Mea ex amica vel futurae uxori?

Рюджин вела машину к Инчхону так, будто от этого зависело что-то важное. Впрочем, так и есть. Радио бубнило вполуха, окна чуть приоткрыты, ветер тянул за прядь волос.  Как только на горизонте показались белые крыши терминалов, она ускорилась. На парковке бросила машину почти на бегу, забрала телефон и зашагала внутрь. Внутри шум был привычный — объявления на корейском и английском, запах кофе и пончиков, чемоданы, катящиеся по блестящему полу. Но она почти не слышала этого, глаза бегали по толпе, выискивая одну-единственную фигуру.  Рюджин шагала быстро, огибала семьи с детьми и уставших пассажиров. Пару раз ошиблась поворотом, пока не заметила Оливию. Лёгкий тренч цвета молочного кофе, голубые джинсы, бежевые мюли, высокий хвост, блеск золотых колец в ушах.  Оливия заметила её уже через несколько шагов. Лицо расплылось в улыбке, и неловкость моментально сменилась энергией — чемодан рухнул на колёса, и она буквально бросилась вперёд. — Рю! — выкрикнула Оливия, и в этот момент на неё обернулись сразу трое человек из очереди в кафе. — Ты могла бы и не кричать на весь Инчхон, — усмехнулась Рюджин, но тут же оказалась в её объятиях. Они обнялись так, что на секунду исчез весь шум вокруг. Оливия прижалась крепко, как будто боялась, что Рюджин исчезнет, если ослабит хватку. — Дурочка ты, — выдохнула Рюджин, но не отпустила сразу. — Могла хотя бы предупредить. — А разве было бы так интересно? — улыбнулась Оливия, отстранившись, но оставив ладонь на её руке. — Я хотела увидеть твоё лицо именно таким. Рюджин фыркнула, но уголки губ предательски дрогнули. В глазах ещё плясали искры неожиданности и радости. — Ты всё такая же, — сказала она и забрала у Оливии ручку чемодана. — Давай, я помогу. — Конечно, ты же знаешь, я обожаю, когда ты всё делаешь за меня, — подмигнула та, легко подстраиваясь под шаг. Они шли по терминалу, и всё вокруг казалось на удивление лёгким. Шум вокруг дарил больше спокойствие, чем раздражение. Оливия говорила без умолку, рассказывая про перелёт, про соседку в кресле, которая два часа подряд храпела, про то, что в duty free не оказалось её любимых духов. Рюджин слушала вполуха, но ей нравился сам звук её голоса. Машина ждала на парковке, и, закинув чемодан в багажник, Рюджин открыла перед ней дверь. Они выехали с парковки. Дорога тянулась огнями и шумом, но внутри царила странная тишина, лёгкая и тёплая. Оливия смотрела в окно, а потом вдруг повернулась к ней: — Я не бронировала отель. — То есть? — Рюджин скосила на неё глаза. — То есть, я рассчитывала на твоё гостеприимство. — Оливия хитро улыбнулась. — Разве ты выгонишь меня после такого перелёта? — Ты неисправима, — вздохнула Рюджин, но уголки её губ дрогнули. — Сколько дней? — Несколько. Пока не решу все дела и не подыщу квартиру. Рюджин промолчала, только прибавила скорость, будто тем самым подтверждая решение. Когда они свернули во двор её дома, Оливия подтянула чемодан к себе и, едва они поднялись в квартиру, скинула мюли у двери. — Уютно, — оценила она, проходя внутрь и оглядываясь. — Хотя немного пустовато. — Так спокойнее, — ответила Рюджин, ставя чемодан у стены. — Спокойнее? Это твой способ сказать «я живу как бабка-отшельница»? — Если бабка-отшельница водит машину быстрее такси и знает толк в виски, то да, — парировала Рюджин, проходя на кухню. — Виски? — глаза Оливии загорелись. — О боже, ты только прилетела, отдохни немного, поспи, алкашка. Потом выпьем, — Рюджин закатила глаза. — Рюджин, — голос Оливии приобрел более нежный тон, — я скучала по тебе. Не могла дождаться нашей встречи. К тому же, по твоему напряженному голосу можно понять, что что-то не так. Конечно, я понимаю, что это может быть из-за личных проблем, переживаний по поводу переезда, работы и так далее, но ты толком ничего не рассказывала мне, хотя я думала, что мы достаточно близки, чтобы делиться с проблемами. Разве это не так?  