magic city

Шатохина уходит. Стыдно признаться, но это больше похоже на побег — только открыв глаза, она с тревожностью оглядывается, высматривая свои вещи. Ночью толком не спала, потому что тело никак не могло расслабиться, горло душил ком роящихся в голове мыслей, и каждый раз, придремав, она дёргалась и её бросало в пот. Спящий сидя у дивана Влад добавляет решимости. Лиза смотрит на то, как этот сильный и независимый мужчина спит на полу собственной квартиры, словно преданный пёс. На душе оседает очередной слой вязкой и липкой вины, она старается двигаться бесшумно и быстро, как тень, хотя организм с утра в очередной раз желает очиститься. Переборов тошноту, у девушки выходит собрать всё. Окидывает напоследок взглядом квадратные метры, задерживается на мерно вздымающихся широких плечах и кусает губу, удерживая внутри всхлип. Дверная ручка тихо закрывается, ключи медленно проворачиваются в замке со стороны подъезда и отрезает Шатохину от вселенной Гирса. Теперь главное идти, не оборачиваясь, и не думать ночью о том, что с утра ей есть куда идти. Рассвет поздней осенью сопровождается утренней дымкой, которая ледяной влагой оседает на лице и лёгких. Улица пробирает температурой до косточки, трезвит и даже немного бодрит, если зудящая в голове мысль «добраться до тепла» может считаться мотивацией. Замечает сигарету в заледеневших пальцах только когда от очередной затяжки, сильно глубже, чем стоило, горло разрывает кашель и вместе с тем организм послушно отдается воле токсикоза. Пока в болезненном спазме Шатохина склоняется над мусоркой, кашляя и непроизвольно плача, сигарета догорает до фильтра. Девушка ещё с минуту судорожно вдыхает и выдыхает над зловонной урной, чувствуя дрожь во всём теле, горечь желчи на языке, надорванное и будто расцарапанное горло. Утирает губы тыльной стороной ладони, смахивает слёзы. Прежде, чем выйти со двора, виновато оглядывается, но в такую рань тут никого нет. С одной стороны, теперь она чувствует себя ещё паршивее, чем полчаса назад. С другой же, дискомфорт в теле позволяет оттянуть момент того, когда мозг вернется к событиям вчерашнего дня — а Лиза знает, что это неминуемо. Шагает по постепенно заполняющимся людьми и машинами улицам, пока в голове вспыхивают обрывками воспоминания. Серость, затхлость, убогость, смрад и среди всего этого он. Вчера была злость. Ей хотелось рвать, метать, кричать на Глеба, бить по лицу, просто убить, чтобы никогда в жизни не увидеть снова. Ведь всё складывается достаточно логично — он сделал свой выбор, упал на дно, от которого большинство так и не могут оттолкнуться. Значит, и Лиза должна сделать свой — в пользу того, кто оказался рядом, поддерживает безвозмездно, без условий и требований. Взрослый, сдержанный, зрелый мужчина в противовес зависимому, нестабильному мальчику, который так и не научился решать проблемы — привык сбегать от них, от всех, да даже от себя самого. Значит, надо успокоиться и вернуться к Владу. Просто вернуться к Владу. Это взрослое, взвешенное решение — любая адекватная, уважающая себя женщина бы поступила также. Иди. И она идет. Правда, всё в том же направлении, и расстояние между ней и квартирой Гирса удлиняется и тянется будто в бесконечность. Возможно, она неадекватная. Абсолютно точно себя не уважает. Однако и дальше находиться рядом с Владом, а засыпать только лишь с образом Голубина перед глазами — грёбанная пытка. Раньше она не верила в то, что чувства могут брать верх над здравым смыслом. Если всё держать в тисках рассудительности, можно спасти себя от тысячи ошибок. Если всё будет под осознанным контролем, сердце не заболит. Если не обращать внимания на