Mea ex amica vel futurae uxori?

Хамин просыпается не от будильника, а от тепла — неуютного, липкого. Солнечный свет пробивается сквозь тонкие шторы и попадает прямо ему в лицо. Он прищуривается, морщит лоб. Несколько секунд тишины — прежде чем он вспоминает, где находится. Рядом на подушке — чужие волосы, разбросанные, как паутина. Она спит, отвернувшись, полуобнажённая, укрытая пледом так, как будто защищается даже во сне. На тумбочке — бокал с остатками вина и его часы. Он потирает виски, вспоминая прошлую ночь. Страсть, похоть и свобода, которую он ощущает с этой девушкой поражают. Он осторожно поднимается с кровати, стараясь не разбудить её. Пол скрипит. Он идёт босиком, находит в беспорядочной куче свою рубашку, надевает её, и только потом — взгляд в зеркало. Вчерашний Хамин смотрит на него: усталый, с мешками под глазами, с недельной щетиной. Муж, который должен был вернуться домой. Человек, который раньше стеснялся врать. — Уходишь? — её голос раздался откуда-то из подушки. Глухой, но спокойный. Она не открывала глаз. — Уже утро, — коротко ответил он. — Йеджи ждёт? — Я не сказал ей, что не буду дома– Он не смотрит на неё. –Я слишком долго проспал, возможно она уже пришла. — Не сказал, но и не пришёл, — усмехается она. — Знаешь, ты уже почти честен. Почти. Он берёт свой телефон. Нет новых сообщений. Ни одного. — Может, она даже рада, что ты не дома, — говорит любовница, подходя ближе. — Вдруг ей тоже кто-то греет постель. — Не говори так – Он оборачивается к ней — в голосе злость, которую он даже не пытается прятать. — Почему? Больно представить? Или просто не хочешь верить, что ты не единственный умеешь врать? Теперь она смотрела прямо на него, глаза прищурены, губы в ленивой улыбке. Он промолчал, застёгивая часы на запястье. Не хотел лгать — но и говорить правду не собирался. — Ты мог бы хотя бы остаться позавтракать, — продолжала она. — Или мы уже перешли к холодной стадии? — У нас не было «тёплой», — тихо ответил он. Не с упрёком — с усталостью. Почти с сожалением. Она усмехнулась.   — Ты начинаешь звучать, как мужчина, который жалеет, — говорит она, облокачиваясь о дверной косяк. — Или ты всегда таким был, просто мне раньше казалось иначе? Он бросает взгляд на кровать, где ещё совсем недавно был с ней. Всё кажется неестественно громким: щелчок застёжки часов, шум его дыхания, как будто этот момент — последняя капля перед тем, как что-то треснет. — Мне пора, — произносит он, не глядя на неё. — Беги, — легко отвечает она, но в её голосе появляется хрипотца. Не злость. Что-то хуже — усталость от игры, которую она привыкла выигрывать –Наверняка, твоя жена переживает. Он кивает. Не в ответ, не из согласия — просто как жест, которым заканчивают диалог. Он не отвечает. Он уже в коридоре. Натягивает пальто, медленно — будто чем дольше это делает, тем больше времени выиграет, прежде чем вновь столкнётся с реальностью. С Йеджи. С собой. Дверь за ним захлопывается. На какое-то время в квартире снова становится тихо. Она остаётся стоять у стены, босая, кутаясь в чужую рубашку. Через минуту возвращается в спальню, с силой стягивает с кровати простыни и бросает их на пол. — Дурак, — шепчет она, больше себе, чем ему. Она долго стоит, не шевелясь. В комнате всё ещё пахнет им. Постель смята, бокал с вином — наполовину полный, но она не пьёт. Не сейчас. Проходит к окну. Солнце бьёт в лицо — так же, как до этого в его. Тепло, которое не греет. Её пальцы сжимают край подоконника. Хочется разбить стакан. Кричать. Заплакать. Но всё, что выходит — тяжёлый выдох. Ни одна эмоция не может прорваться наружу. Она наклоняется, поднимает с пола его забытый носок — такой банальный, такой чужой. Несёт его на кухню и бросает в мусор, как будто этим может стереть всё между ними. В холодильнике почти пусто. Пара йогуртов, полбатона, банка оливок, вино, которое теперь пить нет смысла. Она достаёт бокал, всё-таки наливает. Подносит к губам — и ставит обратно. –Чёрт возьми, что со мной происходит? ***  Он появляется в дверях, будто нерешительно. Волосы растрёпаны, глаза покрасневшие. Усталость — не только на лице, в теле, в голосе. — Ты дома, — тихо говорит она. Ни упрёка. Ни вопросов. –Да, я звонил тебе вчера, чтобы ты не волновалась, но ты не подняла трубку. Спал на работе, как всегда. — Понятно, — снова тот же