Mea ex amica vel futurae uxori?

Вспоминая про университетские дни хочется одновременно улыбаться и плакать. Искренние эмоции и шумные вечеринки заставляют тосковать по ним, а бессонные ночи за изучением конспектов вспоминать то, насколько они стремились стать лучше и доказать себе и другим, что у них все получится. В каждой из них тогда горела надежда и каждая знала, что их ждет светлое будущее. Эти воспоминания не были безоблачными, но именно в них было то, чего не было больше никогда: уверенность в завтрашнем дне. Пожалуй, это были самые ценные годы в её жизни, не потому что они были лёгкими, а потому что в них была она настоящая — упрямая, живая, несдержанная, способная любить до беспамятства и не бояться, пока мир не напомнит, что бояться это тоже часть взросления. Именно в университете она узнала, что такое любовь. Научилась любить по настоящему, отдавая всю себя и взамен получая того же.  Впервые испытала настолько сильные чувства к человеку, ощущала себя самым счастливым человеком на свете. Она научилась любить не требовательно, не с условием, а так, как дышат: бесконечно, безвозмездно, до полного растворения в другом. Это была не вспышка, не буря эмоций, а ровное, устойчивое пламя. Оно согревало изнутри и дарило ощущение, что жизнь наконец обрела смысл. Тогда ей казалось, что она нашла главное, ту самую любовь, которой боятся, о которой молчат, к которой всю жизнь идут. С этого всё и началось. Она влюбилась в ту, которую всегда считала своей младшей сестрой. Она могла заплакать в её объятиях, уткнувшись лбом в плечо, и не бояться, что её сочтут слабой. Она могла молчать с ней часами и всё равно быть услышанной. С Рюджин не нужно было ничего объяснять. Это была любовь, обнажённая до основания — без театра, без пафоса, без сцен. Не было романтических признаний под дождём или цветочных жестов. Всё шло своим чередом, как будто так и должно было быть. Их связь выросла из времени из ночей, когда они засыпали на одной кровати, из взглядов через всю аудиторию, из несказанных слов, которые всё равно понимались. Взаимность со стороны Рюджин не была внезапной. Йеджи чувствовала её задолго до первых прикосновений, до поцелуев. Это было так просто, так правильно, что иного развития будто не существовало.  Но чем больше она позволяла себе быть счастливой, тем громче в ней звучал голос, не принадлежащий ей и не Рюджин. Это был голос, собранный из множества мелких осколков: из новостей, где таких, как они, называли странными; из косых взглядов в метро, когда кто-то держал кого-то за руку; из фраз, сказанных между делом взрослыми людьми, которым она доверяла — «всё это пройдёт», «это просто фаза», «главное — нормальная семья». Она не помнила, когда впервые его услышала — возможно, в детстве, когда кто-то с отвращением говорил про «ненормальных». Возможно, позже, когда подруга рассказывала с шепотом о ком-то «таким» в параллельной группе. Этот голос был чужим, но глубоко врос в неё, как сорняк. И теперь, когда она была на грани настоящего счастья, он зашептал громче, чем когда-либо. Он говорил, что это неправильно. Что это не жизнь, а ошибка. Что она должна выбрать что-то другое — понятное, удобное, приемлемое, то, за что не будет стыдно. Йеджи не хотела ему верить, но она слышала его. Каждую ночь. После самых тёплых моментов, поцелуев, после разговоров, когда лежали в одной постели. Это не был страх быть собой. Не в лобовом, очевидном смысле. Это был страх потерять всё, что было до. Потерять не любовь с этим бы она, может, и справилась, а потерять дружбу. То, что у них было выстроено ещё до поцелуев, до признаний, до слишком долгих взглядов и задержанных касаний. Всё то хрупкое, важное, что они строили годами, бок о бок, не осознавая, насколько глубоко друг в друге пустили корни. Йеджи казалось, что если она позволит себе любить по-настоящему, если сделает этот шаг, то разрушит не только отношения, но и ту основу, на которой вообще держалась её личность. Их дружба