magic city

Последние дни мая. В квартире Глеба, как часто бывало в последнее время, царит лёгкий беспорядок — свободные поверхности постепенно заполняются чужими вещами, наспех сброшеные вещи на стульях. Широкая плазма освещает неровно темную гостиную, голоса с экрана разбавляют тихие перешёптывания Лизы с парнем, словно они в кинотеатре. На столике перед ними бокалы с разлитым вином, пепельница, в которой ещё дымится окурок, и зажженная свеча с ароматом кофе. Девушка в углу дивана, ноги поджаты под себя, лишь кончики пальцев торчат из-под пледа. Глеб же растянулся вдоль и устроил голову на бедре Шатохиной. — Ты, кстати, с Элли Драйвер — одно лицо, — произносит Голубин, тут же поднимая глаза наверх. Лиза приподнимает бровь. — Да? — её пальцы скользят в светлые волосы и чуть оттягивают, так, что парень удовлетворённо улыбается. — Мне в костюм медсестры переодеться? Он подтягивается и перехватывает девушку, чтобы вжать в диван. Руки тут же сжимаются на мягкой коже под ребрами и Глеб чуть оттягивает ворот её футболки, кусает за ключицу. — Глеб, сука!.. — Шатохина недовольно шипит и пробует оттолкнуть его. — А ты хорошо понимаешь намёки, — ухмыляется и тут же скользит руками выше, к чувствительным зонам, — и начинает безжалостно щекотать. — Давай, змейка, попробуй вырваться. Лиза начинает смеяться против воли и извиваться, стараясь хоть на секунду остановить эту пытку. Коленями она пытается ударить Голубина хоть куда-то, но только делает хуже, потому что он тут же ловит момент и хватает за щиколотку, переключаясь с щекоткой на пятки: —С твоими бы стопами, да в кино… — с усмешкой протягивает парень, кусая под коленом. — Тарантино кончит на месте. — Фу, блять! Ну прекращай, — сквозь слёзы и смех просит Лиза. Когда Глеб только отрицательно качает головой, она обреченно хнычет: — Извращенец. — Это я-то? — снова нависает над Лизой, вынуждая согнуть ногу в колене. — Это ты-то, дурень, — наконец, когда получается вывернуться, произносит Шатохина. — С тобой можно хоть раз нормально кино глянуть? На экране кровь и звон катаны, которой Ума Турман кромсает врагов. Гостиная и сама чем-то напоминает поле после боя — плед вместе с подушками улетели на пол, небрежно собранные волосы Лизы растрепались окончательно, а Глеб никак не мог отдышаться из-за смеха. — Блять, я просто обожаю когда ты бесишься, — выдыхает он, когда Шатохина тянется за пледом. Парень тянет её к себе и теперь обнимает со спины, обжигая влажным горячим дыханием ухо: — Сразу встаёт. — Я тебя сейчас задушу. Слова процеживает сквозь стиснутые зубы, пытаясь не выдать, что кожа покрылась мурашками от самого обычного жеста —когда Голубин заправил прядь ее волос за ухо и тут же словил мочку губами. Шатохина продолжает держать лицо и делать вид, что увлечена фильмом, который уже несколько раз видела, однако не может игнорировать своего парня. Всё внимание уходит окончательно спустя пару минут, когда поцелуи шеи перерастают в покусывания, а одна рука поднимает её футболку и сминает грудь до сдавленного стона. Лиза мысленно проклинает всё, на чем свет стоит, и тянется губами к лицу парня, прижимается спиной ближе. — Я надеюсь, это пистолет, — выдыхает с усмешкой, оторвавшись на секунду, когда в бедро упирается твёрдая плоть. Глеб снова смеется, оголяя клыки. — Ага, только стреляет не пулями. Вторая рука сжимает волосы девушки и прижимает её к себе, окончательно отрезая возможность смотреть фильм — потому что сейчас между ними разворачивается кино куда интереснее и ярче… …Глаза разлипаются сами и закрываются снова. Бессмысленное действие повторяется уже сотый раз, наверное, — сложно сказать, потому что на двести сорок третьем я сбилась со