Рюджин задержала взгляд на бокале в её руках, будто в прозрачных гранях стекла могла найти подходящий ответ. Вдохнула глубже, чем требовалось, и выдохнула сквозь сжатые зубы. — Есть что-то, — наконец сказала она. — Но это связано с прошлым. И я не готова сейчас вдаваться в детали. Клянусь, расскажу, просто не сегодня. Оливия чуть приподняла бровь, но вместо возражений только кивнула. — Ладно, — мягко сказала она. — Я подожду. Но знай, я здесь не только ради работы. Я хотела увидеть тебя. — Ой, давай без этих розовых соплей, я не готова плакать, — Рюджин усмехнулась, — расскажешь подробнее про работу? — Как я говорила, это технологичная компания. Моя помощь нужна в подбирании одежды для актеров рекламы и я в ответе за то, как будет выглядеть общая картина, конечно, со мной есть команда, но ответственность на мне, — Оливия наклонилась вперёд, её глаза блестели, — Ты представляешь? Мы в одном городе. Мы будем работать утром, а вечером встречаться и обсуждаем всё это за виски. Идеальный сценарий. — Идеальный? — Рюджин усмехнулась уголком губ. — Разве что для книги или фильма. В реальной жизни идеала не бывает.  — Ну, для меня ты достаточно близка к идеалу, — ляпнула Оливия без тени смущения, а потом хитро подмигнула. — Хотя ты, конечно, вечно упираешься. Рюджин отвела взгляд, уткнулась в экран телефона, хотя ничего там не читала. В висках отдавалось только одно слово: Quantix. — Когда начинаешь? — спросила она нарочито будничным тоном. — Завтра. Сегодня отдых, завтра презентация, знакомство с командой. Кстати, может, ты отвезёшь меня? Мне страшно доверять таксистам, вдруг я запутаюсь в адресах.  Рюджин на секунду закрыла глаза. Она чувствовала, как внутри уже клокочет буря, но снаружи оставалась спокойной. — Посмотрим, — ответила она.  Она понимала: завтра для Оливии станет началом новой жизни в Сеуле. Но для неё самой это будет возвращение к прошлому, которого она всеми силами избегала. У нее нет выбора, она все равно сделает это. *** Йеджи проснулась от громкого шума за входной дверью. Она точно не ждала гостей с утра пораньше. До будильника оставалось всего несколько минут и она уже искренне ненавидит человека, который укротил ее и так короткий сон. Сначала показалось, что это сосед снова хлопает дверями, но звуки были ближе,в их прихожей. Шорох обуви, приглушённые голоса. Она нахмурилась, натянула халат и вышла из спальни. В коридоре мелькнула фигура мужа, что-то торопливо объяснявшего кому-то за дверью. Йеджи остановилась, в груди кольнуло тревогой: в это время к ним обычно никто не приходил. — Хамин? — её голос прозвучал резче, чем она ожидала. — Кто там? Муж оглянулся, в его лице промелькнула неловкость. Он чуть приоткрыл дверь шире, и Йеджи увидела женскую фигуру. Слишком уверенную для случайного визита, слишком знакомую, чтобы быть посторонней. Йеджи едва успела осознать, что перед ней стоит не посторонняя женщина, а мать Хамина, как напряжение в груди немного спало.  — Матушка? — она быстро склонила голову в уважительном поклоне, поправляя наспех запахнутый халат. — Добро пожаловать. Почему вы не предупредили? — Ах, да что там предупреждать, — махнула рукой женщина, уже переступая порог и разуваясь. — Сыну и не скажи заранее, всё равно был бы занят, как всегда. А я соскучилась, вот и приехала. Хамин виновато улыбнулся, но Йеджи заметила, как он едва заметно поморщился. Значит, визит действительно был внезапным даже для него. Вскоре все трое оказались на кухне. Йеджи торопливо ставила чайник, пытаясь скрыть неловкость. — Так, рассказывайте, как вы тут живёте? — оживлённо заговорила свекровь, устроившись за столом. — Уютно ли вам вместе, ладите ли? И самое главное, — её взгляд заметно потеплел, но в голосе зазвенела требовательная нотка, — когда уже порадуете меня внуками? Йеджи чуть не выронила чашку из рук. Она ожидала этого вопроса, он звучал почти при каждой встрече, но сегодня он прозвучал особенно резко, с какой-то настойчивой надеждой. Йеджи сжала ручку чашки крепче, чем нужно, и тут же натянула улыбку. Йеджи поставила перед свекровью чашку, но так и не села сама, предпочтя возиться с печеньем в вазочке. Ей казалось, что если занять руки, то легче удержать лицо в приличной улыбке. — Ну, матушка, разве с этого начинают разговор? У нас все хорошо, вот мы наконец-то обустроили дом, я вышла на работу и скоро решим все и с этим. Но все это слишком быстро, разве это не неправильно? — Йеджи натянуто улыбнулась, подавляя тяжелый вздох. Свекровь прищурилась, покачала головой. — Неправильно? — переспросила она, словно смакуя слово. — Знаешь, девочка, когда слишком долго думаешь, можно и момент упустить. А годы, они ведь бегут быстрее, чем кажется. Йеджи почувствовала, как по спине пробежал холодок. Слова прозвучали почти как упрёк, а взгляд матери Хамина будто бы скользнул поверх неё, зацепившись только за сына. — Я понимаю, — осторожно сказала она, стараясь не выдать раздражения. — Но мы хотим, чтобы всё было правильно и спокойно. — Правильно и спокойно, — эхом повторила свекровь, усмехнувшись. — Да дети и есть самое правильное и спокойное в жизни. Когда появятся малыши, поймёте сами. Йеджи заметила, как Хамин отвёл глаза в сторону, сделав вид, что рассматривает пар от чашки. Его молчание резало сильнее, чем слова матери. Она снова заставила себя улыбнуться, хотя внутри копилась усталость. — Уверяю вас, мы не опоздаем, — сказала она мягко. — Просто у каждого времени свой ход. На этот раз свекровь не ответила сразу, лишь откинулась на спинку стула и с любопытством стала наблюдать за Йеджи, словно пытаясь разглядеть в ней невестку, достойную её сына. — Мамочка, нам с Йеджи скоро на работу надо. Ты останешься здесь или тебе куда-то надо? — Хамин спокойно поднимает глаза на нее, будто бы слова до этого не касались его. Йеджи удивленно смотрит на него, не понимая, как он может предлагать ей остаться у них. Этого ей еще не хватало. Он мог просто сказать, что ей пора и намекнуть на то, что они сами разберутся, но вместо этого предлагает ей остаться и позволить ей учить их «жить». Это злит намного больше, чем все слова «до». Йеджи медленно подняла глаза на мужа. В её взгляде было всё: раздражение, обида и вопрос «Ты серьёзно?» Хамин выдержал этот взгляд всего пару секунд, потом снова уставился в чашку, будто там был ответ на все вопросы. — Мамочка, — Йеджи наконец заговорила ровно, но слова прозвучали с металлической прохладой, — я тоже работаю. И сегодня у меня встреча с клиентами с самого утра. У нас нет возможности кого-то «оставлять» дома, мы оба заняты. Свекровь как ни в чём не бывало отставила чашку и довольно улыбнулась. — Так ещё лучше, детки. Вы идите на работу, занимайтесь своими делами. А я здесь останусь, присмотрю за домом. Чтобы не пустовал. Йеджи замерла, стиснув зубы. «Дом не пустовал? Это же наш дом, а не её…» — Но… — она прикусила язык, понимая, что любое возражение прозвучит слишком резким. Улыбка слетела с её лица, и вместо неё появилось выражение холодного недоумения. Хамин уловил, как её плечи напряглись, и почувствовал, как ком подступает к