ломоту в теле и нехватку воздуха, любовь не разрушит твою жизнь. Однако сегодня все эти святые и нерушимые несколько лет заповеди ломаются с хрустом в рёбрах — она проиграла. Воспоминания о вчерашнем не злят, не вызывают ярость, ей не хочется избить. Лиза изнемогает от болезненной, необъяснимой нежности. Пальцы будто бы выкручивает от невозможности сейчас же прикоснуться к светлым волосам, тело болит от того, как долго Глеб не обнимал её. А мысли о том, что сейчас, вероятно, чувствует парень, и вовсе спирают дыхание и учащают пульс. Да, его никто не заставлял употреблять, не подталкивал к подобной бездумной импульсивности — всё, что с ним происходит, лишь результат его собственного выбора, неизбежный итог халатного отношения к своим проблемам, накопившиеся ментальные загоны, — список мог бы быть бесконечным и от того всё более бессмысленным. Лизе его жалко. Это не просто человеческое сочувствие — это чувство как орган, часть её организма, которое не дает функционировать остальным органам, пока она думает про Голубина. Больно не только потому, что он вновь оступился, а за всё: за амбиции, которые его же руками и рушатся, за его попытки быть сильным, взрослым и самостоятельным человеком, хотя внутри он тот же подросток, которым Лиза всегда будет его помнить — вспыльчивый, импульсивный, слишком живой и чувствительный. Себя тоже жаль, но по-другому. Без этой глупой нежности — трезво, по-взрослому. Жаль себя потому, что Шатохина рядом с Глебом чувствует себя, как рядом с бомбой замедленного действия. Никогда не известно, когда случится триггерное событие и он сорвётся, уйдёт в себя, будет пытаться оттолкнуть её и так по кругу. А каждый раз, когда он клянётся, что всё изменится, «никогда больше не повторится», она ему верит. Да, злится, да, выдерживает дистанцию и холодную отстраненность, но верит — потому что не может не верить. Хочет верить. Единственное, что делает это утро немного живее — сообщение от Дани. Ничего приятного или обнадеживающего, но почему-то Лизе легче. Лихорадит, ломка началась. Но он живой. Мороз щиплет глаза, к горлу подкатывает ком, однако дальше ничего не происходит. Вероятно, организм истощился окончательно. Девушка ищет глазами ближайший магазин, кофейню, что угодно, где можно взять кофе, новую пачку и, может, что-то поесть. В итоге подходит к островку булочной, где рядом, на доске, мелом от руки написано «кофе». Шатохина чуть дольше, чем нужно, рассматривает ассортимент — глаза фокусируются и открываются с титаническим усилием. Ищет что-то не сладкое, не солёное, без начинки — помимо бессознательного, мазохистского наслаждения собственным состоянием и нежелания хоть чем-то себе помогать, боится съесть лишнее. Невольно думает о том, как выглядит со стороны, пока ждет кофе: волосы скорее всего как сено, она их не расчесывала последние дни, губы сухие и кровят, под глазами фиолетовые круги, а кожа сухая и неприятного голубоватого оттенка. Утверждать, правда, Шатохина не берется — может, всё куда хуже. В зеркало она сегодня не смотрела, а отражения в витринах и окнах не замечает. Картонный стакан с крепким фильтром греет покрасневшую ладонь, пока зубки механически кусают и жуют, а горло глотает. Ни вкуса, ни запаха девушка не чувствует. Ест просто потому, что еда нужна для поддержания жизнедеятельности. Потому что надо. А кому именно это надо, Шатохина предпочитает не думать. В конце концов пища забивает горький привкус желчи и кофе теперь приятно согревает изнутри. Наконец, поджигает сигарету. Дым обжигает бронхи, но теперь не вызывает тошноты и этого более, чем достаточно. Лиза не думает о том, что ей нельзя, не думает о том, что