magic city

Саша сидит рядом, курит, что-то говорит — голос мягкий, почти извиняющийся. Она пытается улыбнуться, но по глазам видно: ей уже жаль. Себя. Его. Всё. А он — не здесь. Глеб стоит у стены, как будто врастает в бетон. Дышит неровно, часто, как после бега. В груди — пусто. В голове — вой. Где она? Где она? Где она, чёрт возьми? Пальцы дрожат. Экран телефона плывёт. Такси не вызывается. Сеть мертва. Гудки не идут. Он не успел. Не увидел. А она — увидела. Саша касается его руки. Он оборачивается резко, будто очнулся — на лице неприкрытое отвращение. — Руку. — Я просто хотела… — Съебись, — выдыхает. Не громко, но с тяжело сдерживаемой яростью. Для Голубина непозволительно даже подумать о применении силы в сторону женщины. Только Саша — исключение. Не женщина, а блядское исчадие ада. Она отходит. Видит, что ставка не сработала. Вайсбейн хотела быть той, кто останется, кто подберёт, кто заполнит его пустоту внутри, как только она образуется. А Глеб не поддаётся. Не рушится в её сторону. Падает мимо. Он выходит в коридор. Пальцы цепляются за перила. Телефон в руке — как абсолютно бессмысленное железо. Он чувствует губы. Губы Саши. И это — мерзко. Как будто обливался чем-то липким, отвратительным, грязным настолько, что отмыться не выйдет. Я позволил. Я стоял и позволил ей коснуться. Говорить. Смеяться. Прикасаться. Голубин, ты просто пыль. Не мужчина, тряпка. Он выходит на улицу. Ноябрьская ночь тёмная и вязкая, пахнет мокрой землёй и выхлопами. Дождь режет по лбу. Фонари плывут. — Лиза… блять, — говорит вслух. Шёпотом. Проклятьем. Молитвой? Он не знает, куда идти. Только слышит голос за спиной: — Брат, живой? Он оборачивается. Лица из старой жизни. Те, с кем делил дым и полумрак, пустые ванны, потерянные дни. Знакомые чужие. Они пахнут тем, от чего он сбежал. — Хуй знает, — отвечает он. — Погнали? Не спрашивает куда. Просто кивает. Голубин, ты ебанулся? Какого ты хуя творишь? “Только на сегодня. Только забыться. А утром я придумаю, как вернуть её. Лишь одна ночь, и я буду лучше. Честно. Минутная слабость» Но времени больше нет. Будильников. Дней. Только лица. Стук дверей. Дешевый алкоголь. Пластиковые стаканы. Сигаретный дым. Полумёртвые глаза. Дороги. Вонь. Всё, чтобы заглушить себя — отвращение к себе. Никаких сообщений. Никаких звонков.

***

Лизе кажется, что воздух стал плотнее. Он не дышится — как в помещении, где окна не открывали несколько недель. Только тишина. Застывшая, липкая. Хуже всего, что всё это — не снаружи, а внутри. В груди, под ребрами, в венах и под кожей. Прошло больше двух недель. От Глеба — ничего. Ни звонка, ни сообщения. Просто… пустота. Сетевой статус не меняется уже которые сутки. Шатохина проверяет телефон постоянно. Даже ночью. Будильник, соцсети, сообщения. Ничего. Иногда ловит себя на том, что ждёт не сигнал, а его лицо. Что появится в дверях, сядет молча на кровать, помолчит минуту, потом скажет: «Я проебался». И она, возможно, плюнет ему в лицо. Или простит. Или и то, и другое. За то, что заставил нервничать и лишил спокойствия. А только после Лиза спросит про Сашу, лишь тогда случится разговор о вечере, который запустил цикл необратимых событий. Шатохина отреагировала чересчур резко — Вайсбейн рядом с Голубиным и без того слишком, а уж поцелуй стал выстрелом в голову. Она сбежала не столько потому, что уверилась в неверности Глеба, нет, — просто нужно было побыть одной. Подумать, успокоиться, чтобы не сделать хуже. Лиза ведь позвонила на следующее утро — только абонент был вне зоны доступа. Она теперь почти не ночует у себя. Квартира кажется ей чужой. Там пахнет ним. Его кожей. Сигаретами. Смехом, которого больше нет. После того, как долгие месяцы Глеб пропадал из жизни максимум на пару часов, его исчезновение на долгие, бесконечные дни без любых признаков жизни с его стороны всё равно, что подтверждение смерти. Шатохина, возьми себя в руки. Он взрослый, у него же должна быть голова на плечах, правда?.. Она почти всё время у Влада. Его квартира стерильная, тихая, сдержанная. В ней нет ничего, принадлежащего ей, но и нет ничего, напоминающего о нём. Три чувства заполняют все эти дни — стыд, страх, боль. На улицу не выходит, себя не ощущает. Пахнет болью, чужим одеялом, чем-то бесконечно горьким. Живот тянет. Тело не слушается. Глаза пустые, безжизненные — хотя, если бы так действительно было, Шатохина не протестовала бы. Когда всё же остается у себя, её непременно трясет и выворачивает наизнанку. Потолок падает, стены сужаются, из каждого угла квартиры доносится шепот. Терпит день, с трудом переживает ночь и неизбежно оказывается у Гирса. Он начинает её раздражать тем, что никогда не отказывает, всегда открывает ей дверь, заставляет спать на кровати, пока сам едва умещает свои широченные плечи на диване гостиной. Влад, ты честно такой? Или это извращенный способ самоудовлетворения? Лиза почти не встречается с ним взглядом. Не потому, что побаивается и видит в них дурной огонёк, как это было на работе. Ей стыдно. Это чувство стало настолько сильным, лидирующим, пронзило каждый миллиметр тела, что будто стало чем-то привычным. Будто это само собой разумеется. И ей противно от того, что Влад протягивает ей две руки, когда Шатохина не чувствует себя достойной даже одной. Она ведь видит, на что стала похожа, как лицо заострилось и впало, как у людей за пару недель до смерти. К своему огромному сожалению видит, что с телом происходит что-то, что так тяжело признать. Мечта, которая казалась несбыточной, теперь обернулась самым страшным кошмаром. Хочет разбить все зеркала, любые отражающие поверхности. Не видеть дневного света, чтобы не дай бог не встретить в чьих-то глазах своего крохотного отражения. Очередной вечер, густой, как старое вино. В квартире тепло, но Лиза зябко куталась в плед, когда вышла из душа. Теперь — спит. Ноги поджаты, волосы ещё влажные и расползлись по подушке, оставив на наволочке темное пятно. В руке телефон, зажат, как спасательный круг. Влад стоит в дверном проёме. Молчит, прислонившись плечом к косяку. Сигарету не зажёг — не может дыметь, пока она рядом, пусть Лиза и говорит, что ей плевать, и хуже того — курит сама. Гирс поражается тому, как она продолжает упорно и стойко делать вид, что всё нормально. Держит лицо перед ним, не скулит и не жалуется, хотя явно успела сломаться несколько раз. Он вдруг ловит себя на том, что боится. Боится, что она уйдёт. Что исчезнет, растворится, как тень, как сон — ведь всё разрешится. Не сегодня, так завтра, или через неделю. Нет, он не хочет чтобы она страдала так вечность, это совсем не об этом. Что-то другое и ужасно не правильное для Влада, может, даже неприемлемое. Я должен был просто помочь. Сказать: «держись», оставить деньги, вещи, приютить на ночь. Но остался. И не ушёл. Почему, Гирс? Много времени свободного или решил играть в доброго самаритянина? Что-то вышло из-под контроля. Не с ней. С ним. Влад смотрит. Слишком пристально. Слишком долго. Сначала — лицо. Бледное, вытянутое. Под глазами синева, будто кто-то мазнул кистью. Губы… не те, в которые он раньше так жадно и похотливо всматривался. Полные, но сухие. Потом — шея. Тонкая, напряжённая. Гирс знает, как она запрокидывает голову, когда смеётся, как морщит нос, если услышит чушь, хоть уже давно не смеялась по-настоящему. Грудь… изменившаяся, набухшая, тяжёлая. Он замечает, как ткань её домашней футболки слегка натянута, как очерченные пледом мягкие, круглые изгибы движутся вместе с дыханием. Зачем он продолжает смотреть? Это не возбуждение. Это что-то другое. Странное. Больное. Светлое. То, чего быть не должно было. Живот. Чуть округлившийся, незаметно, но для Влада — очевидно. Он не должен был это видеть — не имел права. Мужчина сам не замечает, как пальцы слегка сжимаются в кулак. Он почти ощущает, каково это — приложить ладонь к её животу. Не ради прикосновения, а чтобы просто быть рядом. И в этот момент она просыпается. Дыхание — неровное, глаза распахиваются резко. Гирс же, наоборот, сжимает веки так, будто это поможет скрыть очевидное. Чувствует себя пойманным с поличными. Она точно всё поняла. — Ты давно смотришь? — голос Лизы звучит глухо. Он кивает. Не врёт. — Да. Она садится, мгновенно натягивая плед до подбородка. Плечи выпрямляются, губы сжимаются в тонкую линию. — Можешь не изображать сентиментального, выгляжу ужасно. Не думай, что если я не рыдаю, значит, я в порядке, — хмурится, откладывая телефон и чуть разминая руку. — Я просто не хочу плакать при тебе. Хочется хоть где-то… Сохранить себя. — А сейчас ты тогда кто? — Гирс подходит ближе, садится на край кресла. Лицо Шатохиной выдает сложную эмоцию, где-то между раздражением, стыдом и иронией. — Конь в пальто, — отвечает, наконец, даже почти выплёвывает. — Никто я. Просто женщина, которая не знает, что делать с чужим ребёнком внутри и твоим, блять, вниманием снаружи. Она роняет голову в руки, изо всех сил взъерошивая распушившиеся волосы. В горле застывает ком, на широко распахнутых глазах слеза. Какого хуя ты ему грубишь?! Лиза издает какой-то вымученный стон. Почему так сложно принять заботу? Почему так неприятно от любой помощи и доброго слова?.. — Почему ты позволяешь мне быть тут? Спать в твоей постели? Блевать в твоей ванной? Грузить тебя своими истериками? — Ох, Шатохина, — мужчина почесывает щетинистую щеку и улыбается, как будто глупому ребенку — снисходительно и искренне, — иногда забываю, какая же ты дотошная. — Это не смешно, — высовывает руку из-под пледа, все ещё не желая показываться. Хватает сигареты и закуривает прямо в кровати. — Ты почему не куришь? — Не хотел при тебе, — Влад жмет плечами, рассматривая черное «Собрание» в руке. Лиза издает нервный смешок. — Какая разница? Кури. — Нет… — Кури, — она щурится, глядя на него почти зло. Испытывает и абсолютно точно не хочет особенного отношения к себе. — У тебя совести хватает меня рассматривать, пока я тут дрыхну и выгляжу хуже смерти, а закурить рядом — нет. Поглядывает на телефон. Ну хоть что-то, просто узнать, что он жив. Но дисплей темный, молчит, как партизан, и заставляет Шатохину нервничать. — Я просто засмотрелся, когда заходил тебя проверить, — Гирс подходит к окну и распахивает настежь, впуская холодный воздух в комнату. Наклоняется на улицу и щелкает зажигалкой. — Засматриваются на что-то красивое. Ну, хотя бы интересное, — она вздыхает, отработанным движением пальца стряхивая пепел в блюдце. — Или ты в грязь на улице тоже вглядываешься? — Ты сравниваешь себя с грязью? — он недоверчиво приподнимает бровь. Лиза делает какой-то неоднозначный жест, выражающий согласие. — Идиотка. — Что? — голос падает. Она приоткрывает рот и тут же вздрагивает — кожа на губах лопается. — Ты законченная идиотка, — просто отвечает Влад, словно говорит о погоде. Внутри у него от этих слов всё переворачивается, но он держится. — Почему? — спрашивает она тише, но с нажимом. — Потому что только ты можешь всерьёз сказать такую чушь про себя и при этом смотреть так, будто готова на всё, лишь бы тебе не поверили, — отвечает он, глядя в окно. Гирс тянет сигарету, медленно, как будто за это время успеет придумать что-то правдоподобное. Но не придумывает. — А ещё, — он выдыхает дым в холодную улицу. — Потому что… когда ты спишь, я начинаю думать о вещах, которые мне, взрослому мужику, думать уже не положено. Он не оборачивается, но чувствует её взгляд. Резкий. Молниеносный. Горячий. Живой. Гирс, ты зачем открыл свой рот? Долбоёб. — Каких именно вещах? Молчание. — Влад? Он не сразу отвечает. Внутри у него всё будто идёт вразнос. Это как страх — но не перед Лизой, перед собой. — Ты спросила, почему я не выставлю тебя за дверь. — Так... — Потому что… — он замирает, проводит рукой по затылку. — Потому что когда я смотрю на тебя сейчас, вот такую, злую, уставшую, сломанную, всю перекрученную изнутри — у меня не встаёт вопрос «зачем ты здесь?». У меня встаёт всё остальное. Тишина падает в комнату так, будто стекло треснуло. Она сидит, слегка разомкнув губы, пепел с сигареты падает на плед. Не стряхивает. Брови против воли ползут вверх. Влад поворачивается и смотрит на неё. — Мне не положено этого хотеть. Ни тебя, ни того, что внутри тебя, ни тем более того, чтобы ты оставалась. Но, чёрт возьми, я хочу. Иногда так сильно, что у меня всё внутри — как натянутый провод, потому что всё это неправильно. Лиза опускает глаза. Взгляд её скользит вниз, к её собственному телу, к растянутой ткани футболки, к животу. Снова возвращается глазами на Влада — поздняя ночь, а он, как обычно, дьявол в теле человека. Или итальянский глава мафии из старых фильмов, но точно не любитель кривозубых крестьянок, какой себя сейчас видит Шатохина. Чёрт, да ты всё-таки извращенец, Гирс! — Ты хочешь трахнуть беременную брошенку. Почти брошенку, — говорит спокойно, без надрыва, но глаза снова на мгновение скользят к телефону. — Как благородно и мило. Она качает головой, прокручивая чужие слова. Он просто издевается над ней, не иначе. — Это же просто… клиника. Тебе не мерзко? Влад смотрит. Не моргает. Ни один мускул не дёргается. — Нет, — отвечает спокойно. — Мне страшно. — Почему вдруг? — Потому, что если я коснусь тебя — хотя бы случайно, — то это уже не будет просто желание. Это станет признанием. Я не смогу больше быть просто тем, кто открывает тебе дверь и варит чай. Стану кем-то, кто может потерять. Я не хочу… — Это полнейший пиздец, — Лиза перебивает, снова зарывается ладонью в волосы, сжимает. Она чувствует, как тело бьёт мелкая дрожь. — Я просто не верю, что ты это говоришь. — Лиз… — Что? — почти рычит. — Что, Гирс? Ты думаешь, я забыла, как это — хотеть? Думаешь, мне сейчас есть до всего этого дело? Я не знаю, как дышать, как вставать с утра. А ты говоришь, что хочешь меня? Шатохина как будто застывает. Сигарета медленно догорает в её пальцах, и она не чувствует. Плотность воздуха в комнате меняется — его можно резать. В горле сухо, как от испуга. Она не дышит. Гирс — тоже. — Ты с ума сошёл, — шепчет она. — Я чужая. Вся. Я люблю другого, Влад. И ребёнок — от него. Ты… ты вообще понимаешь, как это отвратительно? Влад подходит ближе, садится на край кровати. Грубые пальцы медленно касаются края пледа и он сползает. Шатохина вздрагивает, отводит взгляд к противоположной стене, но не прогоняет. Молчит, хотя хочет закрыться — футболка не скрывает реакции чувствительной кожи на холод. Лиза напряжена, словно готова защищаться, но не делает этого. Только смотрит в стену, не решаясь перевести взгляд. А потом всё же поворачивает голову. Он — ближе, чем ей комфортно, и слишком внимателен, чтобы это не обжигало. Лиза ловит его взгляд и замирает: в глазах Влада нет привычной маски, нет железной непробиваемости. Там смятение. Глубокое. Мужское. Живое. И она впервые за всё время по-настоящему его рассматривает, понимает, наконец, где заканчивается его непробиваемый вид. Смуглая кожа, чуть серая от усталости. Тёмные волосы, в беспорядке, с прядью седин у виска — аккуратное и даже вежливое напоминание о пропасти лет. На ключице проступает часть татуировки — резкая, чёрная, но не агрессивная. Просто… часть тела. Он крепкий, массивный, чужой, и всё равно — родной?.. Нет, это бред. Просто он есть. Не уходит. Не исчезает. Не молчит, делая вид, что не видит. Не пропадает без объяснения в момент, когда, блять, нужно быть рядом. Просто не испаряться без объяснений — неужели, это так сложно, Голубин? Влад тоже смотрит. Долго, слишком долго. Глазами взрослого мужчины, который не должен так смотреть на неё, но смотрит. Хочется отойти, но он тянется, сам, против воли. Внутри всё болит. Он даже не может назвать это влечением. Это тяга. К кому? К ней? К этой уставшей, побитой версии Шатохиной? Нет. К настоящей. К той, что обнажилась, сбросила маску, дрожит и всё равно держит осанку. Как всегда. Он хочет отвести взгляд и не может. Она хочет уйти и