горлу. Он заранее знал, чем это закончится, и всё же не остановил мать. — Да, мам, если тебе удобно… мы ведь всё равно до вечера, —Хамин кашлянул, будто оправдываясь. Йеджи резко повернула голову к нему. Её взгляд был настолько ядовитым, что Хамин поёжился, но сделать шаг назад уже не мог. — Конечно, — выдохнула Йеджи, натянув маску вежливости. — Конечно, пусть дом не пустует. Свекровь довольно кивнула, будто решение само собой разумеющееся. — Хамин, нам нужно собраться, — голос Йеджи прозвучал сладко-мягко, слишком мягко, чтобы быть настоящим. Она первой поднялась из-за стола и жестом позвала мужа за собой. Он послушно поднялся, пробормотав что-то матери про «пару минут», и скрылся вслед за женой в спальне. Как только дверь за ними закрылась, Йеджи обернулась к нему. — Ты с ума сошёл? — её голос сорвался на шёпот, но такой резкий, что Хамин вздрогнул. — «Останешься здесь, мамочка»? С каких это пор мы обсуждаем такие вещи без меня? — Я просто хотел, чтобы всё было спокойно. Она всё равно приехала — Спокойно? — Йеджи едва не рассмеялась, но в её голосе звенела злость. — Ты называешь это спокойствием? Она приехала не просто «в гости», Хамин. Она приехала пожить. И ты только что мило согласился, даже не спросив меня. — Йеджи, ну перестань. Она же моя мать. Хочет помочь…— он нахмурился, пытаясь держаться ровно. — Помочь? — она резко шагнула к нему. — Помочь в чем? Детей завести? Ты всерьёз думаешь, что её постоянные упрёки и напоминания это помощь? Или ты не слышишь, что она говорит, когда смотрит на меня? — Она просто волнуется…— Хамин отвел взгляд. — Она меня не принимает, — Йеджи почти прошипела. — Ты не замечаешь? Для неё я всегда чужая, которая «делает всё неправильно». Она улыбается тебе, потому что ты её сын, а мне кидает взгляды, словно я не «заслуживаю» тебя. И теперь она будет сидеть здесь, когда нас нет. Учить меня, как жить. Ты серьёзно? — Ты всё принимаешь слишком близко. Она ведь добрая. — Добрая? — Йеджи зло усмехнулась. — Добрая для тебя. Для меня холодная, требовательная и бестактная, извини конечно. Ты просто не хочешь этого видеть, потому что это твоя мать— она на секунду замолчала, глядя ему прямо в глаза, и добавила тише, но с нажимом, — Но если ты и дальше будешь принимать решения за нас двоих и ставить её выше меня, тогда проблема уже не в ней. Проблема уже в тебе. — Проблема во мне? — его голос был ровным, но в нём прозвучал металл. — Ты говоришь так, будто я специально предаю тебя ради неё. А я просто пытаюсь держать баланс. Между тобой и моей матерью. — Баланс? Это ты так называешь то, что уступаешь ей во всём и забываешь про меня? — Нет, — он качнул головой, вглядываясь в её лицо. — Я называю это уважением. Она мать, Йеджи. Ей не объяснишь, что «надо подождать» или «не вмешивайся». Это не сработает. Я знаю её лучше тебя. Если я скажу резко, ты получишь врага на годы. А если мягко — она сама со временем отступит. — Йеджи, — Хамин шагнул ближе, глядя прямо в глаза, — я не ставлю её выше тебя. Но она часть моей жизни. И если ты хочешь, чтобы всё было иначе, мне нужно, чтобы ты была рядом со мной, а не против меня. Йеджи стояла, сжав кулаки, разрываясь между злостью и пониманием, что он действительно верит в свою «стратегию мира». — Что? Меня задело даже не то, что твоя мать останется здесь и не ее слова, а то, что ты даже не спросил моего мнения об этом, будто я пустое место в этом доме, — Йеджи хотелось кричать, но даже такого она себе позволить не может, так как эта женщина, все еще здесь. — Перестань, — Хамин резко оборвал, но голос его всё равно оставался ровным, почти ледяным. — Тебя никто не делает пустым местом. Ты сама превращаешь