамины принимали? Девушка не отвечает. Глеб тихо сглатывает, расправляя плечи, будто хочет взять на себя часть тяжести вопросов. Ему этот разговор кажется обычным и логичным, частью «священного ритуала». Смотрит на экран и на Лизу, а в глазах у него такое трепетное, обожающее выражение, что у неё под грудью тянет. — Это наш… наш, видишь? — шепчет Глеб с надрывом, будто слишком громким голосом можно спугнуть их радость. Она дёргается внутренним, стремительным движением, будто её ткнули раскалённой иглой, и именно в этой секунде врач радостно продолжает, прокашлявшись: — В любом случае… у Вас отличный возраст для беременности. Не слишком рано, не слишком поздно. Организм справляется хорошо, тонуса нет, сердцебиение чудесное… — женщина улыбается в очередной раз, пока у Шатохиной вся планета из-под ног уходит. — У вас, Лизавета, очень благополучно всё протекает. Поздравляю… — Я хочу прервать. Вырывается почти бездумно, словно психика выкидывает Лизе последний спасательный круг. В кабинете мгновенно наступает гробовая тишина. Врач моргает, не поверив, будто ослышалась. Глеб замирает и на его лице прокатывается выражение такого чистого ужаса и боли, что в груди спирает и он подаётся чуть вперёд. Врач осторожно отодвигает датчик, всматриваясь в лицо Лизы, будто пытаясь понять, шутка ли это: — Простите… Вы сказали… прервать? — Да, — выдыхает, избегая чужих взглядов. — Я хочу прервать беременность. Врач отшатывается чуть назад, как будто получила пощёчину: — Девушка… что Вы говорите? — в голосе звучит не только удивление, но и раздражение, почти возмущение. — Вы видели? У вас здоровый плод! Прекрасное развитие! Сердце бьётся ровно… Четырнадцать недель — это уже сформированный малыш, полноценный человек, Вы понимаете это? Глеб поворачивается к Лизе медленно, через боль. Его лицо белеет, а в глазах словно гаснет… смысл? Врач продолжает — профессиональная эмпатия в ней треснула окончательно: — Вы молодая, здоровая, рядом мужчина, который… — она кивает на Глеба, выглядящего так, будто только что с креста сняли. — Вон как смотрит на вас! Вы что вообще несёте? Какой аборт на таком сроке?! Парень обращается к ней с мольбой, осипший, всё ещё верящий, что Шатохина признается в неудачной шутке: — Лиз, ты же… мы вчера ведь… Он запинается, закрывая лицо рукой, и не продолжает. Врач же смотрит на неё так, будто хочет ударить: — Это не обсуждается. Медицинские показания отсутствуют. Никакая этическая комиссия на такой срок не даст добро… Да и что это за мысли?.. Вы понимаете вообще, что говорите? Уже сидя, неподвижная, как статуя, Лиза смотрит на свои едва-едва подрагивающие пальцы. Она не отвечает, не смотрит на Голубина, до которого только теперь доходит, что его громкие заявления днями ранее о том, что он не позволит Лизе сделать аборт и тут даже обсуждать нечего, никак на неё не повлияли — разве что она не смогла признаться ему, что её продолжали съедать эти мысли. Шатохина задаётся одним-единственным вопросом: как ей жить дальше? Врач ещё что-то говорила — чётко, профессионально, правда, уже с оттенком холодной ярости, которая с трудом удерживается в рамках врачебной этики. Лиза не слышит уже ничего — звук глушится внутри белым шумом, который стирает очертания мира. Всё вокруг стало мутным, голоса — эхом, движения — задним фоном. Она смотрит в одну точку на стене, не моргая. Глеб пытается поймать её взгляд, осторожно, трясущимися пальцами трогая воздух рядом с её плечом, не решаясь дотронуться. Его метнуло из рая в чистилище за одну секунду. Врач резко убирает датчик, протирает живот Лизы салфеткой — жестче, чем требовалось, — и отчеканивает коротко, сухо: — Одевайтесь. Лиза даже не сразу понимает, что это ей, лишь спустя пару мгновений подтягивает одежду, наблюдая, как на коже уродливо покалывают мурашки. Когда Лиза пытается спрыгнуть с кушетки, ноги не сразу слушаются, и колени подгибаются. Глеб тут же