счету. Ровно также, как и не имею понятия, какой сегодня день, сколько времени прошло и какое время дня сейчас. Вероятно, если бы это как-то спасало и меняло ситуацию, мне было бы больше дела до того, что происходит за пределами этой кровати. Пока что слушаю приглушенный звук воды из ванной, всплески, какие-то короткие раздраженные реплики Дани. Верю, что мыть человека, который то в бреду, то в состоянии агрессии, это то ещё удовольствие, но каждый раз как повышается голос, в груди щемит. Я бы не смогла так, села бы рядом и расплакалась — впрочем, по большей части этим я сейчас и занимаюсь. Свежее белье постелила сразу, как только парни вышли, но не то, чтобы это сильно меняет ситуацию. В комнате всё также затхло, хоть мы и проветриваем, пока Глебу невыносимо жарко; пахнет потом, лекарствами, спиртом вперемешку с нашатырём и кожей. Последний запах будто въелся в меня, от чего ещё больше тошно. На тумбочке рядом шприцы и перчатки, потому что мне пришлось вспомнить, чему учил папа и как правильно ставить уколы. Даня сразу сказал что идея хуйня, что не справлюсь и всё, тогда Глебу точно пиздец, мол, заражение крови и так далее. Тогда появилась мысль, злая, но с зерном правды — если где-то в вонючем притоне он поставил себе в вену неизвестно что и как, при этом до сих пор не сдох, от дозы витаминов ему хуже не станет. Вроде как действительно помогает, да и я стараюсь изо всех сил брать себя в руки — тогда, кажется, получается достигнуть такого дзена, что не только руки не дрожат, а и мысли исчезают. Только одно точное движение. Может, я всё же провалилась в дремоту, потому что когда в очередной раз открываю глаза, то ощущаю, что снова не одна. Тело рядом ещё парит от горячей воды, а может и от того, что Голубина снова лихорадит. Из кухни доносятся тихие звуки — наверное, Бумагин что-то смотрит, — и вскоре затягивает тонкий аромат сативы. Морщусь, переворачиваясь набок к Глебу. Хочется пойти к Дане, попросить забить мне косяк поплотнее, но вроде как нельзя. К тому же, горло ужасно саднит от сигарет и сухости. Ладонь прикладываю ко лбу Глеба и машинально отдёргиваю — он горячий, как печь. Глаза снова закатываются, зубы мелко стучат, голова подёргивается — наверное, потому, что шею ломит, как и всё тело, и он безрезультатно пытается положиться так, чтобы хоть немного не болело. Чем-то даже похоже на меня, когда ловит мигрень. Тоже не могу подолгу уснуть, мощусь, как кошка, ищу позицию, в которой станет лучше, а всё равно хуёво, всё равно просыпаюсь каждый час от боли. Только вот Глебу сильно хуже, потому что мало того, что тело застряло где-то между двумя температурными крайностями и его швыряет из стороны в сторону, боль в костях не дает расслабиться и окончательно провалиться в сон. С другой стороны, от той же боли он не может быть в сознании полноценно — мозг толкает в небытие, чтобы не откинуться от болевого шока. Легче рассуждать об этом всём цинично, как будто читаю пункты в книге по наркологии. На самом же деле меня выкручивает и трясёт саму рядом. Вроде как знаю, что Глеб у меня сильный мальчик, что он выдержит и через пару дней начнет приходить в себя по-настоящему, но, блять, я же вижу насколько ему больно и тяжело. Когда пою его водой, так тяжело глотает, будто это иглы, а потом его снова лихорадит и он жмётся ко мне, как к единственному источнику тепла. Ночью иногда просыпаюсь от того, как он почти что воет, разгрызая внутреннюю часть щеки, и рыдает. Не по собственному желанию, а просто потому, что организм не справляется с этим перенапряжением, когда каждую клетку его тела будто заживо сжигает. Сейчас я в очередной раз не выдерживаю, прижимаюсь губами ко лбу, к вискам Глеба. Пальцами