отравляет никотином это нечто в себе. До сих пор даже признать факт зарождающейся в ней жизни тяжело, так что легче игнорировать его, пока получается. Небо сереет, девушка не сбавляет своего неустойчивого шага. Идет, чувствуя, как ноги будто налиты свинцом, шея и плечи напряжены, в голове пульсирует и с болью отдаёт в затылок. Приостанавливается только перед светлым зданием поликлиники, куда и направлялась. Переводит дыхание и стеклянная дверь погружает её в стерильность, теплоту, сухость, духоту и аромат медикаментов. Шатохина зарывается носом в собственные волосы, пытаясь вдохнуть остатки свежего воздуха с улицы. В ушах пульсирует, руки потряхивает от участившегося сердцебиения, когда женщина в регистратуре отдает ей широкий конверт с данными Лизы. Она беззвучно кивает и выходит из поликлиники ещё быстрее, чем заходила. Уже на ходу нервно вскрывает конверт, в очередной раз ужасаясь своим рукам с обломанным и отросшим маникюром. Позавчера Влад «заставил» ее сдать анализ крови, из-за чего она чуть не закатила истерику прямо в больнице, куда мужчина затянул её с огромным трудом. Теперь же готовые результаты морфологии у нее в руке, а вторая нервно стучит по зубам. Шаги становятся неконтролируемо быстрыми, будто Лиза может убежать от того, что увидит. Множество строчек сливаются в черно-белую кашу, пока она быстро ищет самую главную. Хорионический гонадотропин (β-ХГЧ): 68 520 мМЕ/мл Читает несколько раз. Не впервые ей пригождается то, чему её учил папа, но это явно первый раз, когда она жалеет, что знает. Блять, конечно, она знает. Для не беременных женщин норма меньше пяти. А тут — шестьдесят восемь тысяч. Это уже не просто «беременна». Почти десятая неделя. Аборт разрешён до двенадцатой. Две недели. Блядских четырнадцать дней. В ушах звенит, Лиза будто погружается внутрь себя и слышит теперь, как кровь в венах циркулирует. Пытается сформировать хоть одну адекватную и рациональную мысль, но слова даже в предложения не становятся, словно все нейронные связи в мгновение сошли с ума. Живот издевательски сводит спазмом, будто напоминает ей: да, эти цифры не только на бумаге. В три отточенных движения, спустя всего пару секунд, дым вновь проникает в легкие. Шатохина не понимает, что ей сейчас нужно делать. Она уже минут пять стоит на месте, тупо вглядываясь в лист, а теперь вдруг отрывает голову и вертит головой. Реальность вокруг кажется чужой и ненастоящей. Лиза даже сама себе не кажется реальной, руки будто немеют и становятся чужими, ноги не чувствуются — остаётся только эта блядская пульсация ниже пупка. Жмурится со злостью, пытаясь вернуть себе себя. Медленно выдыхает дым, ещё раз смотрит на результаты. Гемоглобин — 107 г/л, — значит, анемия; отсюда же усталость и головные боли. Лейкоциты — 9,6 ×10⁹/л, — верхняя граница нормы, как она и полагала; поэтому тошнит почти постоянно, не только от токсикоза, еда раздражает желудок и горло саднит. СОЭ — 28 мм/ч, — значит, хронический воспалительный фон. Тромбоциты — 135 ×10⁹/л, — а отсюда кровь на зубной щетке. Лиза кусает губы, даже жуёт, словно всего выше перечисленного её телу недостаточно и нужно добить. Заумные слова и показатели крови говорят о ней красноречивее, чем хотелось бы — и про бессонницу, и про количество кофеина с никотином, и про ничтожно малое количество питательных веществ, особенно в соотношении с предыдущими. Непроизвольно думает про Глеба. Ему ведь сейчас тоже плохо, явно хуже, чем Лизе. И анализы куда печальнее, а про ментальное состояние после продолжительного приёма стимуляторов и такого резкого отказа от них вовсе лучше не вспоминать. Однако Шатохина, конечно же, учитывает и это, за