не двигается. — Если ты сейчас дотронешься… Если я тебе поверю… То я ничем не буду отличаться от Глеба. От того, в чём я его обвиняю, — Лиза зажмуривается и по щекам стекают солёные капли. Тихий всхлип. — Я ненавижу себя уже за то, что у меня дрожат руки, потому что ты смотришь так… Как будто я кому-то нужна. А я не должна быть. Влад едва слышно шепчет — сам себе: — Прости, Лиза… И только собирается поднять руку — не к лицу, нет, — к плечу, к волосам, просто коснуться, просто… остаться… Звонок. Настолько неожиданно этот звук разрезает тишину, что Шатохина чуть не вскрикивает. Нервно шарит руками по простыни — сука, да где же? На дисплее чёткое и ясное «Вайт Панк». Девушка чувствует, как в груди всё переворачивается несколько раз. Только будь жив. Умоляю. — Да? — звук вырывается почти как писк. Слишком явно, что этот звонок был желанным. — Прости, что поздно. В общем, походу нашелся, — на том конце провода Даня делает глубокую затяжку. В комнате же происходит сразу несколько вещей одновременно. Влад, как только Лиза берет трубку, встаёт с кровати. Ничего не говорит, просто выходит на балкон, давая ощущение полной приватности. Девушка же, услышав слова Панка, чуть ли не спрыгивает с кровати. Она тут же начинает шарить глазами по спальне Гирса — ищет уличную одежду. — Где? Он тебе писал? — выпаливает в телефон, а сама уже почти ничего, кроме стука собственного сердца, не слышит. — Он в порядке? — Кхм, сложно будет объяснить… — Бумагин делает паузу, обдумывая слова. — Я могу завтра его проверить… — Надо сейчас ехать. Давай адрес, — она решительно натягивает широкие джинсы. Занимается поисками футболки. — Это не за городом? — Нет, сама ты туда не поедешь. — Поеду… — Не поедешь. Я тебя отвезу, хорошо? — мягкий нажим и очень твердый голос — до Панка понемногу доходит, что Шатохина и близко не понимает ситуацию. — Кинь адрес. Девушка обескуражено садится на кровать, отправляет сообщение. Даня обещает быть в течении часа. Мучительных шестьдесят минут. Лучше меньше. Из головы уже даже вылетает причина, по которой она оказалась у Влада, а Голубин пропал. Утопические мечты о том, чтобы сегодня лечь спать в обнимку с Глебом, приходится подавить. Лиза не тешит себя надеждой, что он просто свалил в лес, отдохнуть от социума. Она знает, что он ушел в загул, запой и всё вместе. Вспоминает, как нашла его в его же квартире после недельного исчезновения с радаров. Готовит себя и к такому раскладу, но надеется на лучшее. Просто хочется вернуться к нормальной жизни. Увидеть, обнять, увериться, что всё, что было — не было на самом деле. Просто недоразумение. И тогда всё снова вернётся в привычный ритм, а эти дни в апатии и кошмарном дне сурка рано или поздно выцветут из памяти. А если как раньше уже не будет?.. Лиза хмурится и трясет головой, сбрасывая наваждение. Ее тревога понятно, желание накрутить себя, чтобы быть готовой к любому раскладу — тоже. Надо просто пережить это, пересилить темные мысли и всё будет хорошо. Встает и бросает взгляд в зеркало. Сразу расправляет плечи, приподнимает подбородок. Даже что-то наподобие улыбки на губах. Проходит в гостиную, смотрит на балкон — Влад ещё там. Курит, оперевшись на стеклянные перила, и смотрит вниз. В одной футболке, будто начало зимы ему до лампочки. Смешной. Вдруг Лизу прошибает резкая боль. От неожиданности чуть ли не скулит, а руками упирается в диван. Уверенность силуэта продержалась недолго — вспышка в пояснице заставляет сгорбиться. В глазах темнеет, спина пульсирует и приходится закусить губу в кровь, чтобы не закричать. Глаза в очередной раз застилают слёзы. На балконе — едва слышный звук. Вздох. Всхлип. Через мгновение Влад уже в комнате. Без слов. Без паузы. Он рядом так быстро, будто чувствовал. — Тише, тише… — говорит и даже не понимает, кому — ей или себе. Рядом. Опускается на корточки, осторожно берёт за плечо, будто опасаясь, что она может рассыпаться под руками. Лиза тянется вперёд, сама не понимая, зачем. Просто боль. Просто кто-то рядом. Влад ловит её — за талию, за бедро, за запястье. Хватает там, где меньше всего может навредить, где может удержать, и в этой неосторожной, беспомощной спешке его ладонь случайно ложится туда, где он не собирался прикасаться — на живот. Он жадно вглядывается в её глаза. Замирает, не отпускает. Шатохина не кричит, не отталкивает, но дыхание рваное, почти судорожное, вся напрягается — Прости, — Влад шепчет, осознавая, как невероятно неправильна была эта секунда. Не прикосновение — ощущение от него. Оцепенение спадает и Лиза резко отдёргивается, как будто обожглась. — Не надо, — выдыхает слишком резко, почти грубо. Но голос дрожит. Влад убирает руки совсем, не приближается. Только смотрит в глаза, не отводя. Лиза распрямляется, щёки горят, но она хмурится, будто это злость, а не смущение. Щёлкает замком сумки, нервно поправляет волосы, как бы восстанавливая границы. — Хватит смотреть на меня так, Гирс. Я ещё не в коме, и уж точно не немощная. Это просто спина, чёрт возьми. Он молчит. — Я вообще… — она осекается, сглатывает, и голос становится тише. — У меня ещё есть неделя, чтобы… решить. Так что не надо вот этого взгляда, словно я фарфоровая или уже… Лиза не договаривает. Не может. Влад будто окаменел. Губы сжаты в прямую линию. Он не отвечает сразу, только дышит и смотрит. Девушка закрывает глаза, пытаясь сконцентрироваться на ощущениях. Мне это всё вообще надо? Звучит спасительный звонок, очень вовремя. Хватаясь за это, Шатохина резво вскакивает, будто ничего не случилось. Просто подальше от теплого запаха мускуса — нельзя допустить и мысли о том, чтобы остаться. — Спускаюсь, — коротко выдыхает в трубку, тут же прячет телефон в карман. — Ты же только что… — Гирс встаёт следом и Лиза сразу его перебивает. — Влад, я еду. Это не вопрос для обсуждения и мне не нужен совет, — втискивается в ботинки и накидывает пальто на плечи. Останавливается, удостаивая мужчину своим взглядом, полным сожаления. — Он мне нужен, правда. — Знаю, — скрещивает руки на груди, прислоняется к стене плечом. Голос остается бесстрастным, хотя от слов Шатохиной внутри поднимается буря. — Спасибо, правда. За всё, — выдавливает из себя улыбку. Снова как-то неловко и стыдно. Простого «спасибо» не хватит чтобы поблагодарить Гирса за оказанную поддержку, но будто бы что-то сделать для него она сейчас не в состоянии. Возможно, лучшая её благодарность — уйти сейчас и больше не тревожить, как бы не сложилась ситуация с Глебом. — Мг, — Влад устало кивает, растирая ладонью лицо. Запрещает себе отвечать хоть что-то — сейчас любое его слово будет лишним, слишком многозначительным, запутает и без того затянувшийся узел. — Дашь знать как там? Ну, хоть сообщение напиши. — Да, конечно. Спокойной ночи. Лиза делает ещё шаг назад, открывает дверь и испаряется за ней. Не оборачивается напоследок, не задерживается в проёме и уж точно не даёт мужчине лишний раз увидеть её глаза. Сука. Ему бы поучиться у нее держать дистанцию, только вот эта ее выверенная отстраненность еще сильнее притягивает. Гирс сверлит дыру в двери так долго, что уже не понимает, прошло две минуты или десять. Ждет, пока кровь перестанет кипеть, но не успокаивается. Он был уверен, что встретит этот вечер в трезвости, однако, не суждено. С полки хватает давнюю бутылку Лагавулина, стакан со льдом и пачку «Собрания». Хочется вытравить из квартиры и в особенности из себя этот запах, такой чужой и неуместный тут. Травяной шампунь, вишнёвый «Чапман», соль слёз и блядские духи с вишней, которыми Шатохина если и не пользовалась последние дни, то успела впитать под кожу. Как можно было так глупо привыкнуть? Не чувствует, как ладонь сжимает горлышко бутылки. Просто идёт вглубь квартиры, как по пустому дому после эвакуации — всё кажется не его, всё слишком чужое. Даже этот мягкий свет, отражённый в гранёном стекле Лагавулина. Даже стакан в руке. Один глоток. Второй. Потом сигарета, щелчок, дым — единственное, что даёт иллюзию контроля. Гирс хочет забыться, хочет вытравить её запах, как яд из крови. Но организм, сука, уже привык. Он тянется за ней на уровне мышечной памяти, как если бы кто-то вырвал позвоночник и поставил вместо него её силуэт. Ты должен вытравить. Ты не имеешь права. Её голос всё ещё дрожит в ушах. “У меня ещё есть неделя…” — как нож в сердце. А он стоит, пьёт виски, смотрит на пустую подушку, где она только что сидела, и не может вспомнить, как жил до этого. Ты что, правда думал, что она останется? Сидит на полу, прислонённый спиной к дивану, стакан с виски в руке. На вкус — пепел, в голове — пустота. Или, наоборот, так много всего, что некуда спрятаться. Сколько их было. Сколько ушло. Ни одной он не держал. Ни одну не просил остаться. Он вспоминает, как сам закрывал за женщинами дверь. Нежно, вежливо. Иногда с деньгами в сумке, иногда с поцелуем в висок, но никогда с мольбой. Потому что они оставались. Умоляли остаться. Потому что все женщины хотят Влада Гирса: сильного, холодного, спокойного, защитника. Мужчину, рядом с которым ты не думаешь — дышишь и только. А с ней… Он не выбирал. Шатохина просто осталась. И теперь он хочет то, что никогда не позволял себе хотеть. Что хуже всего — он не уверен, что сможет удержать это желание, когда она изменится. Когда жизнь изменит её тело. Ты хочешь доказать, что всё это — просто вожделение? Хорошо. Представь. Представь, как она становится больше. Как живот округляется, растягивая кожу, на которой остаются растяжки, тонкие, серебристые. Представь, как грудь тяжелеет, темнеют соски, кожа становится грубее. Она дышит с трудом, не может наклониться, не может подняться. Потом — роды. Вены на ногах. Шов, может. Опущенное тело. Болезненные движения. Сухая, раздражённая кожа. Возможно, страх в глазах, возможно, одиночество, возможно, молоко на груди, плач ребёнка, отёчные пальцы, темные круги под глазами. И что тогда? Ты все ещё хочешь её, Гирс? Он зажмуривается. Сможешь ли ты смотреть на неё так же? Год спустя. Если не сможешь — какое ты имеешь право быть рядом? Ты хочешь быть лучше её бывшего? Хочешь быть над Глебом, над Артёмом? А если нет? Если, когда её поменяет, ты почувствуешь скуку, привычку? Если перестанешь видеть её тело, как женщину, любовницу, а будешь видеть в ней только мать? Если у тебя не встанет на неё — ты уйдёшь? Влад замирает. В горле вязнет слюна, в висках бьёт пульс. Качает головой, пытается скинуть наваждение. И вот тогда ты станешь тем же, кем был он. Только в костюме и без рэпа. Стук бокала об стол громкий, как удар сердца. Рука тяжёлая, как и всё тело, сплошная вата. В груди давит не хуже, чем в висках, и лёгкий гул — то ли алкоголь, то ли мысль, которая давно назревала и наконец лопнула, как нарыв. “Я в пизде в любом случае.” Если она не вернётся — его сожрёт это чувство. Не тоска, даже не потеря. Пустота. Всё, что останется от Лизы — запах в подушках, её волос на свитере, туфли у двери, которые она забыла, и это будет хуже смерти, потому что смерть — это конец, а это — вечная середина. Если же она вернётся? Тем хуже. Гирс будет жить в ожидании следующего удара, её страха, сомнений, её желания вернуться туда, где всё началось — к Голубину. К тому, кто не держал, но кого она всё ещё держит в себе. И тогда каждый её шаг — мимо, каждый её взгляд — не в его сторону, каждый шёпот во сне — не про него. А он? Что он может ей дать? Свою грязь? Свои татуировки, пропитанные чужими именами и кровью? Свои связи, долги, грехи? “Если ты останешься — я тебя испорчу. Если уйдёшь — я больше не починюсь.” Влад падает на бок прямо на пол. Диван рядом, но даже до него не хочется дотягиваться. Просто лежит, как раненый зверь, с лицом зарытым в плед, где ещё остался запах её тела. Ни один парфюм не пах так отчаянно. Ни одна женщина не пахла домом, чем-то родным до бесконечности, за чем ноет душа. Гирс понимает: не соскочить. Лиза — его слабое место. То, что нельзя трогать, и именно поэтому хочется сильнее всего.

***

Окна машины опущены. Осенний московский воздух тяжёлый, ночной, пахнет бензином, мокрым асфальтом и чем-то еще, ускользающим. Фонари плывут по лобовому, как капли светлого воска, улица гудит, но в салоне почти тишина. Даня молчит, Лиза тоже. Она курит. Не затягивается, а лишь держит дым во рту, как будто он может вытеснить всё остальное. Пальцы дрожат и не из-за холода. — Мы что, за город выезжаем? — голос звучит слишком ровно, чтобы принадлежать Шатохиной. Панк кивает. Не сразу, будто подбирает слова. Сигарета у него прилипла к губам, одна рука на руле, взгляд усталый. Тоже не выспавшийся, тоже уставший, тоже сломанный, просто тихо, по-мужски. — Почти. Там место… хрен знает, где он может быть. Шатохина прикрывает глаза. Веки тяжёлые, как свинец, спина тянет снова, особенно в сиденье, которое будто впивается в поясницу. Она сжимает зубы, не обращает внимания. Пытается. Выталкивает всё, что происходит с телом, наружу — в сигарету, в зажатые пальцы, в затылок, упирающийся в подголовник. Дышать трудно. Пахнет травой, табаком и мужским одеколоном, который в машине уже стал фоновым. И, почему-то, ему легче. С Даней легко: не трогает, не говорит, не делает лишнего. Просто везёт, просто рядом, просто есть. Почему Глеб не как он? Мысль появляется внезапно. Шатохина не сразу понимает, что это внутренний вопрос, почти молящий. Пусть курит, пусть сидит на таблетках или на чём там ещё? Но ведь он не исчезает, не оставляет, не бросает, не прячется после того, как хоть что-то идет под откос. Она сжимает колени, как будто только так может удержать себя в куче. Внутри жжёт страх, который не назвало бы ни одно УЗИ. Тошнота без причин. Стыд, от которого хочется сбросить кожу. Всё накапливается, растекается по телу тяжёлым потом и липким отвращением к себе. И всё равно ведь едет, едет за ним. За кем, Лиза? За тем, кто тебя не держит? Кто растворился? Кто не позвонил и не подал ни одного блядского признака жизни? Глаза режет. Она трет виски. Слишком много думает, слишком мало говорит. Панк покашливает — кашель глухой, грудной. Лиза поворачивает к нему голову: — Думаешь, живой? — Думаю, да, — отвечает, не глядя. — Но ты должна понимать… Нужно готовиться ко всему. — Я не могу, — голос ломается, вдавливается в горло комом. — Значит, просто будь. На мгновение она даже забывает, что Даня тоже из их круга. Делает биты, курит часы напролёт, может исчезнуть на трое суток в квартире с двумя подругами и пепельницей в постели. Но когда очень нужен, он тут, с ней. А Глеб?.. Лиза не успевает договорить с собой. Где-то в груди — не сердце, ниже, — прокатывается новая волна боли. Её подташнивает. Она выгибает спину, глубже вжимается в кресло, и голос в голове снова притихает. — Остановить? — Нет. Давай дальше. Ещё одна затяжка и холод, который пробирает до костей. Холод и внутри, и снаружи. Думаешь, выдержишь, Лиза? Ответа нет. Только дорога — длинная, бесконечная. И сигарета, дотлевающая в пальцах, пока свет фонарей не обрывается — и начинается лес, колючий и совсем неприветливый. Шатохина молчит, курит вторую подряд. Кажется, она совсем не чувствует вкуса, только что-то жжёт внутри, у корня языка, и это единственное, что живое. — Дань… — она произносит не сразу, словно пробует имя на вкус. — Он… Глеб… Он что-нибудь говорил обо мне? Панк на секунду отрывается от дороги. Скользит по ней взглядом, будто проверяет: это вообще она спросила? — Когда? — Когда был… ну, не знаю. Трезвый? Или пьяный. Хоть когда-то. Пауза. Тишина заполняет машину и будто становится слышно биение сердца каждого из них. — Говорил, — выдыхает так тихо, явно в надежде, что Лиза не услышит. Но она читает слово по движению его губ. — Что? Даня вздыхает, руки на руле сжаты. Он не любит говорить много, не любит ворошить чужое, но сейчас… Он не может не ответить. — Что боится тебя проебать. Сигарета в пальцах Лизы предательски дрожит, теперь сильнее. Она ничего не