Mea ex amica vel futurae uxori?

Возможно, это плохое решение, но откладывать на потом не имеет никакого смысла. Потому что сколько можно ждать? Потому что жизнь не останавливается, как бы ей ни хотелось ещё немного подумать. Потому что каждый цикл — как напоминание: она всё ещё не беременна. Потому что они с Хамином договорились, потому что время идёт, а сомнения всё равно не уходят. Она устала от попыток разобраться в себе, устала искать в себе ту самую «уверенность», которая якобы должна предшествовать такому решению. Может, её просто не существует. Да и что изменится, если подождать ещё месяц? Или два? Она всё равно будет лежать рядом с ним, чувствовать себя виноватой и пытаться убедить себя, что всё идёт как надо. Так почему бы не сейчас? Почему бы не сегодня, раз уже всё к этому пришло? Но сейчас…  Йеджи никогда не ощущала себя настолько плохо и неприятно после близости с Хамином. Она любила его, бесспорно, но не чувствовала ту же самую теплоту и любовь, и даже наоборот — ощущала вину.  Он лежал рядом, спиной к ней, и дышал размеренно. Рука его по инерции всё ещё касалась её бедра, но в этом прикосновении не было ни заботы, ни желания, ни привязанности. Просто остаток движения, остаток человека, с которым она когда-то чувствовала себя по-настоящему живой. Раньше после близости они вместе восстанавливали дыхание. Йеджи лежала на его груди, вырисовывая узоры пальцем — по воображаемой карте тела, которую знала наизусть. Тогда это казалось привычным, тёплым, её. Теперь же она чувствовала себя чужой в собственной постели. Чужой рядом с тем, кто называл её своей женой. Его дыхание не успокаивало — наоборот, раздражало своей отрешённой регулярностью. Он даже не повернулся, не поцеловал в висок, не обнял. Как будто всё, что между ними только что происходило, было обязательством, а не желанием. Как будто он отдал ей долг. Йеджи аккуратно убрала его ладонь с бедра, словно снимая с себя остатки чего-то, что больше не имело смысла. Она подтянула к себе простыню и уткнулась носом в «шелковую» ткань, надеясь, что он избавит от запаха их общих тел — смешанного, тяжёлого, но безэмоционального. Даже аромат теперь напоминал не о близости, а о чём-то утомительном, пережитом, как пыльный спектакль, который они отыграли без зрителей. Почему теперь всё не так? Почему каждое прикосновение напоминает больше о том, чего нет, чем о том, что есть? Раньше ей казалось, что любовь — это тихое постоянство. Что даже если исчезнет страсть, останется тепло. Что со временем всё трансформируется во что-то мягкое и устойчивое. В привязанность к человеку, в нежное узнавание, в эмоциональную близость, которую не получится разрушить. Йеджи посмотрела на спину мужа. Ровные плечи, знакомая линия позвоночника. Человек, с которым она делит жизнь, постель, ужины и счета. Человек, с которым она хочет завести ребёнка. И при этом — человек, рядом с которым она сейчас чувствует себя одинокой, нежеланной, ненужной. Она протянула руку, почти машинально, дотронулась до его лопатки — но быстро отдёрнула. Кожа была тёплой, живой, но чужой. Это не было моментом нежности. Это было как прикосновение к чему-то, что больше не откликается. В этом не было страсти, не было душевного отклика. Всё происходило с мягкой деликатностью, но без искры. Без желания чувствовать и быть рядом. Йеджи будто отдавала своё тело ради идеи, которая уже не казалась ей родной. Ради надежды, что если повторять что-то достаточно долго, оно вновь начнёт что-то значить. Нет, это всё неправда. Это просто из-за её плохого настроения и усталости. Они любят друг друга, всё хорошо, она сама себя накручивает, и ей просто нужно