перебираю корни влажных после принудительных процедур волос, вдыхаю запах, утыкаясь где-то в шею. Мой мальчик, но пахнет совсем не собой. Я не в состоянии мысленно сформулировать степень того, как сильно я скучаю за Глебом. Даже не скучаю, это слишком мелко и просто. Голодаю по нему — уже ближе к правде. Органы внутри тянет и сжимает от такого тупого, животного голода, что чуть ли не взвываю, обхватывая ногой Голубина. Однако тело рядом это не он. Я могу хоть заебаться обнимать и целовать его, но сознанием он так недостижимо далеко… От собственного бессилия кусаю нижнюю губу сотый раз за последние сутки и на языке снова тошнотворный металлический вкус, который я ненавижу. Глаза у меня болят. Слёзы за последние недели высушили слизистую к чёрту, обезвоженные ресницы будто колют веко, так что когда я в очередной раз жмурюсь, становится ещё хуже. Ладонями обхватываю лицо парня, целую его. Но ничего. Он не отвечает. Кусаю его верхнюю губу, чувствуя, какое на ней количество трещинок, облизываю нижнюю. Отмахиваюсь от своих блядских волос, снова приникая к Глебу. Углубляю поцелуй, почти отчаянно вожу языком по его зубам — ничего. Он не отталкивает, не отвечает, не хватает меня за задницу, как раньше. Только пару раз прикусывает кончик моего языка, и то, потому что зубы продолжают стучать от судорог. Ощущение, что я целуюсь с мертвецом, и единственное, что отличает его от Глеба — температура тела. Привстаю и вжимаюсь лицом в его футболку, уже успевшую вобрать в себя горячий пот. Рыдаю, как сука, потому что мне мерзко и противно от себя, больно и страшно за Глеба, а не забывать ещё нужно о том, что уже растет во мне. — Пожалуйста, умоляю тебя… — шепчу хрипло, целуя шею. Руками глажу дрожащие плечи. — Котёночек, ну пожалуйста… не оставляй… Падаю лбом в ключицу. Он исхудал так, что его трогать страшно, и это пиздец как пугает и усиливает ощущение, что я просто обязана быть тут. Но если я тут, почему Глеба здесь нет?.. Сука, как же он мне необходим. Гораздо больше чем воздух. Я хочу, чтобы он жил, чтобы будил меня с утра хриплым шёпотом, а потом всё равно не давал встать с кровати ещё час. Хочу, чтобы он снова клал свои руки на меня, когда я варю кофе, и даже не спрашивал — потому что так надо. Хочу, чтобы он, когда мы вместе на балконе, брал моё лицо в ладони и тянул к себе, не выпуская сигареты. Лениво, медленно, целовал каждый божий раз так, будто мы не виделись вечность. Чтобы, когда мы сидим в ресторане, не перебивая Глеб просто заправлял прядь моих волос за ухо и мягко улыбался — и это каждый божий раз сбивало бы меня с толку, заставляя забыть, о чем я говорю. Хочу, чтобы он дышал мной. Мне не нужны другие люди, не нужно солнце, не нужна никакая другая хуйня — просто чтобы мир сжался до одной единственной точки, где нет ничего, кроме нашего с ним дыхания и рук. Я дышу в его затылок и понимаю, что хочу, чтобы он снова стал тем, кто тянулся ко мне даже во сне, даже когда был выжат до предела, кто в темноте искал мою руку, чтобы просто убедиться, что я здесь. Меня клинит уже от того, какая я тряпка и немощь. Нужно было встать и пойти на кухню, принести смоченное холодной водой полотенце, сделать компресс, а я как долбоёбка рыдаю. Тело ломает от того, как всё это происходит, потому что он рядом, но, блять, не со мной. Сантиметр. Один ебучий сантиметр. Я могу протянуть руку, коснуться ещё хоть тысячу раз — и это ничего не меняет. Чувство, будто из меня выдрали что-то важное, позвоночник, сердце, воздух — всё сразу, — и я сижу, сгибаюсь над ним, не знаю, куда деть себя, потому что боль такая, что не сбежать. Над раковиной долго стою, просто глядя на текущую воду. Руки у меня саднят — кожа сверху