любой вопрос в ссору. — Потому что ты молчишь! — Йеджи шагнула к нему, её лицо вспыхнуло от ярости. — Потому что ты сидишь и делаешь вид, будто всё нормально, пока твоя мамочка решает за нас, как мы должны жить! — Осторожнее, Йеджи, — тихо, но угрожающе сказал он. — Она моя мать. Я не позволю тебе говорить о ней в таком тоне. — О! — Йеджи горько рассмеялась, размахнув рукой так, что едва не задела его плечо. — Вот оно! Ты готов защищать её честь, а меня ты готов выставлять истеричкой перед ней. Вечно «Йеджи слишком бурная», «Йеджи всё принимает близко к сердцу». Тебе удобно, правда? Ты остаёшься хорошим сыном, а я плохой женой. — А может, ты действительно слишком бурная. — Знаешь, Хамин, — прошипела она, впившись в него глазами, — когда ты так говоришь, я начинаю верить: твоя мать права. Ты действительно выбрал не жену. Ты выбрал её. — Йеджи, — Хамин выдохнул так, будто пытался не дать голосу дрогнуть, — ты ведь сама говоришь, что хочешь ребёнка. А значит, надо уже сейчас учиться держать себя в руках. Не превращать каждое слово в ссору. ты же не хочешь, чтобы ребенок рос в вечных ссорах родителей и споров? — И что? — её голос дрогнул, но стал резким. — Ты сейчас говоришь так, будто я уже плохая мать. Будто я не люблю ребёнка, которого даже нет. — Нет, я не это имел в виду, — Хамин поднял ладони, словно защищаясь. — Я говорю только, что нам обоим нужно меняться, если мы хотим— — «Меняться»? — перебила она, горько усмехнувшись. — Ты опять ставишь меня в угол. Будто проблема только во мне. Будто я уже обрекла нашего будущего ребёнка, потому что посмела злиться. — Нет, Йеджи, это не так. — Конечно «не так», — произнесла она ровно. — У тебя всегда есть оправдание. Но знаешь, в чём разница между нами? Я хотя бы называю вещи своими именами. Я говорю прямо: меня унижает, когда ты решаешь за нас двоих. А ты прячешься за красивыми словами про «баланс», «уважение» и теперь ещё «будущего ребёнка».— она сделала паузу, чуть отстраняясь, — Но суть-то одна: ты не считаешь нужным спросить меня. И запомни, — тихо добавила Йеджи, — ребёнок не спасёт семью, где жена для мужа пустое место. А теперь собирайся на работу, тебя уже заждались. Йеджи распахнула дверь спальни и вышла в коридор. На её лице уже не было ни следа злости, только спокойствие и лёгкая вежливость. Еще и ждать, пока Хамин соберется и выйдет. А пока оставаться с этой надоедливой женщиной наедине. Худшего начала дня, чем это, она и представить себе не могла. *** «— А что ты на это ответишь? — прошептала Юна, глядя ей в лицо, дыхание сбилось, руки всё ещё на воротнике Лии. — Не слишком ли некрасиво я поступила?» Слова били жестче пощечины. Любила ли Юна Лию — определенно да. Любила ли Лиа сильнее — бесспорно. То, в чем было их различие: скрытность. Если Лиа пытается бороться с этой любовью и отодвинуть свои чувства, какими бы сильными они ни были, то Юна слишком открыта. Хоть Лиа и понимает, что Юна ради нее старалась держать себя в руках, то все равно ее эмоции были сильнее. Может быть, дело в алкоголе в её крови, а может, в том, что спор зашёл слишком далеко, но ее дыхание в губы делали Лию беззащитной.  Несколько минут простояв в таком положении, Лиа наконец очнулась. Она рывком оттолкнула Юну, так, что та едва не пошатнулась. Воздух будто разорвался от этого движения. — Хватит! — голос Лии сорвался, почти с плачем. — Ты не имеешь права так делать! можешь врываться в меня, когда тебе вздумается! Ты… ты же больная! Юна расхохоталась нервно, почти истерично, и смех её был ближе к рыданию, чем к веселью. Она сделала шаг, плечи дрожали. — Опять вернемся к этому? Конечно, я больная! — выкрикнула она, глаза блестели, — Разве ты этого не знала? Разве ты не видела с самого начала, что я ненормальная? Но всё равно пришла, всё равно осталась! Чего ты ждала, Лиа? Что я буду святой?! Не смеши меня, как будто ты сама не такая. — Замолчи! — сорвалась Лиа, но голос дрожал. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Я растила тебя, я жила ради тебя, а ты топчешь всё, что я в тебя вложила! — О, начинается, — Юна ухмыльнулась криво, сквозь слёзы. — Великая Лиа, святая мученица. Сколько лет ты будешь прикрываться этим? Ты растила, ты спасала… Да плевать я хотела на это! Мне не нужен был твой приют, твоя жалость. Этого мне сполна хватило с остальных девочек, думаешь, что одна воспринимала меня как маленькую? Йеджи, Рюджин и Черен кто? Йеджи буквально окружала меня заботой и советами, рассказывая о своих ошибках, чтобы я их не повторила, была мне второй матерью. Рюджин учила меня веселиться, жить, дышать, не тратить молодость впустую, умея проживать жизнь, а Черен — выражать свои эмоции и принимать себя. Ты делала все это, уделяла мне больше всех времени, оберегала меня и говорила, что все могла бы отдать ради меня. Но знаешь, что различает вас? Они были и есть настоящие. Они никогда не скрывают себя за масками, не знаю почему ты такая, может, ты вообще не считаешь нас важными людьми в своей жизни?  — Не смей! — крикнула она, голос сорвался на хрип. — Не смей говорить, что я вас не считаю важными! Ты даже не представляешь, что мне пришлось пройти, чтобы ты жила, чтобы ты ела, чтобы ты не видела ни грязи, ни голода, ни того, что я видела! Я воровала время у своей жизни, у себя, чтобы ты не упала туда, куда я упала! Ты думаешь, я была обязана? Думаешь, я была какой-то богиней, которая пришла и решила тебя спасать? Да я сама была ребёнком! Я сама была напуганной девчонкой, которой никто не помогал! И всё равно я вытянула тебя! Я растила тебя, даже когда сама падала! Я тащила тебя за собой, когда сама не могла встать! — Слёзы уже текли по лицу Лии, но голос не утихал, только становился громче, — А теперь ты стоишь передо мной, смотришь этими глазами и говоришь, что тебе не нужна была моя жалость? Что ты плевать хотела на мою любовь?! Да я всю себя в тебя вложила, Юна! Всю до последней капли! И да, я прятала за маской, потому что не хотела, чтобы ты видела этот ад, чтобы ты видела, как я ночами ору в подушку, чтобы ты думала, что мир добрый! А ты знаешь, каково это — быть настоящей, когда у тебя под руками ребёнок, которого ты любишь больше себя, и ты должна быть сильной? Ты знаешь, что такое не позволять себе слабости, чтобы у него была хоть какая-то надежда?— голос дрожал, но заканчивать не хотелось, слова сами вырывались из груди, — Прости, что я не смогла показать тебе, как люблю тебя. Прости, что ты сейчас стоишь передо мной и видишь во мне чужую. Прости, что я сделала тебя несчастной, когда хотела, чтобы ты была самой счастливой. Ты моя малышка! Моя девочка, ради которой я тащила этот мир на себе, ради которой я отказывалась от всего, лишь бы ты улыбалась! Ты была моим дыханием, Юна!  Я тебя очень люблю. Прости, что вылила все это, за оскорбления, но я не могу сдерживать себя.  