говорит. Панк добавляет чуть тише: — И что уже проебал. Только не знает, навсегда ли, — отвечает Панк, глядя на дорогу. Лиза долго молчит. Даже не дышит, будто в этом воздухе нет ничего, что стоит вдыхать. Сигарета дотлевает между пальцами и, наконец, она отвечает — почти шёпотом, но с хрипотцой от долгой тишины и выжженного горла: — Я тоже не знаю. Он не сразу понимает, что спит. Мозг пульсирует, глухой звон стоит в ушах, как будто кто-то держит его голову в глубоком аквариуме. Пространство вокруг мягкое, вялое, как опиумная вуаль — всё липнет к телу сырым шёлком. Запахи — сладкие и прогорклые одновременно, что-то табачное, сладковатое, но с тухлой примесью. Всё вперемешку — кислый пот, марево чужого парфюма, вонь от собственной рвоты. И всё это кажется Глебу нормальным, потому что боль в теле куда слабее боли внутри. Он медленно поворачивает голову. Лицо липкое, волосы спутаны, глаза едва открываются. Он в каком-то подвале? Комната размыта. Всё как в плохом фильме — стены дышат, пол колышется. Где он? Когда он? Сколько прошло?.. Что-то тянет за грудную клетку изнутри, а голос внутри затихает, как будто кто-то нажал на mute. Затем — свет. Тонкий, золотистый, будто кто-то приоткрыл дверь на другую сторону мира. Там, в этой полоске — она. Лиза. Он сразу понимает, что это не настоящая она. Слишком гладкая кожа, слишком лёгкая походка, платье, в котором он её никогда не видел — полупрозрачное, длинное, цвета кости. Волосы, рассыпанные по плечам, и глаза — не просто добрые, а всепрощающие. И в этом сне он впервые за долгое время дышит. — Лиза… — шепчет и его голос ломается. Рвётся с гортани вместе с кровью. — Прости меня. Пожалуйста. Я всё испортил. Я… я… Голубин падает на колени и это движение даётся с трудом, ноги свинцовые. Он прижимается лбом к её животу и только тут замечает округлость. Его пальцы цепляются за скользящую ткань платья, дрожат. Внутри всё ломается, снова и снова. А она лишь гладит по волосам. Улыбается. — Я знаю, — говорит. Голос мягкий, как вздох, родной, как объятия матери. — Ты устал, просто устал. Глеб рыдает, уткнувшись в её тело, как в последний остров надежды. Он выжимает из себя слова, кашляет ими, давится. — Я должен был искать тебя. Я не знал… Я потерялся… Я-я не понимал… Я просто мразь… — Ты мой, — отвечает она. — Я всегда это знала. Ты просто забыл, Глеб. Но ты — мой любимый человек. Он вскидывает на неё взгляд и в этом взгляде — страх. Мольба. Жажда прощения. Она улыбается. Не как Лиза, а как архангел. Как чудо. Как ложь, в которую так хочется поверить. — Мы можем всё начать заново, — шепчет она. — Я здесь. Всё будет хорошо. И Глеб хочет верить. Почти верит. Вцепляется в её бёдра, в ткань платья. Не осознавая того сам, ищет губами место на её животе, где растёт то, что он так легко предал. Он чувствует её запах, как в первые разы, когда они были близки. Как тогда, в Петербурге. Перемешанный с табаком, кожей, тонким сладким парфюмом. Глеб слышит, как его сердце бьётся у неё под ребрами. Слышит?.. Нет. Звук пропадает. Руки Лизы холодеют. Дыхание исчезает. Он в панике хватает её за запястья. — Лиза?! Лиза, нет, не уходи… — Ты знаешь, что это ложь, Глеб, — говорит она. Но голос не её. — Ты сам её придумал. И вот — перед ним уже не она, а пустота. Холод. Комната, в которой он лежит. Пот, спёртый воздух, грязное тело. Слёзы. Лицо, вспухшее от сна и всей дряни, что попадала в организм. — Блять… Глеб, ты живой? Очнись. Голос. Глеб открывает глаза. В лицо светит фонарь, всё расплывается. Он ничего не понимает. И она. В проёме. Не как во сне, не светящаяся. Настоящая. Уставшая. Бледная. Злая. И Глеб… улыбается. Потому что это лучше, чем рыдать. И единственное, что он может. — Лиз… Он тянется к ней. Рука не слушается. Всё тело — каша. Мир снова плывёт. Голубин успевает подумать: “Ты всё видел. Всё понимал, но не пришёл, не спас. Ты предал.” И только после этого — тьма. Настоящая. Без снов.

***

Квартира Голубина — как музей. Просторная, с окнами в пол, из которых видно черное, тревожное небо. В воздухе всё ещё витает запах дорогого лосьона, книжной пыли и кожаной мебели — будто кто-то пытался стереть хаос из собственной жизни интерьером. А на фоне этой архитектурной стерильности — он. Глеб. Сгорбленный, нелепый, как выброшенная кукла. Грязная футболка висит на костлявых плечах, трещины на губах вспыхивают красным, словно кожа там просто сдалась. На подбородке и щеках щетина, небрежная, вросшая. Волосы спадают на скулы, спутанные, жирные. На левой скуле старая ссадина, на правой — новая. Лёгкие подрагивания век. Он на диване, весь провалившийся в себя, будто мебель проглотила его без остатка. Даня сидит сбоку, молча, как тень или часть мебели. Он не вмешивается — не сейчас. Только изредка косится на Лизу. А Лиза… Она стоит у подлокотника, курит, хотя сигарета трясется между пальцами. Плечи подняты, словно пытаются защитить горло. Суставы тонких пальцев белеют от напряжения. Дым уходит вверх, а вместе с ним её вера. Она смотрит на Глеба так, будто надеется, что он сейчас пошевелится, скажет что-то резкое, насмешливое, привычное. Что встанет, пошарит по квартире в поисках зарядки, воды, рубашки. Что снова станет тем, кем был. Её Глебом. Но он не становится, только едва шевелит губами, что-то бормочет. Лиза вглядывается: губы потресканы, в ранах, язык сухой и кажется чужим. Слова неразборчивы, только один раз она точно ловит: — Зачем ты ушла… И её выбивает. Потому что он всё ещё спит. Говорит это во сне. Не ей. Девушка делает шаг назад, чуть не роняя пепел на светлый пол. Присаживается на корточки, напротив, вытягивает руку — и тут же убирает. Боится коснуться. Боится обжечься на том, что осталось, убедиться, что это теперь правда. Он открывает глаза. Медленно. Веки тяжёлые, как бетон. Взгляд мутный. Не узнаёт. Смотрит сквозь неё, как на пятно света на потолке. Глеб шевелит пальцами. Один раз. Второй. Ногти сорваны. На татуированных костяшках следы засохшей крови. Один палец замотан каким-то грязным бинтом. Шатохиной становится нехорошо. Он дышит неровно. Хрипло. Слишком громко, как будто каждое движение воздуха в лёгких требует усилий. Рядом шумно затягивается Даня, но ничего не говорит. — Глеб, — выдыхает она. Её голос плоский, глухой. Неживой. — Ты слышишь? Он поворачивает голову, очень медленно, и впервые смотрит прямо на неё. Улыбка. Или нечто, похожее на неё. Уголок рта дёргается: — Ты пришла… У Лизы сжимается всё внутри. Он думает, что это продолжение сна. Он не здесь. — Где ты был? — почти шепчет. — Почему ты… Он не отвечает. Просто продолжает смотреть. В его глазах нет слёз, будто нет даже осознания. Только странный, слабый отблеск прежнего себя. Лиза хочет броситься на него, ударить, вытащить из этого состояния, крикнуть: «Посмотри на меня, придурок, блять!» Но вместо этого она закуривает вторую. Шатохина прикрывает глаза. Этот человек. Этот живой труп. Этот Глеб Голубин. Это он. И он — отец её ребёнка. Уголки губ дёргаются. Отвратительно. Её мутит — не от дыма, не от боли в пояснице, а от реальности, такой сырой и честной, просто издевательской. Тишина в квартире начинает давить. Она звенит в ушах, как после взрыва. Только хриплое, мучительное дыхание Глеба прерывает её, но не облегчает. Лиза стоит неподвижно. Глаза выжжены, как после сварки. Она будто отключена от себя, наблюдает за происходящим со стороны, как чужая женщина, стоящая у дивана с опустошёнными глазами и сигаретой в углу рта. Тень. И всё же — по щеке стекает капля. Одна. Медленная. Предательская. Горячая. Она сжимает веки, будто силой может запретить себе. Слишком поздно. Всё в теле напряжено. Пальцы вцеплены в край подоконника, но одна рука — медленно, почти неосознанно, — тянется вниз, нащупывает костлявые пальцы Глеба, шершавые и холодные. Он не сжимает в ответ. Но и не отдёргивает. Глаза у него открыты. Расфокусированы, но… Он смотрит. На неё. Лиза снова сжимает его пальцы, чуть крепче, и