что платится тянущей болью под рёбрами. Безумно хочется ненавидеть его, но в голове звучат совсем другие мысли. Как же ты сейчас мучаешься, господи… Я бы всё отдала, что бы оказаться рядом, но мне нельзя… нельзя, Глеб… Я так скучаю… Лиза даже не замечает, как ноги заносят её домой, в пустую квартиру, где мебель успела припасть тонким слоем пыли. Дверь закрывается, а пустоту и тишину разрывает тихий всхлип и шорох пальто, падающего на пол. Она не поняла, когда лицо сново залилось слезами, а грудь сдавил хрип. Без сил падает на диван, не снимая ни свитера, ни джинс. Обхватывает себя руками и утыкается лицом в подушку, чтобы заглушить всхлипы и вскрики — раньше, даже будучи наедине с собой, она старалась сохранить лицо, ведь если плакать, то красиво. Сегодня же не выходит, из Шатохиной рвутся звуки, которые сложно приписать человеку. Словно раненный зверь, Лиза кричит и стонет, бьёт в мягкий диван. Руки непроизвольно стягивают волосы, потом просто нервно шарят по всему телу, пока девушку продолжает мотать из стороны в сторону. Каждая маленькая передышка заканчивается ещё более губительной мыслью, чем предыдущая, и этот адский круг начинается снова. Прежде, чем голос садится, а глаза из-за сухости ни открыть, ни закрыть толком, проходит вечность — по крайней мере, Лизе так кажется. К телефону она не прикасается, потому что ничего, кроме характерного для сообщений Дани звука, смысла не имеет. В моменте она просто прекращает шевелиться, дышит едва-едва, словно желая слиться с диваном, раствориться в тишине и одиночестве стен. Что угодно, лишь бы не чувствовать. Рука слабо сжимается в кулак и девушка внимательно следит за этим движением. Глаза красные, веки опухли, кончик носа слегка покраснел, дыхание рваное. Становится всё спокойнее и спокойнее, признавая собственную немощность и поражение. В теории, конечно, она могла бы сейчас быть рядом с Глебом — ключи от квартиры есть, такси вызвать можно. На практике же это будет самоубийством. Даже если не думать о том, что стоит сохранить хоть какие-то крохи любви к себе, оградиться от зависимого больного человека и дать себе шанс на нормальную жизнь, Лиза не может всё равно. Потому что сейчас там Глеба нет. Это просто тело, которое тупо болит, но не осознаёт себя и тех, кто рядом. Шатохиной нужно дать ему пару дней, как минимум, чтобы не разбить себе сердце, пусть она и не чувствует, что оно до сих пор бьётся. Глаза закрываются, сон не идет, но даже так легче — она не видит мерзкого серого света из окна. Тьма перед глазами теперь перекликается с беспросветной чернотой внутри, ведь без Голубина там не место чему-то другому. Больно и стыдно, что вышло так. Лизе всегда хотелось думать, что она никогда не окажется той самой страждущей дурой, смысл жизни которой заключался в её непутевом мужике. А теперь плевать. Она проебалась и он теперь внутри не только метафорично, но и буквально. А если избавиться? От этой мысли передёргивает. Она вспоминает больничный коридор, резкий запах антисептика, длинную иглу для вакуума. Вспоминает спазмы матки, кровотечение, боль внизу живота, но в этот раз вместе с этим — облегчение. Лёгкость. Тишину внутри. И как змея-искусительница следом тянется тошнотворно сладкая мысль, вызывает чувство полёта — она сможет вернуться к Глебу. Без обязательств, без моральных выборов… Никаких детских криков, месяцев без секса, никаких врачей. Только Глеб, пусть и нанюханный, с красными глазами и зрачками шире луны, и Шатохина, с телом, которое принадлежит только ему. Или… другой сценарий. Она через пять лет — красивая, ухоженная, вся в «дизайнерах» и украшениях ценой в чью-то годовую зарплату. Рядом с