высохла от мороза, наверное, ещё несколько дней назад, а теперь потрескалась и кровит. Когда касаюсь там сухим полотенцем, зубы стискиваются сами от отвратительного ощущения. Даня молчит, даже почти не смотрит на меня, и слава богу. С момента, когда я сегодня ночью, а может быть, и вчера днем, на его настойчивую просьбу уйти домой и дождаться просто, пока Глеба перестанет ломать, сказала, что вскрою вены, если отсюда уйду, Бумагин в целом перестал со мной разговаривать. Еду из доставки оставляет исправно, но я редко доедаю — тошнит от всего. Не думаю, что Даня в целом в состоянии меня понять. Как для мужчины, он достаточно эмпатийный и проницательный, и всё равно не может увидеть всю глубину моих чувств. Это не просто «я беременна», это не значит, что я теперь мать, как он имел неосторожность мне сказать, и то, что Глеб в таком состоянии, а я рядом, не только о каком-то безрассудном героизме. Я не могу принять решение без Глеба, хотя не позволила ему даже знание, когда он ещё был в состоянии относительной связи с реальностью. Звучит, наверное, глупо, будто я перекладываю ответственность за своё решение на человека, который со своей головой так и не разобрался — а так оно и есть. Мне, блять, страшно принимать решение, которое полностью определяет мою жизнь до самой смерти. Тем более, когда речь о чем-то, что, вроде как, общее. Наше. Кладу холодное полотенце на раскалённый лоб и сразу слышу что-то вроде облегчения во вздохе Глеба. Знаю, что это ненадолго, и всё же ему чуть лучше. Завтра-послезавтра он должен выйти в то состояние, с которым мне легче совладать — начнёт рвать, метать, орать, просить дать ему хоть что-то, умолять убить и, может, говорить, что ненавидит меня. Не самое приятное мероприятие, но всё же лучше, чем сейчас, когда он выглядит так, словно ещё чуть-чуть и испустит дух. Не спеша сажусь рядом, снова глажу по волосам, поправляю одеяло, которое сбилось из-за того, что Глеба выкручивает и он мечется по всей кровати. Когда замечаю, как сильно руки парня сжимаются на одеяле, по одной беру и аккуратно разгибаю, пытаюсь сделать что-то вроде массажа чтобы не схватила судорога. Пальцы сухие и ледяные, хотя он весь горячий, и если бы не напряжение в них, я бы уже испугалась, что они отказали. Прилегши на подушку, закуриваю всё-таки. Значит, мой предел выдержки это пять часов. Если удастся нормально поспать, в чем я сомневаюсь, может, до следующей сигареты перерыв выйдет побольше. Делаю я это сугубо по инерции — курение не приносит ни удовольствия, ни расслабления, просто занимает руки и позволяет перенаправить хотя бы часть навязчивых мыслей на наблюдение за дыханием. Телефон мой уже, должно быть, сел, и я даже плохо представляю где он. Влад перестал писать ещё день назад, может, больше. Меня прожигает от стыда, но и ответить я не могу. Объяснить почему я тут, извиниться, соврать? Лучше просто уйти в забвение. Хотя я понимаю, что поступаю как последняя отбитая идиотка. После всех этих часов убежать обратно, в надёжные тёплые объятия мужчины, который знал и видел меня в худшие дни, остался рядом, когда я не просила, и в целом выигрывает у Глеба по каждому пункту, было бы разумно, оправдано и логично. Жаль, что я с высоты своего ума понимаю всё это и продолжаю разлагаться тут, абсолютно осознанно. Пальцы застревают в мягких прядях и я как-то незаметно проваливаюсь в сон, потому что когда моргаю, то тусклый свет из-под занавесок почти бьёт по глазам. В тонких полосах света кружат пылинки, комната всё та же, воняющая лекарствами и потом, застойная, а после ночи добавляется и запах мокрой ткани. Где-то в глубине души даже интересно, утро сейчас или полдень, но Глеб подаёт признаки жизни