подхватывает её под локоть, осторожно, будто можно сломать касанием. Лиза дёргается — не сильно, но заметно, и он одёргивает руку, как обожжённый. Врач, заполняя документы, продолжает бубнить себе под нос, недоумевая: — Вы осознаёте, что говорили? Аборт это… это… бред просто… Нонсенс! За всю практику не слышала, чтобы со здоровым ребёночком, на таком-то сроке!.. Да Вы же и не одна, у Вас есть партнёр… Голубину хочется завыть от блядского молчания Шатохиной, от её равнодушия и безучастности на лице, когда она отворачивается к двери, не к нему. Внутри трещит по швам понимание того, что его счастье для Лизы — смертный приговор, чего она даже не в состоянии скрыть в глазах. Врач протягивает ей бумаги, которые перехватывает Глеб, лишь бы за что-то держаться, и по-прежнему обращается к молодой матери: — Привыкайте к мысли о беременности. Срок большой, плод здоровый, перспективы великолепные, — женщина жмёт плечами, словно не зная, какой ещё приводить аргумент. Чуть погодя приближается, обдавая Лизу свежим морским парфюмом, и, понизив голос, добавляет с укоризной: — И, пожалуйста… не говорите больше таких вещей. Это неправильно. Блондинка бездумно кивает, пропуская все дальнейшие наставления мимо, и, дождавшись, пока врач обратится с несколькими советами к Глебу, сочувственно похлопав парня по плечу, молча выходит из кабинета. Шаги неестественно ровные, ускоряющиеся, похожие на попытку бегства ног от остальной части ног. За ней Голубин выскакивает почти сразу, сообразив, что случилось, и пытается идти быстрее, но любая попытка в бег заканчивается темнотой в глазах и тем, что он как беспомощный слепой хватается за белоснежные стены клиники. Бредёт всё же скорее наощупь и ориентируясь на пятна света, поскольку искры в глазах не успевают исчезнуть так быстро, как ему нужно. Она проскакивает мимо всех, подальше от радостных беременных, доброжелательных врачей и смотрящих со стен клиники множества пар детских глаз. Мороз щиплет щёки, руки за несколько мгновений дубеют, пока она судорожно вызывает такси в телефоне. Глеб догоняет её там, в паре метров от входа, и делает над собой титаническое усилие, чтобы не упасть и не схватиться за плечо Лизы, как за опору. Она смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Голубин только сейчас видит, насколько она мертвенно белая, а круги под огромными тёмными глазами какие-то нереально тёмные, чёрно-фиолетовые. — Я сама поеду. На такси, — слова выстреливают на опережение, пока Глеб пытается просто дышать. — Что?. Кха. Лиз… блять… ты куда поедешь?.. — Домой, — её голос ровный, почти без интонации. — Я вызову такси. Глеб делает несмелый шаг ближе, едва слышно начинает: — Но я… — Не надо, — перебивает она. Не грубо, а куда хуже — умоляюще, будто это её последнее желание. — Пожалуйста, я клянусь, что вернусь домой. Просто… Я не выдержу сейчас… Несказанное «тебя» повисает между ними, как стена. Взгляд Лизы сейчас неживой, пустой, даже обесточенный, совсем не такой, каким был ночью. Глебу хочется упасть на колени, схватить её, умолять, сказать, что он выдержит всё, что он будет рядом, что он любит её так, как не любил ещё никого, только бы она не смотрела на него так. Он не может выдавить из себя ничего, лишь смотрит на неё, такую родную и вдруг ставшую недосягаемой, ледяной. Когда подъезжает машина — старая «Киа» с потрёпанным салоном, — Лиза садится внутрь так, будто спасается от обвала, который вот-вот рухнет ей на голову. Глеб хочет подойти в последний момент, сказать хоть что-то. Но такси трогается. Парень до боли и игнорируя кусающий глаза холод вглядывается в уезжающую машину. Она не обернулась на него ни на секунду. Глеб остаётся стоять у клиники, как брошенный на обочине пёс. Приходит в себя только тогда, когда одна из вышедших на перекур медсестёр касается его предплечья. Девушка участливо интересуется, не нужна ли ему помощь, и он извиняется, направляясь