вдруг понимает, что он здесь. Пусть молчит, но он видит. И это, почему-то, ужасно. Шатохина наклоняется. На лице никакого выражения, лишь губы дрожат: — Как ты, сука, мог? И от тебя я беременна, — выдыхает в пространство. Не в него, не в комнату, а в пустоту, как проклятие. Она отстраняется сразу же, резко, будто призналась в убийстве. Спина вздрагивает от рывка, щёки горят. Шатохина отворачивается, смахивает второй поток слёз тыльной стороной ладони. Не дать ему увидеть. Он всё равно забудет. Он всё равно не в счёт. На диване — ни звука. Только дыхание чуть сбивается. А за этим снова тишина. Глеб не произносит ни слова, но в глазах что-то появляется. Он чувствовал её пальцы как сквозь воду, сквозь вату. Сохранившееся тепло в ладони живое, реальное. Он бы сказал что-то, если бы смог, но язык прилип к небу. Голова будто втиснута в бетонную подушку. Он не может пошевелиться. Не может дышать нормально. Он — кусок, глыба, тень себя. Но пальцы Лизы — рядом. Были рядом. А потом… «…и от тебя я беременна» Внутри — удар. Как током. Как будто сердце дёрнуло на себя всё, что ещё оставалось живого. Лицо не дрогнуло, но что-то внутри сломалось. Глеб не сразу понимает смысл сказанного. Слова словно проходят сквозь мутную толщу, как в фильме с помехами. Но смысл есть, он в её голосе, в её дыхании, в том, как она сразу отпрянула, будто обожглась. Она не знает, что он слышит. Он не знает, как дальше жить. Все картинки перед глазами — как из дешёвой драмы: он, валяющийся в крови и трипе, она — стоящая над ним с глазами полными невыносимой тишины. И вдруг — их ребёнок? Их? Он хочет что-то сказать. Что-то важное, нужное. Но горло пересохло, мышцы не слушаются. Голубин помнит, как хотел быть с ней, думал, что Лиза это конец его странствиям, выход из череды бессмысленных дней, тусовок, Саш, таблеток и безликих стен. Но он провалился, и теперь её голос, как лезвие, а сам он — человек, которого она будет ненавидеть всю жизнь. Ребёнок. От него. А он даже не может шевельнуться. «Ты мразь, Глеб. Просто мразь», — пульсирует в затылке. Он не знает, сколько времени прошло. Но он помнит. Эта фраза въелась, прилипла, уже не забудется. Лиза выпрямляется медленно, будто старается не потревожить тишину. Внутри неё всё дрожит, грудь болит от сдавленного дыхания, в пальцах напряжение, будто её скрутили невидимыми жгутами. Она смотрит на Бумагина и шепчет: — Не говори ему. Ни слова. Сомневаюсь, что он вспомнит, но всё же… Голос срывается, как у человека, который боится услышать ответ. Даня не спорит, просто медленно кивает, курит, отводит взгляд. У него свои мысли, но он не судья и не участник, просто был рядом, когда нужно, и этого достаточно. Шатохина делает несколько шагов к выходу. На пороге задерживается, чуть поворачивается — не к Глебу, а к Панку: — Дашь знак, как он? Сообщение, звонок, что угодно. Тот снова кивает. Курит с той же сосредоточенностью, с какой смотрел, как Глеб теряется внутри себя. — Конечно. — Спасибо, — Лиза почти не шевелит губами. Внутри всё выжжено — ни злости, ни страха, только немота. Она открывает дверь, но не выходит сразу. Прислушивается к тишине квартиры. Просторной, красивой, пустой. Слишком пустой, чтобы снова стать домом. Только потом — шаг, второй. Тишина за её спиной снова замыкается. На улице пахнет мокрым бетоном и выдохшейся ночью. Лиза сидит на парапете, пальцы обхватывают сигарету с такой силой, будто та может её спасти. Под ногами мелкие лужи, отражающие тусклый свет фонарей. У подъезда тихо, прохладно, пахнет железом и декабрем. Она смотрит на экран. Контакт — Гирс. Не Влад, не Владислав, просто Гирс. Тот, кому не нужно звонить ночью, кто говорил, что не надо спрашивать. Но она нажимает. — Да, — отвечает почти сразу. Голос хриплый, уставший, выдающий, что он пил, но не грубый. — Я могу приехать?..— слова срываются слишком тихо, почти детским тоном, как “не прогоняй меня”. Влад затягивается, не сразу отвечает. Потом резко, почти раздражённо: — Я же говорил — тебе не нужно спрашивать… — Я могу приехать? — Лиза перебивает, переспрашивает с нажимом. Ей нужно разрешение. Пауза. Тяжёлая, глубокая. Гирс выдыхает и звук сигаретного треска будто доносится сквозь расстояние. — Где ты? — У Глеба. У его дома. Уже ухожу. — Я вызову тебе такси. — Влад, я… — Скинь адрес. Не обсуждается. Прости, что не могу забрать. — Ладно. Секунда. Две. Потом короткое “Спасибо” и гудки. Она не знает, как ему смотреть в глаза. Он — единственный, кто не смотрит на неё с жалостью. И всё же она говорит это “спасибо”, как будто оно имеет вес.

***

Влад открывает дверь в одной футболке и трениках. Всё те же, что были вчера. Или позавчера. Волосы растрёпаны, он пахнет алкоголем, в глазах тусклый, опасный свет, под ними синяки. Усталость не вечерняя, не бытовая, а какая-то плотная, оседающая в кости, будто так ни разу и не спал нормально с момента, как Шатохина вновь ворвалась в его жизнь, и всё равно выглядит как тот, кто может стать последним мужчиной в твоей жизни. Кошмаром или спасением — уже как пойдёт. Лиза входит молча, в руках только смятая пачка сигарет. Без «привет», без кивка — просто шаг, и всё. Влад отступает, давая ей пройти. Не глядит прямо, но и не отводит глаз, только смотрит, как пёс, который давно уже забыл, зачем охраняет двери, но продолжает сидеть под ними. — Ты пил, — голос Лизы не упрёк, не удивление. Просто факт. — Один глоток, час назад, может, — врёт, даже не пытается скрыть. Она скидывает пальто, идёт вглубь квартиры, небрежно сбросив ботинки с ног. Садится на край дивана, закуривает. Руки дрожат, губы обветрены, волосы спутаны, как если бы она шла сюда сквозь шторм и бурю. Футболка сбилась, на плече — тонкий, почти болезненно-бледный участок кожи, на шее — след от ногтей. Влад замирает. Это не должно быть красиво и уж точно не должно возбуждать, но он смотрит. Он просто не может не смотреть. Вечером не хватило? Не насмотрелся, блять. Гирс пьёт. Молча. Стакан полный наполовину, второй глоток горький, как истина, которую никто не просил. Он хотел забыть, представлял её потной, распухшей, растрёпанной, беременной, так, чтобы не вставало. Не сработало. Сейчас она перед ним: тонкая, изломанная, с чужим ребёнком внутри, и он хочет её больше, чем когда-либо хотел женщину. В комнате тихо, будто кто-то выжал воздух из пространства между ними. Лиза курит, кончик сигареты дрожит, глаза пустые и блёклые, как стёклышки. — Знаешь, почему я до последнего не верила, что это… что я беременна? — спрашивает она. Голос ровный, но в нём слышится что-то страшное: не истерика, не слёзы, а обречённость. Влад поднимает взгляд, кивает медленно, не перебивая. Она смотрит в темноту, взгляд уходит сквозь стены. — Когда я забеременела от Артёма… Это было легко. Почти беззвучно. Просто… Не пришли месячные. Никаких симптомов. Никакой трагедии. А здесь — будто организм с ума сошёл. Всё нутро… выворачивает. В голосе усталость, такая, какую нельзя подделать, нельзя показать, не прочувствовав. Хочет скрыть её за отсутствием выражения на лице, но это уже не холодность и отстраненность — это сжирающая пустота. — Я думала, что если чудо случится, оно будет красивым. Мягким. Воздушным. Легкие платья, любовь до беспамятства, руки на животе, смех… Что меня будут носить на руках, как фарфоровую, и я буду цвести, а не гнить изнутри. Она сглатывает. Слёзы сами выступают, не спрашивая разрешения. — А получилось… Вот. Ужас в зеркале. Тошнота. Таблетки. Паника. Глеб… Это как… Как будто вселенная дала мне всё, о чём я мечтала, — только в самой изуродованной версии. Издевается, сука. Шатохина медленно поворачивает голову к Владу. Глаза опухшие, ресницы мокрые и в этом взгляде нет просьбы, только безмолвный вопрос: «За что?» Влад медленно садится рядом. Не обнимает, просто рядом, в молчании, которое больше любых слов. Он видит, как её тело дрожит не от холода — от истощения. Как косточки на запястьях выступают под кожей, как