и я сбиваюсь с этих размышлений. Приходит в себя рывками, не сразу открывает глаза полностью. Сознание, видимо, борется где-то на грани бредового сна и яви, потому что Глеб то приоткрывает глаза с хрипом, будто что-то говорит, то снова стонет, а веки мелко подрагивают. Наконец он хрипло просит воды и я помогаю приподняться, держу за спину, помогая пить и придерживая стакан у искусанных губ. Как только утоляет жажду, Голубин отдёргивается от меня, как-то машинально. Я знаю, что теперь любое моё прикосновение будет для Глеба скорее пыткой, нежели успокоением, и всё его истощенное тело — оголённый до самой кости нерв, где реакции острее ножа и он просто не может реагировать по-другому… Всё равно чувствую укол обиды — очень хочется обнять его, когда он уже в состоянии узнать меня. — Где Даня? — выдавливает через хрип, потому что давно не разговаривал. — На балконе, — шепчу, не понимая, почему первый, о ком Глеб думает — Бумагин. — Нахуя ты тут? Голос сиплый, больной, злой и чужой — Глеб со мной так не разговаривает. Сейчас, правда, выбирать не приходится, и я глубоко вздыхаю перед ответом: — Я тебе нужна. И ты мне… — я мягко кладу ладонь на его волосы и Голубин скалится, отталкивает. — Убери. Как будто обожгла. Как будто сделала больно. Внутри так сильно ноет, что на мгновение перед глазами всё идет пятнами, и я лишь частично наблюдаю, как Глеб падает обратно в постель, зарываясь в одеяло. Дыхание у меня сбивается от подступающих слёз. — Уходи. Я не хочу… Он стискивает зубы и сипит, видимо, от боли. Фраза обрывается, снова закатывает глаза и я слышу мерзкий скрежет зубов друг о друга. Меня передёргивает, я отворачиваюсь и провожу рукой по лицу, пытаясь вдавить глаза в череп. Сейчас кажется, что всё это — ебучий бред, который никогда не закончится, мир за пределами этой квартиры перестал существовать и всё, что я могу, это гнить тут с Глебом. Вталкиваю в себя что-то вроде завтрака, не чувствуя вкуса, и молча сижу за столом с Даней. Он как обычно курит, у меня перед глазами остывший кофе, и пространство между нами режет только звук с которым парень что-то печатает или делает в ноутбуке и хриплые постанывания из нашей спальни. День тянется монотонно и пресно, как и большинство часов последней недели. Видимо, утренний диалог с Глебом, если можно это так назвать, повлиял на меня сильнее, чем думалось, потому что мне больше не нужно следить за каждым его вдохом и выдохом. В душе я сижу по меньшей мере час, будто вода сможет смыть с меня всё, что было пережито, боль, страх за Голубина, и эту ненужную сейчас, несвоевременную, блять, беременность. Ближе к ночи всё же возвращаюсь в прокажённое пространство, где впервые за долгое время никто не стонет и не хрипит. Из-под кокона одеяла торчит только кисть, в которой дрожит тлеющая сигарета, и часть лица Глеба, которая тяжело читается в полумраке. — Ты как? — тихо спрашиваю, когда прохожу ближе и сажусь на край кровати со своей стороны. Голубин тяжело вздыхает. — Хуёво. Смотрю на свои ладони. Внутри просыпается глупое детское чувство, когда тебе доверили секрет, который ты не можешь держать в себе и нужно срочно с кем-то поделиться. Я осознаю, насколько эта мысль провальная и бессмысленная, но уже бессознательно вслушиваюсь в дыхание парня, чтобы понять, насколько он в состоянии разговаривать. — Глеб… ты… — облизываю пересохшие губы, не понимая, как вообще начать. Но по тому, как затихает потрескивание пепла в сигарете, предполагаю — слушает. — Можем поговорить? — О чём? — кидает раздраженно, когда прогорает до фильтра и приходится тянуться за пачкой. — Где Даня? — Да тут он. Слушай, это правда серьезно, — сглатываю шумно, рука машинально ложится на