к своей машине. Дверь в квартиру Лиза открывает первая. Шаги сбивчивые, шаткие, она еле держится, но хочет добраться до своего убежища, пока ноги не подкосятся. В квартире всё так же пахнет пеплом, утренним кофе и теплом пережжённых батарей. Свет в неё попадает лишь из окон, такой же тусклый и серый, как небо. Девушка скидывает на пол шубу с сумкой, сапоги, и сразу, нервным, дерганым, как у загнанного зверя, бегом рвётся в спальню, где на стене висит большое зеркало во всю высоту. Там лишь тени и полумрак, но лампу не включает — итак достаточно, чтобы увидеть. Она останавливается перед отражением и дрожащими пальцами резко, почти грубо, будто ткань мешает дышать, поднимает вверх. Нет. Врач ошиблась. Она ошиблась. Это же… ну, не может же быть так быстро?.. Не может быть так заметно… Она же сдавала кровь недавно… там по результатам было… да, не крохотный срок, но, блять, гораздо меньше… Ткань оказывается на груди и Лиза зарывается взглядом в своё отражение. Живот… тот самый живот, который она столько недель правда не видела, была уверена, что цикл сбился из-за стресса, что это недосып, что такое ведь бывало уже столько раз — ну какая беременность, после того, что было? — не ставила под сомнение даже малейшую возможность стать матерью, после вердикта врачей тогда. А когда уже знала, пыталась не видеть. Думала, что ей мерещиться от голодовок, никотина и кофе. Словно от того, что она поставила жизнь Глеба на пьедестал, жизнь в ней… остановилась бы?.. Не росла?.. Исчезла?.. Но живот есть. Едва округлившийся, не огромный, не бросающийся в глаза, наверное, кому-то постороннему, зато достаточно большой, чтобы перестать лгать себе. Воздух выбивается из лёгких тихо, с хрипом: — Нет… Нет-нет-нет… блять… Поднимает свитер ещё выше, потом передвигает пальцы и нажимает на кожу осторожно, потому что боится, но не может не тронуть. Кожа там мягкая, теплая, чуть плотнее, чем под рёбрами. Он там. Живой. Не какой-то эфемерный, а самый настоящий — их с Глебом ребёнок. Шатохину будто ударяет током, когда прозрения осыпаются на неё градом. Это правда. Это всё правда. Он уже давно есть. Он был, когда она злилась. Когда рыдала. Когда Глеб умирал у неё на руках. Когда она докуривала вторую пачку за день. Когда она себя убеждала, что чуть позже разберётся. Потом. Завтра. Через неделю. Когда-нибудь. За громкими мыслями она почти пропустила, как в квартиру влетел запыхавшийся Глеб. Он замирает в дверном проёме и быстро, верно оценивает ситуацию — она только сейчас нашла в себе силы взглянуть в глаза реальности. Все эти её «не говори», «пожалуйста, не трогай там» и остальные попытки обойти тему её беременности, были лишь хрупкой защитой, которую она пыталась держать лишь бы не упасть из одной резкой, болезненной ситуации в другую, без права на осознание и перерыв. Из глаз слёзы стекают сами, непрошеные и жгучие. Лиза оборачивается к Глебу, в подъёме плеч и позе есть что-то затравленное, даже напуганное, но в глазах… то, что он боялся увидеть больше всего: ужас, ненависть и боль, такая сильная, что девушка взвывает, истерически зарываясь руками в волосы: — Это ты! Ты, блять! — из груди вырывается отчаянный крик. — Всё из-за тебя! Господи, да если б!.. Слова режут Глеба как осколок стекла, по живому, но смотреть на Лизу ещё больнее. Её голос срывается на громкий, неконтролируемый плач, детский в своей сути — когда не можешь успокоиться и дать себе отчёт, что тебе не положено чувствовать настолько сильно. Колени у нее подкашиваются и она тряпичной куклой падает на пол. Голубин подходит чуть ближе, осторожно протягивает руку, как к дикому зверьку, но не касается, хотя это единственное чего он сейчас желает. Девушка тяжело дышит, рвано, кашляет в отвратительно сухом спазме и снова рыдает. Пальцы лихорадочно шарят по волосам, вдавливаются в глаза, растягивают щеки, будто она хочет наказать себя, разорвать в клочья, хоть что-то