челюсть напряжена, будто она держит себя из последних сил, и как, не смотря на всё это, она всё ещё красива. Не той лёгкой, приглаженной красотой, а чем-то настоящим. Голой до крови. — Это всё неправильно, — шепчет Лиза. — Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как жить дальше. Тишина висит в комнате, густая, как дым. Только хруст тлеющей сигареты у неё в пальцах и сдавленные всхлипы, которые девушка пытается заглушить, стыдясь собственной боли. А Влад не двигается. Сидит рядом, но чуть повернувшись к ней плечом. Его ладонь всё ещё лежит рядом, в нескольких сантиметрах от её. Он видит: она не замечает его взгляд. Или делает вид. Но он не может не смотреть. Пьяный мозг притуплён, но не угомонился. Наоборот — разгорячён, раскалён, будто виски только разжёг всё то, что раньше он так яростно подавлял. Влад смотрит: на изгиб её шеи, на волосы, спутанные в пряди, слипшиеся от влажной прохлады улицы и слёз; на тонкую ткань футболки, которая почти не скрывает очертаний груди, налитой, округлой, мягкой. Видит, как ткань натянулась на сосках и они проступают, едва-едва, но достаточно, чтобы его горло пересохло. Отвернись-отвернись-отвернись… Он бы хотел коснуться. Просто провести ладонью по ключице, по животу, по волосам, словно проверить, что она настоящая, не фантом, не сон. Гирс бы склонился ближе, провёл губами по щеке, вдавил в подушку, впился бы пальцами в бёдра, в кожу — не чтобы унизить, не чтобы использовать, а чтобы остаться хоть на мгновение. Но он не делает ничего. Потому что не имеет права. Не твоя. Чужая. С другим мужчиной под кожей. С другим сердцем, другим запахом, другой болью. И ты сидишь здесь, пьёшь, как последний, и хочешь её. Всё равно хочешь, сука. Гирс сжимает челюсть. Пальцы на стакане белеют от напряжения, всё тело, как струна. Если он поддастся — всё сломается. Если не поддастся — сгорит. Шатохина не смотрит. И хорошо. Потому что, если бы взглянула, увидела бы в нём не спасение, не друга, а зверя. Мужчину, который хочет женщину даже тогда, когда та плачет, когда разломана, когда сердце её ещё в другой квартире, у другого. И всё равно его взгляд скользит вниз, по животу. Он видит это почти неощутимое округление, будто ещё не беременность. Намёк. Намёк на то, что внутри неё уже не только она. И от этого желание ещё больше, становится мутным, болезненным. Ему хочется лечь рядом, прижаться щекой к её животу и просто дышать, чтобы, может быть, хоть что-то из неё проникло в него. Лиза чувствует его взгляд кожей, как будто воздух между ними стал гуще, плотнее, напоён каким-то электричеством, от которого на коже выступает испарина, а внутри — дрожь. Она сидит почти недвижимо, но каждая клетка её тела реагирует. Шатохина знает: он смотрит так, как никто не смотрел, а уж тем более Влад. Не тогда, когда она щеголяла по клубу, не тогда, когда слизывала с губ остатки виски, а сейчас — с опухшими веками, серой кожей, растрёпанными волосами, заживающими язвами на губах и с горечью в животе. Лиза не поднимает глаз. Боится не его, а себя, потому что сердце в груди сжимается, и что-то в ней зовёт: не убегай. Останься хотя бы на минуту. Просто рядом с этим телом, этим голосом, этим взглядом, в котором впервые за долгие дни нет жалости. Есть… Она не знает, что. Не может назвать. Влад же не должен быть рядом, он не про это. Он про клубы, про власть, про женщин в коротких платьях и уверенность, которая всё сносит, а не про заплаканных, полусумасшедших бывших управляющих, которых трясёт от сигарет и страха за нерождённого ребёнка. А он вот, здесь, смотрит, как будто видит то, что она сама отказывается признавать. Это пугает. Чуть сжимается, будто инстинктивно пытается скрыться от его взгляда. Пальцы судорожно теребят край пледа, под которым она даже не пытается спрятаться — плед слишком тонкий, да и стыд прорывается изнутри, не снаружи. Вспоминает, как он сегодня открыл дверь: уставший, измятый, небритый, с запахом алкоголя, который она почувствовала даже не носом, а нутром. И почему-то — даже в этом состоянии, — он оказался единственным, к кому можно вернуться. Почему ты? Почему, чёрт возьми, именно ты рядом? Глеб. Его лицо вспыхивает перед глазами — размытое, с отросшими волосами, с кровью на губах, с пустыми зрачками. Лиза стискивает зубы. Её мутит не от беременности — от этого образа, от ужаса, что она носит в себе не просто его ребёнка, а его часть в таком виде. Она боится этого. Боится, что жизнь из неё вытечет вместе с этим страхом. Не может простить себя за то, что всё пошло не так, что он не рядом, что рядом другой. И тут она поднимает глаза. Влад смотрит. Открыто. Без вуали. И его глаза, уставшие, почерневшие от бессонницы, сияют каким-то тёплым, голым светом. Таким, от которого хочется сгореть, и который невозможно выдержать. Она сглатывает. — Прекрати так смотреть, — Шатохина выдыхает, глухо, почти шёпотом. — Я же вся… Вот. Это всё не я, это просто хуйня какая-то... Он наклоняется. Медленно. Так, будто каждое движение может быть последним. Его пальцы касаются её колена — легко, невесомо, — и он не убирает руку, только смотрит ещё ближе. — Я знаю, — Влад говорит почти в ухо. — И всё равно не могу остановиться. Держит её взгляд не как мужчина, который хочет, а как человек, который тонет, и единственное, что может его спасти, — это её глаза. — Лиз… — он выдыхает, и в этом звуке всё: усталость, желание, вина. — Мне не положено хотеть тебя. Не сейчас и не вот так, и точно не с тем, что внутри. Но, блять… Опускается ниже, ладонью проводит по её бедру поверх ткани. Также медленно, будто чувствует через джинсы всё — каждый изгиб, напряжённую мышцу, хрупкую плоть. Пальцы задерживаются, она не отталкивает. Только дышит. Слишком часто, словно сдерживается из последних сил. — Я тебя вижу, понимаешь? Вижу настоящую. Не ту, которой ты боишься стать, и не ту, которой пытаешься казаться. Ту, которая ломается и всё равно стоит, которая ненавидит, но не уходит. Ты говоришь, ты не святая… Да ты святее всех, кого я когда-либо знал. Гирс касается её лица, но не губ. Щеки. Лба. Виска. Как будто учит это тело наощупь. Шатохина всхлипывает, закрывает глаза. — Я не заслужила этого, Влад. Ничего из этого. Ни тебя, ни этой жалкой надежды… Я люблю другого. Это от него. Всё это — от него. — А я всё равно… — он сглатывает. — Всё равно хотел бы быть тем, кто останется рядом. Тишина. Тёплая, но тяжелая, как бархат, напитанный кровью. Она открывает глаза, смотрит на него — глаза блестят. — Почему ты говоришь это сейчас? — Потому что больше не могу молчать, — шепчет он. — Потому, что когда ты рядом, мне нечем дышать. И когда тебя нет тоже. Он касается её живота. Медленно, не прячась, не украдкой. Будто молится. Она вздрагивает, но не убирает рук, не шевелится. Лишь по её щеке катится слеза. — Мне так жаль, — Шатохина рвано выдыхает. — За всё. Что я сюда пришла, что потревожила тебя, что не могу дать тебе ничего, кроме этой боли… — Прекрати, — просит он. — Хотя бы сейчас не уходи, не доламывай меня. Не оставляй, пожалуйста. Она касается его руки — той, что на её животе, — и сжимает. Сквозь пелену шепчет: — Я уйду утром, обязательно уйду. Я не могу остаться. И Влад кивает, он не имеет права просить большего. Просто остаётся рядом с ней, этой ночью, этой бездной внутри. И с этим телом, которое он бы хотел держать в руках не из желания, а из страха, что иначе оно исчезнет. Всё ещё держит ладонь на её животе. Тепло от Шатохиной почти мучительное. Его пальцы чуть сжимаются, будто пробуют удержать её в этом мгновении и в себе. Гирс наклоняется ближе. Слишком близко. Горячее дыхание касается виска Лизы, и от этого по позвоночнику пробегает дрожь, та, которую нельзя спутать с холодом. Та, что рождается только из желания. Он закрывает глаза и говорит то, что не должен был произносить вслух: — Иногда я думаю, что мог бы полюбить тебя так, что ты бы разучилась плакать. Слова падают между ними, как раскалённый