отдохнуть. Надоело думать, надо просто лечь и заснуть, забыть — хотя бы на несколько часов. Йеджи крепче закуталась в простыню, будто пытаясь защититься от самой себя, от мыслей, которые медленно, но неотступно подтачивали её изнутри. Она прикрыла глаза, вдыхая всё тот же запах, и сжала зубы. Йеджи перевернулась на другой бок, подальше от Хамина, и прижала ладони к лицу. Веки жгло от напряжения, но слёзы не шли. Просто было тяжело. Как будто внутри всё начало заполняться водой, которая поднималась всё выше — и уже вот-вот могла захлестнуть. Она сжала кулак и прижала его к губам. Она не будет так думать. Это несправедливо, он старается. Он выбрал её. Он хочет ребёнка — их ребёнка. Она тоже. Она ведь тоже хочет, правда? *** Лиа только закрыла за собой дверь и облокотилась о неё спиной, позволяя тишине квартиры впитаться в тело. Сердце всё ещё стучало в груди ровно и глухо, как эхо разговора за десертом. Идеальное свидание. Всё было именно так, как она себе представляла: тактично, легко, красиво. Он был внимателен, обаятелен, знал меру в прикосновениях и тон в шутках. Он читал те же книги. Он не задавал лишних вопросов. Он ей нравился. Точно так, как должен нравиться мужчина, которого не стыдно представить родителям и записать в будущее. Лиа ощущает себя виноватой. 10 пропущенных от Юны и еще несколько непрочитанных сообщений. В любом другом случае она бы перезвонила, сказав, что была занята, но в этот раз ей довольно страшно. И всё же Лиа чувствует себя предательницей. Потому что Юна ждала. Наверное, всё ещё ждёт. И потому что — какая же она лицемерка — весь вечер она думала о Юне. О том, что бы та сказала, увидев, как Лиа смеётся с чужих шуток. Как она выглядит рядом с ним. Сообщения приходили поздно вечером — одно за другим, с короткими паузами. Некоторые — почти бессмысленные. С опечатками.  Возможно, Юна пьяна? Лиа стиснула зубы. Эта мысль не отпускала. Вроде бы невинное объяснение. Обычное. Они все любят выпить, особенно если есть повод. Но Юна никогда не напивалась одна. Она не тот тип, кто пишет с чужого угла в одиночестве. Значит, она с кем-то вместе пьет. Но как она знала, Черён сегодня на свидании с Суми, которую планировала неделю с лишним, Рюджин с утра не отвечала на звонки, Йеджи бы написала ей, что пьет с Юной, чтобы она ее забрала. У них с Йеджи был негласный пакт: если Юна пьяна, Лиа должна знать об этом и это обязательная часть. Но ничего не пришло. Пальцы дрожали, когда она наконец провела по экрану вверх и открыла чат. Сообщения, сбивчивые, тёплые, отчаянные, с опечатками — хлынули перед глазами. Первое сообщение, которое было отправлено без ошибок: «Лиа, ответь, ты занята?» и последнее с большим количеством опечаток, что Лиа еле разобрала «Я тебя так люблю, если бы ты знала об этом, можешь прийти ко мне, пожалуйста».  Лиа знала, что это ее очередной пьяный бред. Юна всегда так говорила, когда была пьяна, но это было с девочками, то есть в компании с другими. Наверное, Юна даже не вспомнит утром, что отправила это. Она и раньше так делала — бросала слова в воздух, растворяя их в смехе, в алкогольном тепле, в беспечности.  Она могла бы притвориться, что не увидела. Могла бы сохранить молчание, как делала прежде. Могла бы лечь спать, сохранить образ, защитить свою ровную, контролируемую жизнь, в которую так идеально вписывался тот самый парень. lovelia_choi: Юна, ты дома?  Ты пьяна, да?  Иди проспись, попозже поговорим. Лиа уронила телефон на диван, прошла в кухню, налила воду — и тут же поставила стакан обратно. Вода дрожала на поверхности стекла, как отражение её собственного лица. Странно бледное.  