была не просто связью — это была ее опора в трудные моменты и ее дом. Йеджи не была гомофобной, не в том смысле, как это принято понимать. У неё были знакомые, открытые друзья, подруги. Когда это происходит с кем-то ещё — это теория. Ты слушаешь истории, киваешь, поддерживаешь, возмущаешься за компанию. Это легко. Это безопасно. А вот когда очередь доходит до тебя — внезапно всё обрушивается в совершенно иную плоскость. Уже неважно, насколько ты «открыта», «поддерживаешь» или «не осуждаешь», потому что теперь это не вопрос принципов, это уже вопрос жизни. Это твоё тело тянется к телу подруги. Это твои пальцы помнят её прикосновение. Это ты ловишь себя на том, что ищешь её взгляд, её запах, её голос. Это ты — влюблённая.  И это был не отказ от любви. Это была паническая попытка спасти хоть что-то. Она не могла быть такой. Не в том мире, где её всегда воспринимали как «разумную», «правильную», «пример для остальных». Не с родителями, которые ждали «нормального будущего». Не с семьёй, где об этом не говорили, а если и говорили то либо шёпотом, либо с покачиванием головы. Время лечит. После расставания с Рюджин ей было больно, не только потому что она потеряла, казалось бы, любовь всей жизни, но и потому, что солгала ей, но и жить с этими удушающими голосами в голове не могла. Она решила, что так будет правильно. Что Рюджин заслуживает стабильности, которую она не могла ей дать. Что, возможно, эта история не должна была случиться. Что если она ушла, то значит, была причина. Она придумала столько объяснений, что вскоре перестала понимать, где было настоящее. Но, тем не менее, в последний раз, когда она была с ней наедине в квартире Рюджин, она не могла перестать думать о том, зачем она это сделала. Жизнь шла вперёд — по плану, как того всегда ждали от Йеджи. У неё появился партнёр. С ним было стабильно. Он не лез в душу, не спрашивал слишком много, не заставлял выбирать. Йеджи старалась соответствовать ему во всем, потому что, он был для нее как спасательный круг. Они говорили о будущем, обсуждали поездки, копили на ипотеку. И когда он сделал ей предложение, она сказала «да» без колебаний. Потому что так надо. Потому что это правильно. Йеджи была уверена в нем, он красивый, образованный и у них много общих интересов, так как учились в одном направлении. У неё получилось то, о чём говорили родители, чего хотела семья: она стала «нормальной», «надежной», «примерной». Только внутри было ощущение, будто она закрыла дверь в какую-то часть себя, оставив там всё тёплое, мягкое, важное и глубокое.  Но, прошлое уже не вернуть, да и к Хамину она привыкла. Конечно, после брака он немного изменился, но и она тоже, поэтому обвинять его в этом нельзя. Иногда, когда Хамин что-то рассказывал за ужином — о новых задачах, коллегах, планах на субботу. Йеджи кивала, улыбалась и делала вид, что слушает. И даже сама не замечала, как в её голове в это время всплывали моменты с Рюджин. Какие-то крошечные, незначительные воспоминания: как та заправляла волосы за ухо, как морщила нос, если что-то не понимала сразу, как утыкалась в её плечо и говорила, что рядом с Йеджи можно не бояться. В такие моменты Йеджи чувствовала себя изменщицей. Сегодня лежа на кровати с Хамином, она ощущала не комфорт, а комок в горле. Он мирно спал, повернувшись к ней спиной, а Йеджи смотрела в потолок, не мигая, и пыталась уловить момент, когда это притворство стало её нормой. Любовь, которая приводит к стабильности то, чего она хотела и она это получила. Любовь, которая может дать ей крышу над головой, обручальное кольцо, семейные ужины и уверенность в завтрашнем дне. Такая, какой её когда-то ей описывали — в книгах, фильмах, разговорах родителей за кухонным столом.  Это первая попытка забеременеть, она будет очень удивлена, если получится с первого раза. Хотя, даже нет, они оба здоровы и все хоть как-то расчитано, и овуляция и момент, когда у них был последний акт.  