ней… кто-то. Возможно, просто спутник на вечер, или даже богатый постоянный клиент — она в эскорте и не задаёт лишних вопросов, тут только холодный рассчет. Никто не трахает мозги, не кричит «мам!», фигура не испорчена девятью месяцами страданий. Внутри, правда, пусто, за фальшивой улыбкой и идеальным макияжем всегда будет крыться боль. Зато так она сможет не принадлежать никому, кроме одной своей зависимости — Глеб. Ком стыда, презрения и тошноты от самой себя поднимается из глубины души. Неужели она, взрослая девушка, взаправду думает о том, чтобы лишиться возможности стать матерью, лишь бы остаться с проблемным подростком, который сам с собой разобраться не может? А если он… умрет? От этой мысли дыхание выбивает так резко, что Лиза машинально садится, чтобы откашляться. Господи, только не это. И что тогда делать, как жить? Как вообще не потерять рассудок, если она останется одна с ребенком, а Глеба не будет даже как эфемерной иллюзии, потерянной на дне притона? Следующее осознание накрывает ещё больше и вжимает ее обратно в диван, как могильна плита — если сделать аборт, то от Глеба не останется ничего. Он продолжит жить лишь в голове Шатохиной и именем на сером граните, но по факту его будто и не существовало в ее жизни. Однажды Лиза решит, что его правда никогда не было — и для нее закончится всё. Веки тяжелеют, как бы девушка не противилась. Теперь, будто перед смертью, всплывают самые приятные и особенно мучительные сейчас воспоминания: первая ночь вместе, первое утро, как Глеб ухаживал за ней, пока она кашляла в постели, их поездка в Рим, Питер… Картинки мелькают красочным калейдоскопом, а пересушенные ресницы намокают вновь — и Лиза позволяет себе это.

***

Проходит почти четыре дня. Больше восьмидесяти часов сливаются в одну серую, мрачную вечность. Шатохина не замечает ни во сколько организм вырубает от нервного напряжения, ни когда она подрывается чтобы в очередной раз прочистить желудок от остатков влаги и немногочисленной еды, которая оказывается в девушке лишь тогда, когда слёзы и спазм в животе от голода, а не от душевной боли. Сигареты улетают одна за одной. На кофейном столике перед диваном переполненная пепельница, окурки рассыпаются и по стеклянной поверхности, но сил убрать нет. Тело кажется грязным, почти что скверной, и когда ощущение становится совсем невыносимым, Лиза всё же плетётся в душ. Час сидит в углу, прижавшись к кафелю, пока на голову льётся горячая вода, а ванная заполняется паром. Руки отдельно от головы моют её, словно мышечная память цепляется за остатки энергии. Всё это время внизу живота стоически ноет — не остро, скорее тянуще, будто во время менструации. Однако Шатохина понимает, что как раз из-за источника дискомфорта задержка побила все рекорды, а она даже не поняла вовремя, списав всё на стресс. Её удивляет, что там вообще кто-то есть, учитывая, что сама Лиза держится лишь по злой иронии судьбы. Пальцы выворачивает, ноги не слушаются, тело одолевает такая слабость, что не спутать ни с одним ОРВИ. Когда страдает душа, организм отзывается первым. Подушка мокрая насквозь, голос сорван от бесконечного количества хаотичных «почему» и «ненавижу». День с ночью меняются местами, но для Шатохиной это как фикция и полная бессмыслица. Даже когда ноги ватные и чтобы встать с дивана нужно уговаривать себя час, даже когда руки трясутся так, что стакан с водой падает на стол и всё разливается, мысли лишь об одном. Глеб. Желание увидеть его разъедает каждый атом, каждую клеточку мозга и сантиметр кожи. Жгучее, непреодолимое и невыносимое, оно настолько огромно, что любая внутренняя борьба Лизы была бы равна плевку в море. И