сделать, чтобы с ней перестало происходить то, чего уже не обернуть вспять. Она смотрит на живот, как на предателя, и пытается понять, что же она должна чувствовать к этому? Отвращение? Ненависть? Презрение? Любовь? — Я… блять… я даже… — она хватает воздух ладонями, как будто пытается удержаться за что-то, что испаряется. — Это уже… видно. Ты понимаешь? Видно. Она… она не ошиблась. Тонкие ладони впиваются в дорогой ковёр. У Шатохиной нет духу сейчас посмотреть на Глеба. Она не хочет его сейчас видеть, не хочет слышать, не хочет, чтобы их, блять, хоть что-то связывало. Голубин не замечает, когда по его подбородку стекают уже несколько солёных дорожек. Он шмыгает носом, чувствуя себя самым жалким созданием на планете, и подползает чуть ближе к своей девушке. Смотрит, как её плечи крупно трясутся, как на светлом ворсе расползается темное пятно от слёз, видит, что она захлёбывается этим горем, тем, что её мир рухнул, но не знает, как ему не сделать хуже. Каждый вздох Шатохиной звучит так, словно он даётся ей через удар ножом под рёбра. Каждый раз. Она смотрит в пол, на свои ладони, на живот, на размытое отражение в зеркале, не зная, что ненавидеть первым. Глеб видит всё. Видит, как у неё дрожат губы, как плечи сжимаются в тщетной попытке стать меньше в пространстве, да просто исчезнуть. — Родная… — его голос срывается. — Лиза, пожалуйста… От его слов её выворачивает. Она резко поднимает голову, вытирает слёзы ладонью, стирая не только влагу, а ещё и любые эмоции, которые может выразить лицо: — Не называй меня так, — хрипит она. — Не смей сейчас… блять… не смей быть… хорошим… Руки Глеба беспомощно висят в воздухе, точно обожжённые. Он смотрит на Лизу и не узнаёт себя в её глазах: там нет ни привычной нежности, ни тепла, которое грело его все эти месяцы — ничего такого. А она продолжает с надрывом, голосом, который совсем не похож на её: — Ты… Ты хотел ребёнка? Счастья хотел? Семью, да? Знаешь, чего, блять, я хотела?!.. — она запинается, пальцы стягивают волосы до тупой боли. — Хотела иметь хотя бы право выбора, решать самой, что будет с моей жизнью. Хотела… просто быть с тобой, блять, быть твоей девушкой, твоей женщиной, твоей Лизой, а не… инкубатором, Глеб. Понимаешь ты, как я себя чувствую?! Глеб точно получает удар в солнечное сплетение — он сгибается, будто фраза вошла под рёбра тонким лезвием. Он шепчет сквозь слёзы: — Я не хотел этого. Клянусь… — Да поздно уже, блять! — срывается она. — Понимаешь?! Поздно! Я, блять, просто… я теперь не могу. Даже если бы захотела… нет выбора, ты понимаешь?! Шатохина прижимает руки к животу, будто пытается оттолкнуть его от себя или наоборот, вдавить так, чтобы он исчез туда же, откуда появился. Её трясёт, зубы стучат друг об друга, а с уголка рта поблескивает маленькая красная точка — случайно прокусила губу. — И самое мерзкое это то, что я тебя, блять, люблю. Богу душу отдала бы за то, как люблю… и ненавижу за то, что ты сделал это со мной. И себя тоже ненавижу, что не отвернулась, не ушла ещё тогда, в ебаном апреле, не спасла себя заранее. Я сама виновата, да? Сама! Но легче от этого, блядь, не становится! Глеб слышит каждое слово как приговор. Медленно, но уверенно разваливается на части. Он тянет руки и снова останавливается, хотя видно — это требует от него невыносимых усилий. — Лиз… я… — он выдыхает, шепчет почти неслышно. — Я виноват. Я ебучий идиот, я… если бы я мог вернуть всё назад… если бы мог… забрать всю эту боль… мне так жаль. Господи, мне так жаль… Он не подходит ближе. Только плачет беззвучно, так тихо, что это будто отражение её собственного отчаяния, только в мужском исполнении, такое же сильно, просто подавленное. Шатохина слышит его всхлипы и это делает только хуже — потому что она любит его. И потому, что она сама причиняет ему боль — и ненавидит себя за это. А его ненавидит за то, что он поставил её в ситуацию, где она всё равно должна