Она встала почти бесшумно. Натянула халат, завязала пояс и босыми ногами прошла на кухню. Свет был мягкий, утренний: сквозь занавески проникало солнце, но не жгло, а просто освещало крошки на столе и чашки в сушилке.  Нужно погладить одежду, приготовить завтрак, разбудить мужа и проводить его на работу, при этом подбадривая его поцелуями, а потом и самой собираться на работу. Она знала этот утренний ритуал наизусть.  Но она уже представляла: как будет смотреть на тест, держа его дрожащими руками. Как сердце будет биться в горле, а взгляд искать хоть слабую вторую полоску. Йеджи очень хочет стать мамой.  И ее мечта скоро воплотится в реальность. Госпожа Ли точно не захочет ее так быстро отпускать в декрет. Думая об этом, она неожиданно улыбается. Свет на кухне стал ярче — рассвет вступает в свои права. Где-то за стеной Хамин переворачивается на другой бок, и вскоре она пойдёт его будить. Все так, как она и хотела.  Йеджи вымученно улыбается, возвращаясь в настоящее. Дети — счастье жизни. По крайней мере, для ее родителей и родителей Хамина. Она налила воду в чайник, поставила его на плиту, и пока тот начинал медленно шуметь, оперлась локтями о стол, глядя в окно. Когда чайник закипел, Йеджи достала два чайных пакетика — ему зелёный с жасмином, себе чёрный с бергамотом. Снаружи было тепло. Летнее утро в самом своём расцвете. Люди спешили кто куда, а Йеджи шла привычным маршрутом, и казалось, что её жизнь это прямая линия. Но где-то глубоко, под всем этим спокойствием и правильностью, уже зрела трещина. Маленькая, едва заметная, но способная однажды расколоть всё. *** Рюджин всю неделю после рассказа Черён, думала о возможной измене Хамина. Как? Как можно изменять такой женщине, которая смотрит на тебя сияющими глазами и хочет от тебя детей? Она видела, как она решительно говорила об этом в последний раз и ее взгляд отличался излишней нежностью. Рюджин видела такой взгляд Йеджи лишь единожды до этого момента. Тогда, когда она в первый раз сказала ей «Я люблю тебя, Рюджин».  Она прокручивала в голове все, что знала о нём. Вежливый, немного занудный, всегда уместный. Типичный мужчина, которого можно показать родителям. Именно поэтому Йеджи и выбрала его. Потому что он не задаёт лишних вопросов, не заставляет чувствовать себя неправильной, не нарушает равновесие. И Рюджин понимала: именно этого Йеджи боялась в ней — риска. Потому что любовь с Рюджин была живой, беспокойной, настоящей. Такой, что хочется бежать босиком по мокрому асфальту, смеяться и плакать, хвататься за руки в темноте, чтобы не раствориться в страхе. С Хамином же всё лежало по полочкам. Страха не было, но и жизни как будто тоже. — Она бы не поверила, — прошептала Рюджин, не осознавая, что вслух. — Даже если бы я сказала. А если бы и поверила, то, что дальше? Разрушить её брак? Ударить в тот единственный фундамент, который Йеджи сама выбрала, пусть и вопреки себе? Йеджи заслуживает человека, который будет смотреть на неё, как на чудо. Который не сможет дышать без её присутствия.  Рюджин злилась. На себя, на него, на эту уязвимую, до боли прекрасную любовь, от которой не осталось ни слова, только обрывки в памяти. Она вспоминала, как Йеджи, обняв её в полумраке, прошептала это «люблю», будто это самое страшное, что она могла сказать. И тогда, в том моменте всё внутри Рюджин сжалось от ужаса и блаженства одновременно.  Воздух в комнате казался густым, как вода. Мысли душили. Если она расскажет Йеджи, та, возможно, сломается. Если промолчит, то будет соучастницей. «А ты кто, Рюджин, чтобы вмешиваться? Ты — никто в её жизни. Просто бывшая, от которой она убежала. Ты та, кого бы она все равно не впустила в свою жизнь, потому что ты неправильная. Тебя не было в списке гостей, когда она выходила замуж. Тебя нет и сейчас. Только в её взгляде, иногда, когда она устает притворяться». Но Рюджин чувствовала, как что-то внутри неё стучится наружу. Не ярость. Не ревность. Не желание вернуть. А сострадание. Болезненное, нежеланное, но очень живое. «А