Ей был симпатичен тот парень. Он был идеальным, внимательным, умным. Таким, каким нужно. Но разве хоть одна часть её тела дрожала, когда он дотронулся до её локтя в машине? Разве хоть одно сообщение от него выбивало из-под ног почву? Нет. И это было главное отличие между Юной и Хаджуном. Лиа медленно села на край стула, стараясь не смотреть на телефон, который, казалось, весил теперь втрое больше. Словно вся тишина квартиры стала плотнее. Воздух тянулся, как вата, и в этой вязкой неподвижности Лиа чувствовала: она снова стоит на границе. Между ролью и собой. Между правильным и настоящим. Она провела пальцем по ободу стакана, ощущая, как стекло отзывается лёгкой вибрацией. Всё в ней просило остановиться, сохранить контроль, как всегда. Не делать шаг туда, откуда уже не отступить. Но что-то упрямое внутри — слишком тихое, чтобы назвать голосом, но слишком настойчивое, чтобы игнорировать — шептало: Юна одна. Юне плохо. И неважно, пьяна она или нет. Неважно, вспомнит ли.Если бы всё было иначе — Лиа бы пошла. Просто потому что Юна важна. Просто потому что за ней тянется та часть Лии, которую она прятала от зеркал, от семьи, от свиданий с идеальными мужчинами. Та часть, которой было шестнадцать, когда Юна впервые взяла её за руку, не спрашивая разрешения, а Лиа — не отдёрнула руку. С тех пор Лиа тщательно избегала воспоминаний об этом вечере. О скамейке у школы. О том, как дрожали коленки. О том, как впервые возникло ощущение, что кто-то может читать её насквозь. Всё это она задвинула глубоко, сложила в архив под названием «прошлое». Только вот Юна никуда не делась. И она все еще с ней. И каждый раз, когда та подходила слишком близко — взглядом, словом, жестом — Лиа делала шаг назад. Вежливо, логично, разумно. Потому что если признать, что Юна ей важна — по-настоящему, придётся отказаться от всей конструкции, которую она так старательно выстраивала. Ответ от Юны пришел с задержкой. Либо она просто не смогла прочитать с первого раза, либо не попадала по буквам. Но, Лиа знает, что она никогда не думает над ответом. bbygrl_yunaa: Да, я дома, одна. Я просто выпила и глупости написала, прости меня. Я в порядке.  Доброй ночи. Это не было похоже на нее. Это пугает. Лиа все же быстро собралась и вышла. Возможно, с ней что-то не так. Юна никогда не была такой. Да, Юна писала глупости. Но никогда так быстро не отступала. Обычно, даже когда напивалась — а случалось это нечасто — она тянулась. Хотела внимания. Любви. Смеха. Хотела, чтобы её заметили и не отпускали, даже когда она притворялась, что ей всё равно. Юна была драматичной, яркой в своих чувствах, упрямой в боли. Но сейчас — что-то другое. Сухое, сдержанное «прости» — не в её стиле. Так Юна не говорила даже после ссор. А уж тем более — когда призналась в любви. Она машинально проверила зарядку, схватила телефон и ключи и уже через две минуты была на улице. Пальцы вцепились в ремешок сумки так крепко, будто он мог удержать её от чего-то большего. Улицы были уже почти пустыми, мягкий свет фонарей тянулся на мокром асфальте тонкими бликами. Она шла быстро, будто если бы задержалась хоть на минуту, что-то внутри неё окончательно переломилось бы. Или утонуло. Ей казалось, что слышит гул собственного сердца. Всё тело словно напряглось в готовности — не ясно к чему. К разговору? К тишине? К правде? Она не строила планов. Просто знала, что должна дойти. Когда она подошла к двери квартиры Юны, остановилась на секунду, не решаясь нажать звонок. Свет в окне был тусклым. Ни музыка, ни шум телевизора — только затхлая тишина подъезда и запах чьей-то забытой на лестнице еды. *** Утром её разбудил звонок в дверь. Негромкий, но настойчивый — как