выбирать между собой и ним. Вот только выбора уже нет. Её трясёт. Она дышит ртом, как будто задыхается. Ждёт. Глеб закрывает глаза и тихо, почти неслышно, произносит: — Я тебя люблю. Простота и искренность его слов разрезает её, как топор. В голове замыкает эмоциональная мясорубка. Лиза резко срывается на колени, опирается о кровать и именно в этот момент её взгляд падает на тумбочку. На ножницы. Пара секунд, глубина её безысходности — и мысль уже там. Сырая, неоформленная, отчаянная, чистый крик о помощи: Если бы просто… если бы закончить всё… если бы это исчезло… Её рука тянется инстинктивно, без попытки осмыслить. Она хватает ножницы — неловко, неудобно, почти из пальцев вылетают, — и поднимает руку. Глеб замечает движение в ту же секунду. — Лиза! — он срывается с места так резко, что падает на локоть. — Лиза, нет! Девушка дрожит целиком, даже дыхание звучит надорванной вибрацией, когда она сжимает холодное оружие крепче. В движении нет ненависти к ребёнку — только отчаянное желание остановить свою боль хоть чем-то, любой ценой вернуть себе хотя бы иллюзию контроля над жизнью. Бастард эмоций, в которых она утонула ещё пять минут назад. Однако Глеб видит только одно: она направляет лезвие вниз, на себя. Он реагирует быстрее, чем думает: ныряет вперёд, перехватывает её руку, вырывает ножницы так резко, что сам режет ладонь — кровь тут же проступает яркой полосой, которой не замечает, — и швыряет ножницы через всю комнату, как проклятые. — Лиза! — голос ломается. — Не надо… пожалуйста… не делай так. Не делай себе больно. Ради Бога… ради себя… ради нас… молю, родная… Лиза смотрит на его порезанную ладонь и только теперь просыпается. Широко, ужасающе трезво. Переводит ошеломлённый взгляд на свои кисти, в немом недоумении: это сотворила я? — Господи… — она ловит воздух ртом. — Я… я не… я не хотела… я… блять… прости… Глеб, прости… я… я не понимаю, что делаю… Она пытается закрыть рот рукой, но пальцы дрожат так сильно, что ей удаётся только прижать запястье к губам. Кусает тонкую кожу, где пульсирует голубая вена, и вгрызается, пока Глеб не отрывает её руки от лица. —Я… я сумасшедшая… — выдыхает она. — Ты должен уйти. Ты должен меня… бросить. Бросить, слышишь? Это уже край… блять… Это же ненормально. Я ненормальная… Глеб не слушает, сжимает её плечи ладонями — осторожно, но так крепко, будто она испарится, если не держать крепко. Смотрит на неё, на Лизу, на девочку, которую любит больше самой жизни и которую этой своей любовью, нездоровой, зависимой, необъятной, почти уничтожил. Стал для неё не защитой, а жестоким топором судьбы, разрубив её жизнь на «до» и «после» встречи с ним. Она трясётся всем телом, прижимается лбом к ковру, как ребёнок, который испортил любимую игрушку. Пальцы судорожно сжимаются, ногти царапают ворс. Глеб сидит рядом, раненая ладонь саднит, кровь тонкой линией скатывается по коже. Он смотрит на неё — и в его глазах нет уже ни надежды, ни света. Он понимает, что вся его мечта — эти глупые фантазии о семье, о доме, о маленьких зелёных глазах ребёнка… это была не мечта, а чистый бред. Счастье, которое принадлежит нормальным людям — тем, кто не разрушает тех, кого любит, и тем, кто не доводит их до такого. Понимает, что не заслуживает ни её, ни ребёнка. Что вообще ничего не заслуживает. Глеб сжимает свои колени, во взгляде тихая, убивающая вина — хочет сказать «прости», но не говорит. Хочет признать ещё тысячу раз «я виноват», но молчит. Они сидят так долго. Слишком долго, слишком безмолвно, хоть между ними и лежит всё — боль, обида, любовь, страх, ребёнок, которого Лиза не выбирала, и которого Глеб обожает уже заранее. Голубин наблюдает за тем, как постепенно плечи девушки оседают, дыхание выравнивается только потому, что организм устал, а не потому, что полегчало. Накрывает отвратительное в своей правде осознание: то, что между ними сегодня треснуло, никогда не склеится.