может, всё не так? Может, Чэрён ошиблась? Может, я цепляюсь за этот слух только потому, что до сих пор не отпустила?» Но Йеджи всё равно была в её голове, под кожей, в каждой паузе между мыслями. Йеджи жила в ней, даже если сама об этом не догадывалась. Даже если старалась стереть из себя их общую историю. Йеджи создала недосягаемые стандарты для ее «новой девушки», которую Рюджин до сих пор не нашла и даже не планирует. Для нее лучше жить с 10-ю кошками, чем с человеком, которого она никогда возможно не полюбит, как Йеджи. Йеджи могла быть беременна. Мысль об этом не отпускала. Может быть, сейчас в ней уже кто-то есть. Кто-то, кто родится от мужчины, который, возможно, изменяет. От мужчины, который не знает, каково это — держать Йеджи за руку и бояться раствориться от слишком сильного чувства. «А если это правда? Если он действительно ей изменяет? Как она переживёт это в своём состоянии? С этим телом, наполненным будущим, с этим взглядом, в котором я увидела прежнюю Йеджи…» Это убивало. Потому что даже если бы Рюджин захотела всё рассказать, то времени могло не хватить. Потому что с каждым днём Йеджи уходила всё дальше. С каждым днём она строила новый мир, в котором Рюджин не было места. Рюджин вскочила с кровати и начала ходить по комнате. Мысли крутились, как бешеная воронка. Она должна была что-то сделать. Что угодно. Проверить, убедиться. Не потому что хочет разрушить Йеджи жизнь. А потому что невыносимо оставаться в стороне, зная, что она может пострадать. И вот тогда в голову Рюджин закралась мысль. Дикая, неэтичная, незрелая, но настоящая. Проследить. Проверить. Не для Йеджи,а  для себя, чтобы убедиться и не сойти с ума, чтобы остановить этот внутренний пожар, который жёг её изнутри. Рюджин не была такой. Она презирала вторжение в чужую жизнь, даже если эта жизнь когда-то была её частью. Но и смотреть, как Йеджи с каждым днём срастается с человеком, который, возможно, не заслуживает её доверия — было хуже. Телефон на столе завибрировал, выводя ее из мыслей. Рюджин вздрогнула, мысли о Йеджи, о визитке, о возможной измене слишком глубоко засели, чтобы легко отвлекаться. Она нехотя протянулась за аппаратом, готовая проигнорировать сообщение, но экран мигал входящим звонком. Оливия? Она выпрямилась. Они несколько дней не общались, Оливия до сих пор не сказала, какой сюрприз для нее приготовила. Она достаточно устала от раздумываний вещей не касающихся ее и разговор с ней в какой-то степени поможет ей.  — Алло? — произнесла она, удобнее усаживаясь на диван и выдыхая. — Рюджин, ты не поверишь, где я сейчас нахожусь. Ты же не забыла про сюрприз? — воскликнула Оливия с таким напором, как будто врывалась не в телефонный разговор, а в квартиру через окно, — Так вот, я в Сеуле! Мне предложили работу в необычном месте и я не могла не согласиться, к тому же, это поможет мне увидеться с моей лучшей подругой. — Подожди… — Рюджин резко выпрямилась, будто кто-то дернул её за плечи. — Что ты сказала? — Я в Сеуле! — повторила Оливия с неуместной радостью для той, кто знает корейский только на уровне «аннён», —Прилетела буквально пару часов назад. Сейчас стою в этом… как его… Инчхон? Аэропорт, огромный как торговый центр! Где здесь вообще выход? Рюджин прикрыла глаза рукой и вскинула голову к потолку. — Господи, — прошептала она. — Ты правда в Сеуле. — Ага! И я такая: «Сюрприз!» — Оливия рассмеялась в трубку, громко и искренне, не заметив, как мир Рюджин и без того трещал по швам. — Ну давай, не молчи так. Ты ведь рада меня видеть? Ну, почти видеть. — Я тебя прибью, — выдохнула Рюджин, вставая и начиная расхаживать по комнате, прижимая телефон к уху. — Я думала, ты мне покажешь открытку или пришлёшь коробку печенья. А ты взяла и прилетела в Корею?! — Ну да, — пожала плечами Оливия, будто Рюджин могла её видеть. — Слушай, если хочешь — можешь меня оставить в аэропорту, как в плохой романтической комедии. Я просто посижу на скамейке, буду ждать знаков судьбы и пробовать