будто человек за дверью не хотел быть назойливым, но и не собирался уходить. Рюджин приоткрыла глаза. Было ещё рано. По крайней мере, по её ощущениям — слишком рано, чтобы кто-то приходил. Подушки тёплые, воздух прохладный, мысли спутанные. Звонок повторился. Уже чуть громче. — Господи, иду я — пробормотала она, отбросив плед. Ноги коснулись пола, холод ударил в колени. Не глядя, она надела первую попавшуюся футболку, сунула ноги в тапки и направилась к двери, по пути проверяя экран телефона. Ни одного уведомления. Ни сообщений. Ни звонков. — Кто там? — сонно бросила она, не открывая. — Это я! — за дверью раздалось сдавленное, но вполне узнаваемое. Когда дверь открылась, в проёме стояла Черён — растрёпанная, видно не очень собранная, с нетерпением рассказать кое-что интересное. — Ты могла бы просто написать. Или позвонить. Зачем пришла? — Рюджин сонно зевнула, недовольно бросая на нее взгляд.   Черён закатила глаза, немного раздражаясь, входя в ее квартиру без разрешения.  — Госпожа загадочность, я не успела сказать, а вы уже себя, как дома чувствуете, — Рюджин усмехнулась и закрыла дверь.  — Вчера я была с Суми. Встретились днём, —Черён быстро села на диван, начиная свой рассказ, — Мы пошли обедать, тот ресторан на крыше, ты знаешь его. Солнечно, просторно, почти пусто. Мы туда часто с вами ходили обедать, — Черён говорила быстро, как будто боялась, что передумает.  — Ты ко мне пришла, чтобы рассказать свои ощущения или вспоминать былое? Черён, сейчас шесть утра, не думаешь, что слишком рано? — Рюджин произнесла очень усталым голосом, усаживаясь рядом с ней. — Нет. Дослушай, пожалуйста. — Черён дождалась от нее кивка и начала, — Так вот, я не сразу это заметила, — продолжила Черён, чуть прищурившись, будто всё ещё проигрывала в голове тот момент. — Там был столик чуть поодаль, почти напротив. Сначала просто мелькнул кто-то похожий. Я не смотрела специально, просто зацепилась взглядом. Не знаю, знаешь ты это чувство или нет — когда не хочешь вглядываться, но мозг сам всё достраивает. И чем дальше я смотрела, тем больше совпадений находила. Рюджин слегка нахмурилась, но не перебила. — Он был очень похож на Хамина. Не на сто процентов. Я даже не уверена. Но вот это выражение лица — такое отстранённое, спокойное, как будто у него вся жизнь под контролем. И рядом с ним была женщина. Это не выглядело как деловая встреча. Просто два человека, которым хорошо вместе и которые проводят время вместе, потому что хотят. Как мы с Суми. Это очень странно. У Хамина вроде нет сестер, по крайней мере, на свадьбе ее не было и Йеджи ничего такого не говорила, да и их взгляды друг на друга говорят обратное. Я не утверждаю, что Хамин возможно «изменяет», но мне не по себе немного, — Черён закончила свой рассказ, вглядываясь в лицо Рюджин, пытаясь прочитать ее мысли.  Черён замолчала, напряжённо глядя на Рюджин. Та всё ещё сидела рядом, но теперь будто была где-то очень далеко. Плечи напряглись. Лицо застыло. — Что? — наконец, коротко спросила Рюджин. Тон её был ровным, почти холодным, но в глазах что-то дрогнуло. — Я не утверждаю ничего. Может, это вообще не он, — поспешила уточнить Черён. Рюджин встала. Резко, как будто сидеть дальше рядом стало физически невозможно. Прошла пару шагов до кухни, остановилась, уперлась ладонями в край стола. — Рю… — осторожно начала Черён. — И ты пришла рассказать мне? Почему? — обернулась Рюджин. Голос звучал уже громче, почти срываясь. — Думаешь, я не догадаюсь, зачем ты это делаешь? Ты хочешь, чтобы я что — сказала ей? Предупредила? Разрушила всё? — Я не хочу, чтобы ты разрушала, — твёрдо ответила Черён. — Но ты же не хочешь, чтобы