Лиа замолчала так резко, будто её ударили. Слова застряли где-то в горле, дыхание рвалось рывками. Слёзы текли уже свободно, по щекам, по губам, падали на дрожащие руки. Юна стояла напротив, тоже дрожала — губы прикусаны, глаза покрасневшие, а плечи опущены, как у человека, уставшего от собственной ярости. Тишина повисла тяжёлым, вязким полотном. Только их дыхание, сбивчивое, неровное, будто они обе пробежали марафон, а теперь стояли на финише — но не знали, куда идти дальше. Лиа первой шагнула. Нерешительно, как будто боялась, что её оттолкнут. Дрогнули пальцы, коснулись плеча Юны, потом лица. — Юна… — выдохнула она хрипло, почти шёпотом, — Я никогда не хотела тебя ранить. Прости меня, пожалуйста… Юна вздрогнула, как от удара током. В её глазах мелькнула боль, упрямство, и вдруг что-то сломалось. Она шагнула навстречу и сама уткнулась лбом в грудь Лии, как раньше, когда была совсем маленькой. Лиа обняла её так, будто боялась, что та исчезнет. Руки дрожали, но крепко держали, осторожно, почти по-матерински. Юна сперва стояла деревянная, будто сопротивлялась самой себе,она выдохнула сдавленный, болезненный звук, который был не то смехом, не то рыданием. — Я так устала, Лиа… — прошептала она, — Я так злюсь… и мне так страшно. — Я знаю, — Лиа гладила её по волосам, по спине, по щекам, будто заученными с детства движениями. — Я знаю, Юна. Я тоже устала. Я тоже злюсь. Но я рядом. Всегда рядом. Они стояли, прижавшись друг к другу, как два утонувших человека, которые наконец выбрались на берег. Лиа чувствовала, как дрожит Юна, как у неё сбивчиво дышит грудь. Чувствовала её запах – тёплый, привычный, свой. — Ты моя девочка, — шептала Лиа, — Какая бы ты ни была, что бы ни говорила. Ты моя. Я люблю тебя. Я не переставала. И никогда не перестану Юна наконец подняла взгляд. Слёзы всё ещё блестели на лице, но в глазах появилось что-то мягкое, усталое, тёплое. Она не сказала ни слова, только крепче прижалась к Лие, как к единственному дому, который у неё остался. Лиа закрыла глаза и просто держала её. И впервые за долгое время ей не хотелось говорить ничего. Только обнимать, чувствовать, как под её руками живая, настоящая Юна, не чудовище, не истеричка, а та самая девочка, ради которой она когда-то научилась не плакать. ***   Получить звонок от Рюджин в конце рабочего дня было настоящим благословением. Проклинать свекровь всю дорогу до дома не хотелось, да и работа уже все нервы вымотала. Голос Рюджин действовал успокаивающе, какие бы темы они ни обсуждали. Йеджи чувствовала себя так, будто вытянула счастливый билет, «имея» такую лучшую подругу рядом. Вечерний воздух был прохладным, но не обжигающим, и шум города вдруг показался мягче, чем обычно. — Ты не представляешь, как я рада твоему звонку, — выдохнула она, позволив голосу дрогнуть. — Зачем звонила?  — Просто… соскучилась, — наконец сказала та тихо, чуть хрипловато. — У меня был долгий день, и я подумала, что твой голос — это всё, что мне нужно, чтобы его завершить. Йеджи улыбнулась. Эти слова звучали слишком близко к тому, что она сама думала, но не могла позволить себе произнести. Чувствовала себя ученицей средней школы, где люди впервые влюбляются и начинают отношения. Но думать об этом не стоит. — Ты всегда знаешь, как сказать, — она улыбнулась, глядя в темнеющее небо. — Даже если не стараешься. — Как ты? — спросила Рюджин, и в этом «как ты» прозвучало больше заботы, чем Йеджи слышала от мужа за весь брак. — Сегодня… тяжёлый день, — честно ответила она.  — Расскажешь «почему»?  На работе проблемы или как? — Рюджин удобнее устроилась на диване, параллельно думая о том, не мешает ли она Йеджи, так как она возвращается домой с работы и устала. — Работы много, как всегда. Но дело не только в ней. Так как я замужняя женщина, бывают некоторые семейные проблемы. Да и с утра был кое-какой неприятный сюрприз, от которого я просто была «в восторге», — Йеджи закатила глаза, и в голосе её послышалась усталость, смешанная с иронией. — Что случилось? — тихо спросила Рюджин, интонацией будто заранее готовая разделить её раздражение. — Мама Хамина решила навестить нас без предупреждения, вдруг мы тут чем-то незаконным занимаемся, а она не подозревает об этом, — Йеджи изобразила удивление интонацией, от которой ей самой стало смешно.  — О господи, — Рюджин коротко рассмеялась, но тут же выдохнула с оттенком раздражения. — Она серьёзно? С утра? — Да, я проснулась от звуков за дверью, а там она с сыном своим разговаривает. Да и в кухне не замолкала, и так голова гудела, а она про внуков. Хамин вообще молодец, теперь ее мама «поживет» у нас, миленький сынок сам решил так, даже меня не спросил, — Йеджи выдохнула. На том конце повисла тишина. Потом Рюджин тихо, почти шёпотом, но с отчётливой злостью сказала: — Какого чёрта он вообще думает за тебя? Ты что, мебель, которую можно переставить и не спросить? Меня раздражает Хамин.  Йеджи замерла, и уголки её губ непроизвольно дрогнули. Эти слова звучали слишком так, как хотелось бы услышать, но никогда не доводилось — ни от мужа, ни от кого-то ещё. — Я все понимаю, это его мама и она намного важнее меня и имеет особое место в его жизни, но можно было и спросить, я не знаю.  — Ты слишком добрая и понимающая, — сказала она, чуть усмехнувшись, но с горечью. — Если бы я была на твоём месте, кто-то бы точно не дожил до обеда. — Вот поэтому тебе нельзя быть замужем, — сказала она мягко. — Ты бы всех распугала, — Йеджи хмыкнула, улыбнувшись едва заметно. — Я и не хочу, ты же знаешь. Может, и к лучшему, — Рюджин засмеялась, но звук смеха был коротким, почти усталым. — У меня хоть нервы целее будут. Да и кому я нужна, кроме своей работы и… — она замялась. — И? — осторожно спросила она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Да нет, — тихо ответила Рюджин, — глупость хотела сказать. Забей. Йеджи не стала настаивать. Но в груди будто что-то дрогнуло: знакомое, давнее, то, что она привыкла прятать глубже любых мыслей. — Всё равно приятно слышать тебя, — сказала она после короткой паузы, почти шепотом. Йеджи свернула в узкий переулок, где пахло мокрым асфальтом и кофе из круглосуточной лавки на углу. Свет фонарей ложился мягкими пятнами на тротуар, и город казался чуть тише, чем обычно. Люди вокруг шли быстро, не замечая друг друга, а она впервые за день позволила себе идти медленно. — Помнишь, как мы в последний раз гуляли до ночи? — спросила она, посмотрев на небо. — Было холодно, и ты всё время жаловалась, что я заставила тебя идти через парк. — Потому что там было темно! — возмутилась Рюджин. — А ты шла так, будто мечтала о таком всю жизнь. — Ну, ты же всё равно пошла, — напомнила Йеджи. — Потому что ты попросила, — тихо ответила Рюджин. Йеджи остановилась на углу, не зная, что ответить. Сердце забилось чуть чаще, чем нужно. — Я тогда даже не поняла, почему, — продолжила та, — просто не хотела, чтобы ты шла одна. Вот, я уже дошла. — Я рада, что позвонила, — наконец сказала она. — Не хотелось, чтобы ты засыпала в плохом настроении. — Теперь не засну вообще, — Йеджи усмехнулась, и в её голосе зазвенела мягкая, почти домашняя теплотa. — Тогда считай, что это месть, — Рюджин улыбнулась, и Йеджи услышала, как та перевернулась на диване, укутываясь пледом. Йеджи остановилась перед подъездом, глядя, как фонари отражаются в мокром асфальте. — Всё равно спасибо, — сказала она. — Иногда одного твоего звонка достаточно, чтобы день перестал быть плохим. — Тогда я буду звонить чаще, — ответила Рюджин. — Только не слишком часто, — Йеджи попыталась пошутить, но получилось неубедительно. — Сладких снов, ми— чуть было не сказала она, но вовремя прикусила язык. — Рюджин. — И тебе, — ответила та после короткой паузы, и в её голосе звучало что-то мягкое, почти ласковое. — Спи спокойно, ладно? — Постараюсь, — тихо ответила Йеджи и отключила звонок.