острый рамен. Какой план? Рюджин стиснула зубы и посмотрела в окно. Её трясло не от злости — от резкого переключения между прошлым, настоящим и этим взрывом реальности. — Жди. Я за тобой приеду, — сказала она наконец. — Никуда не уходи и не флиртуй с незнакомыми корейцами, я тебя прошу. — Эй, ты меня знаешь! — фыркнула Оливия, весело и совершенно не воспринимая слова Рюджин всерьёз. — Я и флиртую только на английском, а здесь могу максимум сказать «привет» и «спасибо». Разве что глазами пофлиртую. — Лучше вообще ничем, — мрачно пробормотала Рюджин, — И не забывай, что ты выглядишь как туристка. Корейцы это чуют за километр. Так что не смей! — Ого, а что ещё? — фальшиво удивилась Оливия. — Не разговаривать с незнакомцами? Не нажимать красные кнопки? Не открывать странные двери? Ладно-ладно, я жду тебя! Рюджин громко выдохнула в трубку, не зная, смеяться или плакать. Это была такая Оливия — ураган с перепутанными словами, без карты и с абсолютной уверенностью, что она справится.  — Хочешь поболтать по дороге? — сказала Рюджин, захлопывая дверь квартиры за спиной. Она говорила нейтрально, почти ровно, как будто в этом звонке не пряталось ничего важного. Хотя внутри всё уже сдвинулось, слегка, но ощутимо. — Ещё бы хочу! — моментально отозвалась Оливия. Голос её был искристый, жизнерадостный, как будто она стояла не посреди шумного корейского аэропорта, а на сцене перед воодушевлённой аудиторией. — Я так скучала, Рю. И, боже, столько всего произошло! Короче, слушай. Рюджин молчала, только включила навигатор, машинально отмечая, сколько времени займёт дорога до Инчхона. Внутри всё было глухо, сдавлено, как перед приближающимся ударом. — Мне пару месяцев назад написали из одной корейской компании, вроде как крупной, технологичной. У них запуски продуктов, съёмки, реклама — короче, всё, где нужен стилист. И я такая, знаешь, думаю: «А почему нет?» Сначала хотели фриланс, а потом предложили контракт. Не навсегда, конечно, но если всё понравится, могу остаться. Рюджин кивнула рассеянно, взгляд скользил по знакам над дорогой. Её внимание было ещё в том месте, где Оливия сказала «технологичной» и «реклама». — Как называется компания? — машинально уточнила она, прокручивая в голове список агентств, с которыми они когда-то обсуждали работу. — Quantix. Слыхала? В трубке повисла пауза. Не мгновение, не секундная заминка, а плотная, ощутимая тишина, в которую Рюджин буквально провалилась, будто кто-то нажал на тормоза в её голове, вытеснив все мысли одним-единственным словом. Где-то она слышала это название и видимо думала об этом пару минуту назад. Визитка Хамина, да, правильно, это компания в которой работает Хамин. — Рю? — позвала Оливия, чуть тише, словно почувствовала, что что-то не так. — Ты ведь ещё тут? — Да… — сказала Рюджин, и голос её прозвучал чужим, плоским. — Я здесь. — Ой, только не говори, что ты сейчас такая: «Что за хрень?» — продолжала Лив, ни о чём не подозревая. — Серьёзно, всё нормально. У них классный офис, видела на фотках, вроде даже в каком-то бизнес-парке, с суперкафе и этажами из стекла. Один из чуваков, с которым я переписывалась, вроде был арт-директором или креативщиком. Не запомнила, у них там столько титулов, что можно выучить только по визиткам. Представляешь, я в Сеуле, на контракте, буду крутиться в корейском офисе, где никто толком не говорит по-английски, и — сюрприз! — моя лучшая подруга в том же городе. Это, мать его, судьба, Рю. Даже если ты не веришь в такие штуки. Рюджин не ответила. Потому что не знала смеяться ей, орать или развернуться и уехать в другую сторону. Она держала руль обеими руками, как будто только это могло удержать её в реальности. Костяшки побелели, дыхание стало резким, неглубоким. Внутри, за грудиной, расползалось ощущение не просто беспокойства, а паники. Медленной, липкой, отравляющей всё, к чему прикасалась. Это было почти абсурдно — нелепо, как шутка, которую затянули слишком далеко. Только вот шутки не вызывали рвотных позывов. — Ты всё ещё молчишь, — сказала Оливия уже более серьёзным тоном. — Я что, правда накосячила, прилетев без предупреждения? — Нет, — ответила Рюджин слишком быстро. — Всё нормально. Просто… ты меня правда ошеломила. Слишком много всего за один день. Я сейчас доеду и всё объясню, ладно? — Объяснишь? — переспросила та, с лёгким смешком. — Что, мне нужно опасаться корейской драмы в трёх актах? Рюджин не ответила.