насколько это желание губительно в своей природе, настолько же оно и удерживает её от окончательного слома. Вынуждает себя встать. Стакан воды заливает насильно, как и следом откусывает какой-то ломтик хлеба. Да, всё ещё тошнит. Да, всё ещё хочется сдохнуть, наконец, прямо тут. И всё же мотивация сильнее этого, сильнее самой Шатохиной. Такси довозит до дома Голубина, кажется, за считанные секунды, или же течение времени для Лизы стало теперь совсем неощутимым. В руках лишь спортивная сумка, потому что ей нужен хоть какой-то адекватный предлог чтобы открывать сейчас подъездную дверь и на негнущихся ногах заходить в лифт. Вещи. Надо забрать вещи. Да, я за вещами. Что, странно? А что странного, что мне нужны мои вещи? Мои вещи должны быть у меня дома, значит, я пришла их забрать. Просто. Забрать. Вещи. И выйти. Сбивчивые оправдания собственного поступка циркулируют по кругу, как мантра, и всё равно каждое их них звучит как детская шутка. Перед гладкой чёрной дверью, с ключами в руках, Лиза зависает на пять минут. Дыхание сбивается, пульс скачет, железо позвякивает в ладони. Шатохина пытается морально подготовиться. Картина, которая перед ней развернулась, когда она в прошлый раз пришла сюда же, со своим комплектом ключей, и вошла в изнанку мира Глеба, в момент предстаёт перед глазами — затхлая, серая квартира, и он, с кровью под носом и глазами мёртвого. Тогда она это пережила, приняла, помогла и, вероятно, сказала, что это последний раз. Наглая ложь. Теперь Лиза стоит тут, осознавая, сколько же ошибок было сделано за последние недели, сколько неверных решений и, вероятно, их апогей — это её нахождение тут. Одновременно в мозгу пульсирует яркая, чёткая мысль — я не могу иначе. Дверь открывается и в дверь ударяет хорошо знакомый из детства запах дома, где кто-то болеет. Лекарства, пот, духота из-за того, что окна не открывались, и легкая примесь запаха уже из юности, марихуана. Девушка рассматривает количество чашек на поверхностях, блистеры, разбросанные футболки, бутылки с остатками воды. Проходит чуть вглубь и тут же на нее налетает Даня, который при виде Лизы сменяет злость на удивление и тут же прячет косяк за спину: — Ты чё тут делаешь? — он хмурится, рассматривая ее. — Думала, шмалью поделишься, вот и заглянула, — на автомате выдает Лиза, делая ещё несколько шагов вперед — а Глеба нигде нет. — За вещами я. — А. Так сказала бы, я б собрал чё надо, — парень жмет плечами и всё же делает затяжку, видя, что отчитывать его не будут. Девушка смотрит на него со сложной смесью мольбы и усталости. — Где Глеб? — вырывается прежде, чем Шатохина выжидает время, которое бы могло заставить Даню думать, что ей правда нужны только вещи. Бумагин пристально рассматривает Шатохину: пару дней, что они не виделись, она будто беспробудно пила и при этом не закусывала. Ее слова о беременности совсем не вяжутся с этой нездорового цвета кожей лица, раскусанными до кровоточащих трещин губами и заострившихся выступах костей что в лице, что в теле. — Отдыхает, — коротко отчитывается. Лиза прослеживает, куда смотрит парень, и делает первый шаг в сторону спальни. Свободной рукой Даня как-то слишком быстро, будто ожидал, хватает её за локоть — без давления, однако очень ощутимо. Сердце девушки проваливается в пятки и она даже не успевает возмутиться, когда он отрицательно качает головой: — Нет, Лиз. — Что?.. — голос падает, она дергается, но Бумагин лишь крепче сжимает. — Блять, Дань, это не смешно. — Ага, к сожалению, это пиздец как страшно. Ни к чему будущей матери на такое смотреть. — Я не мать ещё, — огрызается, стискивая зубы. На глаза, правда, наворачиваются слёзы. — А если