живот. Мне кажется, будто я должна признаться в каком-то страшном грехе, потому что слова запинаются о преграду беспочвенной вины. — У меня… точнее, я… — Позови его. Стискиваю зубы, чувствуя, как в ушах отдаётся звон. Это не он, это ломка, это не Глеб. Пытаюсь смотреть на Глеба, но перед глазами всё замыливает от слёз. Дыхание срывается, как бы я не старалась держаться, а телом овладевает страх и паническая растерянность — я не представляю, блять, что мне делать. — Умоляю, Глеб. Потом будет поздно, — вылавливаю сипло и ужасаюсь от того, как звучит голос. Голубин наконец-то поворачивается ко мне, будто только сейчас стал заинтересован в разговоре. Горящий кончик сигареты лишь слегка освещает его лицо — щетина, сухая кожа, какой-то дикий волчий взгляд исподлобья. Выпускает очередную струйку дыма, пухлые губы дёргаются как-то болезненно, он жмурится. — Говори, — выдыхает. — Я беременна, — выпаливаю, чтобы не передумать. Сердце стучит в ушах, я всматриваюсь в его лицо, пытаясь увидеть хоть что-то. Он прожигает меня взглядом. Мне становится тяжело дышать, будто грудную клетку сдавило плитой. Проходит секунда, две, пять. Никакой реакции. Только слабое движение пальцев, потом — короткое кашляние, затяжка, и он снова выдыхает: — И что? Я не сразу понимаю, что он ответил. Пульс в ушах заглушает мысли, но руки впиваются в кожу под рёбрами, будто пытаясь содрать шкуру и спрятаться внутри. У меня дрожат губы. — Это же… это… — задыхаюсь, сжимаю теперь кровать, потому что тело будто падает без опоры. — Это наш ребёнок. Глеб снова молчит. Меня пробивает этой тишиной до самого ядра мозга, кажется, потому что тело отнимается, все конечности становятся ватными. Последние здравые мысли о том, что настоящий Глеб никогда бы так не поступил, разбиваются об его безразличие сейчас. В висках болит так, будто голова в тисках… …— Это значит?.. — не смог сказать вслух, заставляя повиснуть слово в воздухе. Шатохина с радостью кивнула. — Я беременна, Тём, — мягко накрыла его кисть своей. — У нас будет ребенок. В груди Лизы вдруг появилось тревожное чувство — на лице Кулика так и не дрогнул ни один мускул, выказывавший бы радости. Он отрешённо опустил взгляд, еще раз глядя на положительный тест. Прокашлялся, вкладывая его обратно. Виновато хмыкнул. — Малыш, ты уверена?.. — Да! Я уже была в больнице, — голос девушки слегка повысился, когда она с тревогой накрыла живот рукой. Не понимала, почему он задает такие вопросы, а не кидается на ее шею с объятиями. — Ясно, — сухо, безжизненно. Перехватил тонкую кисть, потирая бархатную кожу. — Мне кажется, мы пока не готовы к такой ответственности… … — Позови Даню, у него должен же быть кокос, да? — облизывая губы, спрашивает Глеб. Когда видит, что я не слышу его, хватает за запястье и тянет ближе. — Слышишь, хоть что-то? Я ебанусь тут. Сука, если у него нихуя нет, пристрелите меня. — Что?.. — переспрашиваю, хотя услышала, просто не поняла смысла слов, а набор звуков не стал чем-то осмысленным. — Блять, я сейчас кожу с себя сдеру, — он нервно швыряет окурок в пепельницу, зеленые глаза рыщут по комнате. — Ты не представляешь, как мне хуёво. Я без порошка и часу не проживу, знаешь? — Глеб, я беременна. От тебя, — повторяю, хоть и не уверена, что не просто шевелю губами как рыба. Голубин тяжело вздыхает, вертит головой, обхватывает себя руками. — Давай потом? Голова раскалывается, — парень хватается за волосы, оттягивает. Затем резко вскидывает голову и изо всех сил кричит: — Панк, блять! Дуй сюда! Я встаю, отшатываюсь. В этой комнате мне уже нечем дышать. Бреду в сторону балкона, босиком, руки скользят по стенам и мебели, чтобы тело не рухнуло. Ноги почти не сгибаются, за спиной