Она смотрела вперёд, на трассу, на серые полосы асфальта, на стекающий вечер, который вдруг стал таким густым, таким давящим. У неё не было ответов. Только догадки. Только внутренняя тревога, которая с каждым километром усиливалась. *** Вся уверенность Лии ушла именно в тот момент, когда она стояла перед дверью Юны. Пахло не очень приятно, и в голове проигрывались разные сценарии того, что может быть дальше. Лиа знает, какой Юна бывает, когда пьяна, но она не знает, какой она бывает, когда пьет одна.  Когда она наконец позвонила в звонок, послышались тихие шаги где-то в глубине квартиры. А потом, щелчок выключателя, тусклый свет лампы под потолком, и мягкий звук открывающейся двери. Лиа правда не знала, что можно сказать сейчас. «Привет?» Это слишком странно, они уже немного пообщались по мессенджеру. «Ты в порядке?» Хотя по ней видно, зачем спрашивать?   — Я уже писала не приходить, со мной все уже хорошо, зачем ты здесь? Если обсудить что-то про своих парней, то я не в состоянии, уж прости. Можешь Йеджи позвонить, она то эксперт в этом и порадуется за тебя искренне. Она то знает каково это «влюбляться», — Юна произнесла это с почти театральным равнодушием, глядя мимо, не в глаза, но стояла в дверях, не отступая. — Юна, хватит, — тихо, но с нажимом. — Я не из-за парней пришла. Думаешь, что моя жизнь только с ними связана?  — А разве нет? — Юна притворно удивилась, — Ах да, ты же ещё работаешь, бегаешь по своим красивым офисам и важным встречам, живёшь взрослой жизнью, где всё по расписанию. — Я не пришла, чтобы доказывать тебе что-то. Может впустишь меня и мы поговорим там? — она все еще тревожилась насчет Юны, но обсуждать что-то у ее дверей точно не было тем, что она ожидала.  Юна смотрела на неё молча. Несколько секунд — длинных, как будто в этих секундах она пыталась решить не только вопрос «впускать или нет», а что-то большее, глубже.  Потом она отступила в сторону. Медленно, без слов, просто раздвинула пространство между собой и косяком, делая проход и Лиа шагнула внутрь. Юна усмехнулась, но уголки губ дрогнули с какой-то почти неуловимой горечью. — Прямо как в кино, — сказала она тихо. — Где ты приходишь, стоишь в дверях, говоришь важные слова, и всё становится чуть лучше. А на самом деле, ничего не меняется. Мы продолжаем жить так, будто ничего уже не поменяется. Может уже хватит игнорировать меня? Ты приходишь, стоишь здесь с этим лицом, полным понимания и жалости, и думаешь, что от этого мне станет лучше? — Я просто хотя бы делаю что-то. В отличие от других, — Лиа прищурилась.  — Например? Юна резко развернулась, не отходя далеко, остановившись прямо посреди прохода в гостиную. — Приходить сюда, ставить галочку: «Я пыталась»? Говорить мне, что ты волновалась, но всё это с лицом, будто ты на совещании? — Господи, да ты хоть слышишь себя? — Лиа прошла мимо, пытаясь унять дрожь, — Я здесь, потому что ты не в порядке. Потому что я…потому что ты мне не безразлична, чёрт бы тебя побрал. — О, правда? — Юна засмеялась — коротко, безрадостно. — С каких это пор? До тебя же не добраться. У тебя всегда всё под контролем: голос, лицо, жизнь. Ты приходишь — и вся такая правильная. А я? Я как будто всегда сломанная рядом с тобой. Ты этого даже не замечаешь. — Потому что ты всегда делаешь из себя трагедию. Я не обязана быть твоей спасательной жилеткой, Юна, и ты это знаешь. — Я не прошу! — выкрикнула Юна, и в голосе впервые дрогнуло. — Я просто устала от того, что ты появляешься, когда тебе удобно. Когда я уже вся вот такая! — она резко провела рукой вдоль себя, — и ты решаешь, что можешь вернуться в мою жизнь и всё станет приличным и нормальным. Как в твоих презентациях. Лиа тяжело выдохнула, проглотив ответ, который просился наружу. — Я не пытаюсь тебя контролировать. Я пытаюсь понять, что происходит. Потому что если ты не заметила, все это выглядит очень странно. Я раньше могла позвонить Йеджи, чтобы узнать что с тобой происходит, но сейчас даже это не могу. Ты обычно говоришь или ей или мне свои проблемы, что не так, Юна?  — Йеджи… — Юна скривилась. — Конечно, упомяни её. Она ведь у нас эталон. С ней ты общаешься чаще, чем со мной. И да, я тебе больше доверяла и все еще доверяю. Но видимо, тебе все равно. Хорошо, я позвоню Йеджи и скажу, как я ее люблю, ведь ты думаешь, что я вас принимаю, как родителей.  — Прекрати! Это не соревнование, — Лиа повысила голос. — Ты хочешь, чтобы я уговаривала тебя, что ты важна? Что мне не плевать? Хорошо, я скажу это. Ты важна. Мне не плевать. Но я не буду играть в твои обиды, Юна. — Обиды? — тихо, почти сдержанно, но в голосе уже накапливалась злость. — Ты называешь обидой то, что я чувствую? Это так у тебя называется, да? То, что я в хлам, что у меня нет сил, что мне страшно, что мне тошно от себя и своей жизни, — всё это просто «обида»? — Не преувеличивай, я не обесцениваю твои проблемы, но они у всех есть. Не все ноют, как ты. Я не обязана выслушивать проблемы абсолютно всех и делать вид, будто их нет у меня, и злюсь я, потому что ты отталкиваешь, а потом орешь, что все тебя бросили. Ты хочешь близости, но выбираешь нападать. — Я не нападала, пока ты не вошла сюда как миссия спасения, — Юна зашипела, — пока не начала говорить, будто ты лучшая и знаешь, как надо. Бедная Лиа. У неё тоже трудности. Всё вокруг рушится, но у неё зато всё под контролем. Не забудь, ты же ещё и героиня, ты же пришла спасти меня. — Не пришла, блять, спасать, — Лиа сказала почти сквозь зубы. — Потому что ты мне важна, ты упрямая, сломанная, злющая дура. И я ненавижу, как ты сейчас с собой обращаешься.  — О, как трогательно. — Юна усмехнулась, глаза покраснели, будто от злости, будто от слёз. — Какой же ты хороший человек, Лиа. Всё делаешь правильно. Прямо по методичке: прийти, сказать «ты важна», выдержать мои слёзы и упрёки, показать, что ты лучше. Ты, блять, как благотворительный фонд.  — Тебе это не нужно? — Лиа шагнула ближе. — Тебе не нужна я? — Да, именно. — Юна дернула плечом. — Потому что ты всё равно уйдешь. Ты всегда уходишь, Лиа. Как только становится чуть сложнее — ты исчезаешь. Такая заботливая, такая верная, но ровно до того момента, пока всё не выходит за твой чётко очерченный контроль. Все, что ты несешь — полнейший бред. Ни разу не делала то, о чем говорила, только одни выдумки и отговорки. Тебе самой не смешно?  — Юна, ты сейчас сильно перегибаешь, — Лиа смотрела на нее не моргая, — То, что ты сейчас делаешь — это не боль. Это жестокость. И ты, блять, прекрасно это знаешь. Ты зашла так далеко, что тебе теперь плевать, кого по дороге раздавить. Юна замерла. На мгновение показалось, что она отшатнётся — как от удара, но вместо этого она медленно выпрямилась, губы дрожали от злости и ранимости, но голос остался ледяным: — О, вот теперь началось по-настоящему, да? Назови меня жестокой, скажи, что я чудовище. Это же проще, чем признать, что ты меня просто не любишь. Что тебе удобно быть рядом со мной, пока я сломана, пока я несчастна, пока я умоляю тебя остаться. А как только я становлюсь неудобной — ты выносишь приговор. — Не смей. — Голос Лии задрожал, но не от страха — от ярости. — Я никогда тебя не использовала. Я тебя вытаскивала из этого дерьма, когда ты сама не знала, где верх, где низ. А ты — ты топчешься по мне каждый раз, когда тебе больно. Каждый, блять, раз, Юна. — Потому что ты всё равно ничего не чувствуешь! — выкрикнула Юна, шагнув вперёд. — Ты холодная, как ледяная плита. Ты смотришь на меня — и я не вижу там НИ-ЧЕ-ГО! Никакой боли, никакой