уж на то пошло, то мне нужно увидеть отца ребёнка. На лице Дани мелькает какое-то очень странное выражение, которое вводит ступор. Что-то между «ты сейчас серьезно?» и «я в ахуе». Молчит полминуты, будто собирается с мыслями, и понижает голос: — Послушай. Я не говорю это чтобы сделать тебе хуже, но, блять… Как бы тебе объяснить… — парень тяжело вздыхает, а нос Шатохиной втягивает приторный дым. — Не сомневаюсь, что Глеб оправится, да, но… — Лучше ты послушай, — перебивает Лиза, вырывая руку, — я, блять, дома кусала подушку и выла, как сука последняя, лишь бы не приехать сюда. Мне приходилось довольствоваться твоими «всё ок» и «температура поднялась но всё ок», хотя я видела, что с ним творится в это время и как тяжело ему это пережить. Прости, конечно, но меня не ебут никакие «но», если я люблю его больше жизни. Она быстрым шагом доходит до спальни и распахивает дверь в спальню. В обители Глеба, где раньше всегда было свежо, пахло его дорогим парфюмом и табаком, теперь каждый сантиметр был пропитан чем-то тошнотворно-сладким, старым потом и спёртым воздухом. Шатохина в первую секунду не понимает, что Глеб тут есть. Комната в полумраке из-за зашторенных окон, а на краю широкой кровати он. Не так буквально всё — губы синие, глаза закатываются, тело словно выворачивает, из-за чего руки лихорадочно двигаются по исхудавшему телу и простыни. Ноги поджаты к груди, но по тому, как всё подёргивается, становится понятно, что это накатывают судороги. Девушка непроизвольно выдохнула, падая на колени рядом с кроватью и вглядываясь в его серое лицо: — Дань… — голос хрипит, дрожит, как и рука, которой Лиза мягко сдвигает со лба парня длинную прядь. — Что с ним, блять? Ты ебанулся?.. Он же умирает, в скорую… — Лиз, он не… — негромко начинает Бумагин, но она снова перебивает. — Блять, я же вижу, — со злостью отрывается глазами от Глеба, чтобы глянуть на собеседника. — Его так не ломало в прошлый раз, может, намешал… — Он ширялся. Лиза почти пропускает словами мимо ушей. Смысл доходит с опозданием, и она сводит брови — просто абсурдно неуместная шутка сейчас. — Глеб?! Ты, сука, в адеквате такое?.. — Блять, Шатохина, — парень стискивает зубы, подходит ближе. — Я не говорю, что он торчок, но один раз точно пустил по в… — Да прекрати уже! — Лиза злится, голос срывается. — Это твой друг, блять, как ты можешь?.. Вместо слов Даня грубо поднимает левую руку Голубина, демонстрируя девушке. Вены на сгибе локтя распухшие, багровые, а от центральной «точки» вверх тянется полоса. Она отрицательно качает головой, руки хаотично скользят по несвежей постели. — Нет… нет-нет… Это бред… Дань, пожалуйста, ты же его знаешь, он же… — Мне тоже очень тяжело поверить что он правда сотворил эту хуйню, но я ещё в первый день заметил, — отпускает руку, отходя. — Свежий синяк был. Шатохина стеклянным, немигающим взглядом пялится в лицо Глеба. Он не «тут» — сухие губы открываются, шепчут что-то неразборчивое, веки подёргиваются. Пальцы на руках, всё ещё в запекшейся крови, дёргаются, словно через них пропускают ток. Даня без лишних просьб выходит, закрывая дверь за собой. И как только Лиза остается наедине со своим кошмаром, её прорывает. Она закрывает рот рукой, чтобы подавить всхлип, лоб упирается в простыню, а вторая кисть сжимается на предплечье Глеба. — Глеб, Господи… — срывается с губ неразборчивый шепот. — Что же ты натворил… В мозгу вспыхивают самые страшные мысли. СПИД. Геппатит. Сифилис. ВИЧ. И Глеб, которого никогда не должно было коснуться ничего из этого. Картинки становятся хуже: общая игла, грязная вода для разведения… А потом абсцесс. Эндокардит. Лиза не выдерживает и забирается