кашель, ещё какие-то выкрики, которых я не разбираю. Даня, кажется, провожает меня взглядом, а может мне чудится и он даже не сидит на кухне. На балконе холоднее, чем казалось. Декабрьский ночной воздух пахнет морозом, бетоном и сигаретами. Меня сюда выталкивает, как в воду, но зато я могу нормально вдохнуть и зимняя свежесть тут же прожигает легкие. Упираюсь руками в ледяную перегородку и от неожиданности даже ахаю, но ладони быстро привыкают. Заледеневшими пальцами шарю в кармане спортивных штанов, вытаскиваю сигарету из пачки и пытаюсь подкурить. Когда получается, затяжка никотином бьёт в голову отрезвляюще, и слёзы возобновляются с новой силой. Каждый вдох и выдох с рыданием, резкий, противный, режет по горлу, будто я нажралась осколков стекла. Думала, что я готова, что меня уже ничем не удивить, что я закалена своей блядской жизнью, которая то и дело хочет втоптать меня в землю. Думала, что выдержу, когда Глеб начнёт нести бред, огрызаться, вырывать из рук кружку, плеваться словами, от которых больно даже не из-за смысла, а из-за тона. Я действительно была уверена, что справлюсь, ведь знала, к чему всё идёт. Теперь стою тут и понимаю, что нихуя я не готова. — Сука… — с горечью срывается сквозь плотно стиснутые губы. Жмурюсь, позволяя слезам стекать и щипать кожу щёк. Тело сжимается не от холода, а от боли, злости, бессилия. Грудь стискивает, дышать мучительно тяжело. Перед глазами вспыхивают обрывки: Глеб, когда смеялся, глядя на меня снизу вверх, когда дома пахло кофе, сигаретами и его духами, а не затхлостью, потом и аптекой. Вспоминаю, как он целовал меня в щеки, касался губами груди, ниже, клал руку на живот, когда даже я ещё не знала, что там кто-то есть. Мне становится ещё хуже, потому что я вдруг ловлю себя на паническом страхе — вдруг этого больше никогда не случится? Город живет бурной ночной жизнью, люди, наверное, готовятся к новогодним праздникам, развлекаются. Москва горит ночными огнями, живёт и дышит — а я будто в формалине, отрезанная толстым стеклом от умиротворяющей повседневности, один на один со своими демонами в этом вакууме. Рука скользит на живот, под футболку. Дыхание чуть замедляется, хотя я даже не понимаю, что пытаюсь услышать или почувствовать — слишком рано для движения. Но всё равно я знаю, что там есть кто-то. Крохотный, тихий, живой. И я не знаю, это обстоятельство скорее удерживает меня от того, чтобы перелезть через ограждение и сделать шаг, или подталкивает к этому желанию. Сзади открывается дверь. Даня швыряет что-то на пол и краем глаза замечаю — пушистые тапочки. На мои плечи ложится одна из тёплых курток Глеба, пахнущая им настоящим. Зажмуриваюсь, носом утыкаясь в ворот и вдыхая поглубже. — Простудишься, — ровно и почти безразлично произносит Бумагин, но подталкивает тапочки ближе ко мне. Я послушно надеваю. Парень прикуривает и молчит, однако боковым зрением отмечаю, что смотрит на меня. Я знаю, что он предупреждал, что пытался меня оградить от этого всего, а я не позволила. К своему сожалению понимаю, что не ушла бы даже зная, что всё пойдет именно по такому сценарию. Утираю слёзы запястьем, вглядываюсь в горящие звезды, слепое бельмо луны. Холод бьёт сильнее, а всё равно не захожу. Пусть тело мёрзнет — только бы не думать. Пусть боль прижимает к стене — только бы не чувствовать. В груди что-то трещит, словно кости ломаются, но сердце всё равно стучит, упорно, будто издевается. В животе что-то схватывает с такой силой, что я не сдерживаюсь и выдыхаю короткое «ай». Ощущение адское, но проходит за считанные секунды — словно просто маленькое напоминание, что этот кожаный футляр больше не принадлежит мне одной. Теперь мы делим одно тело на двоих.