любви, ничего! И, знаешь, что? Меня тошнит от твоих слов. Потому что ты не настоящая. Потому что ты ни разу не осталась, когда было на самом деле плохо. — Я оставалась! — голос Лии срывается. — Я была рядом, когда ты не могла встать с кровати, когда у тебя тряслись руки от тревоги, когда ты плакала мне в плечо, а потом делала вид, что ничего не было! Но ты каждый раз вычеркиваешь это. Каждую, блять, секунду, когда я выбиралатебя. — Ах, выбирала? Как великодушно. — Юна склонила голову набок, в голосе скользнула ядовитая усмешка. — Как будто я какой-то несчастный приютский щенок, которому ты великодушно дала шанс. — Ты просто… — Лиа сжала кулаки. — Ты как будто наслаждаешься этим своим жалким положением, своими истериками. Всем этим пафосным дерьмом. Тебе удобно быть жертвой, потому что тогда ты не отвечаешь ни за что. Ты просто разрушаешь всё вокруг, и стоишь посреди развалин, называя это «искренностью». — А ты? — Юна почти прошипела, резко сделав шаг вперёд, расстояние между ними исчезло. — А ты как статуя. Мёртвая такая, красивая, а и еще безэмоциональная. Даже когда ненавидишь — не можешь выглядеть по-настоящему злой. Всё держишь внутри. Потому что не хочешь испачкаться, боишься хоть раз потерять лицо. Ты скучная и противная, Лиа. Слишком правильная, чтобы хоть кто-то в тебя по-настоящему влюбился. — Закрой рот, — прошептала Лиа, бледнея. — Почему? Правда колет? — Юна ухмыльнулась, и её губы дрогнули с издёвкой. — Ты же хотела услышать, почему я злюсь. Так вот: потому что ты не настоящая. Всё время всё было почти. Почти рядом, почти любила, говорила, что скучала, даже чувствовала почти. — А ты просто… чудовище, Юна. — Лиа смотрит на неё, и в голосе уже нет ярости, только истощение. — Ты кусаешь всех, кто тебя любит. Уничтожаешь всех, кто хоть раз к тебе прикоснулся. Потому что тебе легче жить в одиночестве, где ты никому ничего не должна. — Уж лучше так, чем статуей, — выплюнула Юна. — Хоть кто-то чувствует, что я живая. — Живая? Да ты сама себя не выносишь! — Лиа шагнула вперёд, их дыхание почти слилось. — Ты всё время жалуешься на одиночество, но каждый раз, когда тебя кто-то касается, ты кричишь, будто тебя жгут! Тебе не близость нужна — тебе нужно, чтобы тебя жалели, Юна. А я не твой жилет и не терапевт. — А кто ты тогда? — голос Юны упал до шёпота, напряжённого, срывающегося. — Кто ты для меня? Лиа не ответила. Она не знала. Или знала, но боялась произнести это вслух. Слишком много боли, обиды, вины, желания, которое они обе так яростно отвергали. Юна вдруг тихо засмеялась, как будто сама над собой. И в этом смехе было отчаяние. — Хочешь знать, почему я тебя ненавижу? — Юна смотрела прямо в глаза. — Потому что ты мне всё время снишься. Даже когда я думаю, что ненавижу тебя, я всё равно вспоминаю, как ты держала мою руку, как ты смеялась над моими глупыми шутками, ты смотрела, когда думала, что я не замечаю. И всё это «почти», это твоя холодная доброта… Оно сожрало меня изнутри. Я знаю, что я чудовище, поверь, ты не первая, кто это заметил.  — Юна… — Нет, слушай. — Юна сделала шаг вперёд. — Всё, что я сейчас говорила про тебя — это я. Это всё я. Я истеричная, я разрушенная, я не умею держать себя в руках, я боюсь быть любимой, я отталкиваю, потому что думаю, что не заслуживаю. Я тебя любила. Люблю. Я просто не умею любить, Лиа. Не так, как ты хочешь. Лиа открыла рот, чтобы что-то сказать, но Юна вдруг резко схватила её за ворот и прижалась губами. Жадно. Почти грубо. Без нежности, но с каким-то криком внутри. Она поцеловала её так, как будто у неё был последний шанс. Лиа сначала замерла. Она хотела оттолкнуть, правда, но тело предало её. Руки не двинулись. Губы отозвались. Гнев и обида всё ещё горели в крови, но вместе с ними и глубокая тоска. Та, которая просыпается ночами, когда некому сказать ни слова. — А что ты на это ответишь? — прошептала Юна, глядя ей в лицо, дыхание сбилось, руки всё ещё на воротнике Лии. — Не слишком ли некрасиво я поступила?