металл. Обжигают обоих. Лиза будто бы замирает. Взгляд прячется, но плечи не уходят. Не сейчас, пусть ей бы хотелось, пусть всё внутри кричит: нет, нет, нет, ты любишь другого, не его… Но тело отвечает первым. Она едва заметно сжимает бёдра. Внизу живота нарастает то самое чувство — томление, тягучее, сгустившееся. Оно отзывается в ней вибрацией от его близости, от этих слов. А она в этот момент внутри себя уже срывается, орёт: остановись, остановись, что ты, блять, делаешь?! И пальцы, которые скользнули ниже, чем позволено… Случайно, наверное. Почти. Ты носишь ребёнка от другого. Ты любишь другого. Ты не можешь… Не имеешь права… Касание по внутренней стороне бедра, поверх джинсов, мягкое, но слишком честное. Тело отвечает без разрешения: мышцы дрожат, грудь наливается, и один короткий, едва слышный стон вырывается прежде, чем она успевает его остановить. Влад открывает глаза, зрачкитёмные, затуманенные алкоголем и чем-то куда сильнее. Он видит это. Слышит. Чувствует её. Всю. — Прости, — произносит хрипло, будто сам себя разрывает на части. — Я не должен был… — Перестань, — выдыхает, но голос не твёрдый, а как молитва и запрет в одночасье. — Перестань… прошу. Я не могу… Она прикусывает губу. Уходит взглядом в сторону. Её глаза блестят, но не только от слёз. А он всё ещё видит, как в темноте под футболкой её грудь тяжело поднимается и опускается. Видит, как пульсирует кожа на шее. Как изгиб талии зовёт, манит, ломает. Влад отодвигается. Резко, с силой. Встает, уходит в сторону, будто от огня. Плечи его напряжены, руки сжаты в кулаки, лицо в тени. Он шепчет: — Я не знаю, как остановиться, если ты ещё раз позволишь. Лиза медленно закрывает глаза. Дыхание всё ещё сбито, по щеке катится слеза. Она не отвечает, потому что знает — Гирс не врёт. Мужчина выходит на балкон, будто спасающийся бегством. Воздух холодный, злой. Сигарета тлеет в пальцах, а он курит, как будто это единственное, что может остановить его от самого себя. Дым жжёт горло. Пьёт остаток виски прямо из бутылки, не думая. Глядит в ночь, где всё правильно: темно, тихо, одиноко. Никого, кого нельзя хотеть. Влад думает о её коже. О вздохе. О бедрах под джинсами, которые снова видел. О взгляде, от которого не осталось сил. О словах, которых не должно было быть. Сквозь трещину в шторах — комната, в которой женщина, от которой ему хочется свернуть себе шею. От желания. От нежности. От страха, что завтра она уйдёт снова. Влад смотрит на Лизу, и в голове прокручивает не слова, а обещания. Такие, что не говорят вслух. Такие, что ломают. Если она останется… если вдруг даст это проклятое “да”, даст быть рядом — я в себе всё перешью. Раскрошусь, но буду держать. Не трону, не обижу, не подведу. Убью, чтобы она забыла, как это — плакать в подушку, пить натощак, чувствовать, будто больше никому не нужна. Он знает: ей нельзя врать. С ней нельзя так, как с остальными. Если Шатохина позволит быть рядом, это уже не просто забота, не просто постель, это — жизнь, и этого он боится. Но хочет. Хочет так, как раньше не хотел ничего. Даже когда был молод, даже когда страсть в нём кипела. Сейчас это как тихая, мучительная преданность, будто она уже давно его, но он не смеет коснуться. Возвращается в комнату, где всё пропитано ею. Воздух тяжелее, чем до её прихода: пахнет духами, сигаретным дымом, солёной кожей и чем-то, что Влад уже не может отделить от Шатохиной. Он не сразу подходит ближе, просто стоит у двери, будто проверяя, действительно ли она ещё здесь. Всё, что в нём было до этой ночи — крепкое, собранное, расчётливое, — развалилось. Остался мужчина, который не знает, как выжить от чувства. Лиза спит, но не как прежде, свернувшись клубком, сжатая в себе, защищённая миллиметровыми слоями самоконтроля; её тело вытянуто вдоль дивана, плед сбился, оголив бедро и живот. Ткань футболки задралась, оставив под собой тонкую полосу бледной кожи. Опять смотрит. Не должен, но смотрит. Слишком долго. Слишком нежно. Приближается и опускается рядом. Тихо, без звука, даже дыхание старается замедлить. Его пальцы почти невесомо касаются её кисти — не чтобы разбудить или что-то взять, а просто чтобы убедиться, что она реальна. Прикладывает губы к её пальцам, потом — лоб, задерживается на секунду дольше, чем надо. И вновь это мучительное, невозможное: быть так близко и всё равно не иметь права. Гирс не знает, как и когда засыпает. Может, уснул не он, а его воля. Сознание соскальзывает — медленно, как капля по стеклу. Во сне всё сразу другое. Она — не светящаяся, не изменённая, не “после”, а настоящая. Та, что шепчет его имя в темноте, та, что раздвигает бёдра не от нужды, а от желания. Она — мягче, горячее, живее, чем любой его страх. Он трогает её плечи, шею, грудь — такую, какой она стала, тяжёлую, наливающуюся. Он наклоняется, чувствует вкус кожи, как будто пил её в действительности. Лиза смеётся в его сне, как никогда наяву, и это доводит его. Он входит в неё — в этом сне он не просит, не боится. Он берёт. А она — отдаёт. Вся. До последнего нерва. И двигается навстречу. Влажная, срывающаяся, неидеальная, но его. Всё, что было запретом — теперь правда. Он целует её плечи, утыкается в пах, оставляет следы, не спрашивая. И чем дальше, тем сильнее она его держит. Ногтями, телом, стоном. Тем, как её голос ломается на его имени. Он в ней. И не хочет конца. Он хочет так вечно. Не ради оргазма, а ради ощущения, что он нужен. Что она выбрала его. Здесь. Сейчас. В этот момент он просыпается. Тело тяжёлое, между ног липкий след, грудь ходит вверх-вниз. Виски в голове пульсируют, но не от них сжимается челюсть. От стыда. От желания. От бессилия. Влад сидит, сгибаясь вперёд, прячет лицо в ладонях. Он не может дышать — только выдыхать. А она рядом, всё ещё спит. На том же диване, где он только что мечтал взять её так, как нельзя. Он смотрит на неё. И в этот момент в нём срывается: «Ты же хотел отрезать это от себя, Гирс. Хотел забыть, стереть, выжечь. Представлял растяжки, слёзы, бессонные ночи — чтобы не хотеть. Чтобы не рваться. Чтобы выжить рядом. Бред. Всё бред.» Замечает упавший плед. Встает тихо, бесшумно, опирается о колено. Рука тянется сама — сначала к пледу, чтобы поправить. Но вместо этого… останавливается. Пальцы скользят по её ребрам, по боку, чуть выше талии. Там, где кожа самая тёплая, самая нежная. Он касается едва-едва — как ветер, как обещание. Лиза не просыпается, только чуть вздрагивает, будто ей что-то снится. Гирс замирает. Затем позволяет себе чуть больше. Скользит по изгибу бедра, туда, где ткань джинс обтягивает плотную округлость. Чуть сильнее. Чуть дольше. Сердце грохочет в ушах. Это уже не просто прикосновение. Это — преступление. Грех. Но он не отдёргивает руку. Он дрожит. Не от похоти. От невозможности. Пальцы касаются чуть выше — по животу, по мягкому утреннему округлению. Кожа там почти горячая. Он кладёт ладонь, держит. И дышит. Только дышит. Не двигается. Закрывает глаза. Перед ним вспыхивает сон, как наяву: её ноги, раскинутые под ним. Грудь, тяжело поднимающаяся, когда она стонет его имя. Как она смотрит на него снизу вверх, прикусив губу. Как изгибается, как прижимается, будто забыла, что вообще кто-то был до него. Дёргает щекой. Внутри всё пылает, пульсирует. Пах натянутый, горячий. Он напрягается до боли и всё равно не двигается. Только говорит одними губами, без звука: «Пожалуйста… если бы только…» Он наклоняется. Касается губами её плеча. Сначала одного, потом второго. Там, где ткань футболки уже нагрелась. Дышит ей в затылок, в ключицу, в волосы. Он бы разорвал себя на части, если бы это спасло её от одиночества. Влад медленно отстраняется. Возвращает плед, укрывает её до подбородка. Садится на пол рядом. Облокачивает голову на диван и замирает. Он не знает, во что выльется утро. Не знает, сможет ли смотреть ей в глаза. Но знает: если вдруг она разрешит быть рядом — он будет. Без условий. Без претензий. До последнего её вздоха.