она жила во лжи? Рюджин усмехнулась, слишком резко. — Ты понятия не имеешь, чего я хочу, Че. Черён встала, уже чувствуя, что задела то, чего не должна была. — Тогда скажи. Потому что, если это правда, если он действительно… — Заткнись, — прошептала Рюджин, и в этом шепоте было столько гнева, сколько обычно в крике. — Просто… заткнись. Тишина. Давящая. Пульсирующая между ними. Рюджин стояла, не двигаясь. Руки, всё ещё упёртые в край стола, подрагивали. Не от злости. От того, как много она пыталась сдержать. — Зачем ты пришла? — повторила она глухо. — Утром. Так рано. Чтобы что? Привести меня в чувство? Дать мне шанс «сделать правильно»? Или просто перекинуть этот груз на кого-то, кто ближе к ней, чем ты? — Я не перекладываю, — тихо ответила Черён. — Я делюсь. Потому что не могу одна это носить. Потому что знаю, что если не ты, то никто. Лиа сразу расскажет Йеджи, не думая, а если это не Хамин? Юна слишком непредсказуема и у нее другие проблемы.  Рюджин выпрямилась. Медленно. Обернулась, глядя на неё с усталостью в глазах, с той беззащитной ясностью, которую человек не показывает при свете дня. — Я не герой её истории, Че. Я — её ошибка. Та, которую она уже пережила. А он — её выбор. Честный, сознательный. Йеджи сама сделала этот выбор. — И если он оказался неправильным? — не отступала Черён. Рюджин подошла ближе. Не угрожающе. Не с упрёком. Просто подошла — и остановилась напротив, сжав руки в кулаки. — Хочешь, чтобы я ей рассказала? — спросила она. Тихо. Четко. — Чтобы я пришла и сказала: «Привет, Йеджи, мы же расстались несколько лет назад и ты решила начать новые отношения с парнем. Так вот, тот самый, кого ты так любишь и тот, за кого ты вышла замуж тебе изменяет». Это так, да? Это твой план? Черён отвела взгляд. Слишком много боли отражалось в её лице. Черён молчала. В груди у неё всё сжалось. Она не ожидала, что слова Рюджин окажутся такими точными. Такими обнажающими. — Нет, — выдохнула она наконец. — Это не план. Это… Я не знаю, что это. Я увидела — и не смогла забыть. Не могла притворяться, что ничего не было. Рюджин усмехнулась, коротко, без радости. — Добродетель в шесть утра, — пробормотала она. — Знаешь, чем всё это закончится? Даже если это правда. Даже если он ей изменяет. Она будет смотреть не на него, Че. Она посмотрит на меня. И увидит меня — ту, кто это принёс. Как яд в конверте. И знаешь, почему? Черён молчала. — Потому что я — не просто «бывшая». Я — причина её неудачных прошлых отношений и та девушка, которая по ее мнению все еще не может ее отпустить и пытается разрушить ее брак.Она мне не доверяет. Потому что, если что-то идёт не так — виновата не слепота, не ее наивность, не он. А я. Потому что я здесь и сейчас и я, к большому сожалению, существую. — Но, это нечестно, ты же хочешь для нее всего самого лучшего и вы довольно близки, чем все мы вместе — слабо сказала Черён. — Мир нечестен. И Йеджи — не дура. Если она не видит, значит, не хочет видеть. А если хочет — увидит сама. Без моих слов. Рюджин отступила на шаг, будто сама испугалась собственной силы. — Успокойся, мне страшно. И что нам дальше делать? — Черён откинулась на спину и начала думать. Рюджин смотрела на неё, и казалось, что за эти несколько минут в ней промелькнуло всё — злость, горечь, страх, старая нежность, старая боль. Но теперь лицо снова стало спокойным. Почти. — Ничего, — сказала она тихо, и в этом слове было всё. — Мы ничего не будем делать. — Просто вот так? — Черён повернула голову, глядя на неё с дивана. — Оставим? — Это не мы оставим. Это она выбрала. И если он ей действительно изменяет, это она будет той, кто решит, закрывать ли на это глаза. Или нет. Не ты, не я. Ни одна из нас не может быть судьёй в её жизни.  — Может попробуем узнать правду? Или еще что-то, тебе правда все равно на это? — Черен посмотрела в ее глаза, надеясь увидеть там что-то дающее надежду. Рюджин чуть качнула головой — устало, как будто в ней выгорело даже место для сарказма. — Ты собираешься с биноклем сидеть напротив его офиса? Или с Суми проникнуть в его телефон? — в голосе мелькнуло что-то между смехом и горечью. — Или хочешь спросить прямо у него: «Привет, ты случайно не ведёшь себя как сволочь?» — она отвернулась, подошла к окну и чуть приоткрыла его. Прохладный утренний воздух потянулся в комнату. — Нет… конечно нет, — растерянно проговорила Черён. — Я не думала так далеко. Просто… мне не по себе от этого. И тебе, кажется, тоже. Рюджин молчала. Долго. Так долго, что Черён уже подумала, что ответа не будет. А потом она сказала: — Конечно, мне не по себе. Но не от него. А от того, что ты пришла ко мне. И от того, как легко ты угадала, что именно я буду носить это на себе. Она наконец обернулась. Глаза её были ясными, но очень усталыми. — Если я скажу ей, она будет думать, что я всё это время просто ждала этого момента. Что я, как ты сказала, «ближе к ней», и именно поэтому делаю ход. Что я использую это как шанс. И знаешь, самое ужасное? Может, она даже будет права. Черён кивнула. Её взгляд был мягким. Почти извиняющимся. — Прости, — сказала она тихо. — Я не хотела тебя ставить в такое положение. Я просто испугалась. И… ты была первой, кому я поверила бы, если бы всё оказалось правдой. — А теперь — иди домой, — сказала Рюджин, чуть улыбаясь. — Я всё равно не засну. Но ты хотя бы ещё поспишь. Ты слишком хорошая, чтобы быть такой уставшей в начале дня. — Ты уверена? — шепнула Черён. — Уверена. У меня уже был выбор. И я его сделала. А она — делает свой. Мы только смотрим со стороны. Над комнатой снова повисла тишина. Но теперь в ней не было боли. Только усталость. И какая-то ясность, которая приходит, когда все решения уже приняты. Рюджин жалела о том, что не сказала Черён про решение Йеджи, но и не хотела сказать об этом первее Йеджи. Возможно, она хотела удивить подруг и доверилась Рюджин, а она не хотела портить такой сюрприз.  Черён встала, медленно, как будто всё её тело стало тяжелее. Её жесты были осторожными, почти извиняющимися. Она подошла к двери, задержалась у порога и, не оборачиваясь, сказала: — Спасибо, что выслушала. Прости за то, что разбудила и за то, что рассказала полный бред.  Рюджин кивнула — она знала, что Черён это почувствует, даже если не увидит. И дверь мягко закрылась за ней. Она хотела перед ней извиниться за то, что была груба и слишком пассивна, но сделает это в следующий раз.  Она подошла к телефону. Экран был всё ещё пуст — ни сообщений, ни звонков. Ни от Йеджи, ни от кого. Ни тревоги, ни подтверждения. Только тишина. Она провела пальцем по экрану, но не открыла ни одно приложение. Просто держала его в руке. Потом опустила телефон на стол, пошла в ванную и включила холодную воду. Умылась, подставив лицо под струю. Она не хотела «прийти в себя» — ей нужно было просто проснуться. Слишком многое теперь уже было не сном. Она взглянула на себя в зеркало. Отражение было уставшим, но не сломленным. Только честная, взрослая усталость.  Она не расскажет Йеджи. По крайней мере, не сейчас. Возможно, после будет уже поздно, но пока они не уверены и не имеют никаких доказательств, Йеджи никому из них не поверит и наоборот посчитает их больными психопатками. Правда. Поэтому, рисковать не лучший вариант. Хамин найдет оправдание в любом случае, а Йеджи безусловно поверит ему на слово.