на кровать, голова ложится на влажную от пота подушку. Пару секунд ещё просто смотрит на Глеба, затем губами касается горячего лба парня. Руки на уровне инстинктов прижимают его голову к себе, к шее и груди — самая уязвимая зона в теле, которую Шатохина полностью открывает ему. Голубин издаёт болезненный глухой стон, дергается, непроизвольно прижимаясь ближе. Слёзы застилают карие глаза, губы оставляют короткие смазанные поцелуи на грязных волосах, на висках, шее. Слышит, насколько судорожно и тяжело дышит Глеб, который сейчас уязвим, как младенец, и обнимает крепче: — Я тут, слышишь? Котёночек мой, бедный… — шепчет, едва открывая рот. — Не уйду никуда уже, слышишь? Я с тобой. Он не реагирует. И Лиза прекрасно осознаёт, в каком он сейчас забытии и бреду, что ему не до её глупых слов. Но сердце болит так сильно и отчаянно, хочется сказать ему всё, что рвётся изнутри, просто надеяться, что он услышит. Девушка беспорядочно водит ладонями по его спине, плечам, с ужасом отмечая, как же он похудел. Сейчас не имеет значения буквально ничего: ни причина, по которой Лиза несколько недель назад оставила Голубина, ни все эти бесконечные дни её личного ада вдали от парня, ни то, что в её животе кто-то реагирует на слёзы и болезненные сжатия грудной клетки Шатохиной, тянущей болью и желанием согнуться пополам. Но она даже не замечает этого, просто гладит и целует, не морщась от запаха и мокрого пота. — Я же тебя люблю, боже… — жмурится, уголки губ ползут вниз, когда рыдания вновь прорываются из груди. — Умоляю, не оставляй меня… Ты — мой свет. — Лиз… — хрипит Голубин. Глаза всё также смотрят будто в никуда, но в голосе появляется осознанность. — Хо… Холодно… — Сейчас, милый, сейчас. Она находит на полу рядом упавшее одеяло, которое, по всей видимости, было вытолкнуто с кровати тогда, когда Глебу было жарко. Теперь же, когда крайность другая, Лиза накрывает их тяжелой тканью до подбородка. Замечая, как парень неосознанно тянется к ней ещё ближе, поворачивается на спину и подтягивает его к груди. Надеется, что тепла от её истощенного организма хватит, чтобы согреться. — Лучше? — тихонько спрашивает, заправляя за ухо Глеба прядь светлых замасленных волос. Он вдыхает чуть глубже, утыкаясь носом в мягкость, и пальцы слабо сжимают девушку. — Спас… сибо… — выдыхает, и Лиза чувствует, как дрожь его тела становится чуть меньше. И эта его попытка благодарности разбивает сердце окончательно. Лиза закрывает глаза, обвив руки вокруг плечей парня, и вжимается щекой в его макушку. Каждый ее вдох и выдох сейчас пропитан безысходной нежностью, от которой у нее самой же выворачивает кости. Знает, что это всё значит и как выглядит — она добровольно легла с Глебом в одну могилу. Зато она не одна, а с ним вместе. Этого достаточно. — Тепло, — дыхание обжигает кожу, когда он прижимает ладонь к её боку. Ворочается чуть, ища положение удобнее, и как-то неловко, по-детски, прижимается к её груди щекой. С его губ срывается хриплый короткий стон, будто не смотря на всё это он в жуткой агонии. И слушая, чувствуя его, Лиза лишь сильнее ощущает, как её организм поражает страшная болезнь, которую ей совсем не хочется лечить. Просто она любит его, любит до безумия. Хочет, чтобы он чувствовал себя хорошо, чтобы жил. Хотя бы потому, что без него Шатохина уже не вытянет — раз уж осознанно принимает Глеба со всеми его недостаткам, на грани жизни и смерти, в заблёванном притоне и в теплой кровати рядом, то у нее нет иного выбора, — она связана с ним до гроба. — Спи, солнышко. Я тебя не оставлю , — шепчет напоследок перед тем, как и сама проваливается в сон, который впервые за эти недели кажется усладой.