голос. Спокойный. Слишком. Она кивает. Долго молчит, потом будто бы невзначай: — Тебе не было холодно? Там ведь сквозняки… Там ведь наверняка нет одеяла. Он смотрит на неё, не зная, как реагировать на заботу. Такую тихую. Простую. Он привык к ней, но сейчас почему-то от неё щемит. — Не заметил, — отводит взгляд. — Я просто очень устал. — Угу, — она встаёт. Чашку ставит в раковину. — Хочешь кофе? — Если не трудно. — Не трудно. Пока она готовит, в кухне снова становится тихо. Почти уютно. Но этот уют — будто на тонком стекле. Достаточно одного неловкого слова — и треснет. Он наблюдает за ней. За тем, как она достаёт фильтр, заливает воду. Всё так же ловко, будто ничего не менялось. Будто она всё ещё не чувствует, как между ними нарастает что-то… странное. Йеджи ставит чашку перед ним. Садится обратно, снова молчит. — Спасибо, — хрипло говорит он. — Ты не обязан объясняться, Хамин, — почти шёпотом.  Он поднимает глаза. Йеджи делает вид, что занята телефоном. На экране — пустой диалог с Джису. Пальцы будто бы печатают, но на самом деле просто двигаются. Она ничего не пишет. Просто оттягивает момент, когда снова придётся смотреть в его сторону. Запах кофе мешается с другим. Легким, сладким. Не её. Не его. Йеджи не морщится, не нюхает специально. — Ты не завтракал? — спрашивает она спустя пару минут. Будто просто так. Между делом. — Не было времени. — Тогда я приготовлю тосты. Он хочет сказать «не надо», но не говорит. И она не ждёт ответа — уже встала. Пока хлеб поджаривается, Йеджи открывает шкаф, достаёт тарелки. Замечает: на манжете его пальто — тонкий, светлый волос. Слишком светлый, чтобы быть её. Слишком длинный, чтобы быть Чана. Она медлит. Только на секунду. Потом проводит пальцем — смахивает. Бросает в мусор, не глядя. Не задаёт вопросов. Не делает выводов. Просто продолжает готовить. — Спасибо, — повторяет он, когда тарелка оказывается перед ним. — Всегда пожалуйста, — отвечает она, чуть тише, чем обычно. *** Рюджин остаётся одна в пустой квартире. Не двигается. Несколько секунд смотрит в ту сторону, где только что стояла Йеджи. Опять все мысли о ней. –Как же я устала, почему все так сложно? Судьба действительно издевается надо мной. Моя любовь хочет ребенка с мужчиной. Это так смешно. Я такая дура. Воздух всё ещё пахнет ею. Тепло от её тела будто впиталось в воздух. На диване — её складка от пледа. Рюджин делает шаг. Потом ещё. Медленно садится на диван, в ту же вмятину, где сидела Йеджи. Подбирает плед, прижимает к себе. Вдыхает. Внутри пусто. В её груди — не злость. Не обида. Не разочарование. Только молчаливая тоска, которая не просится наружу. Она просто есть. Как что-то привычное. Йеджи всё ещё не принадлежит ей. Не сейчас. Может, никогда. Хотя сегодня ночью они были ближе, чем за последние несколько лет. Но даже эта близость — как сон, который не решилась потрогать. Рюджин закрывает глаза. Видит, как Йеджи смеётся, рассказывает про подруг, о работе, как гладит её плечо, когда та засыпает. Всё — так легко, так по-настоящему. Но с лёгким наклоном в сторону другого человека. Того, кому принадлежат её «люблю тебя», её «спокойной ночи», её утренние завтраки. И всё равно ей хочется быть с ней. Хочется большего, чем простые дружеские встречи. Хочется держать за руку, не думая, кто что подумает. Хочется поцеловать в лоб перед сном. Хочется быть тем, кому Йеджи верит без оглядки. Но это невозможно. Рюджин поднимается, медленно. Убирает чашку в раковину. Расправляет подушку. Ставит на место всё, чего касалась Йеджи. Не потому, что хочет стереть. А потому, что иначе будет невыносимо. Она открывает окно. Свежий воздух обдаёт лицо, будто возвращая в реальность. Йеджи ушла. И, как всегда, оставила после себя пустое место, которое ничем не заполнить. ——— –Милый! Дома продукты закончились, сходим вместе в магазин?– проговаривает Йеджи с воодушевлением в голосе, желая как можно больше времени проводить вместе с мужем. — Сейчас? Я думал, ты сама справишься. — Я могу, — пожимает плечами она. — Но вдруг ты вспомнишь, что тебе нужно. А то потом опять скажешь, что нет нормального хлеба или что мы забыли яйца. Он вздыхает. Кивает. Не спорит. Не соглашается. Просто идёт к двери. Йеджи берёт сумку, надевает куртку, тихо. В прихожей они сталкиваются взглядами — почти случайно. На улице темно, свет фонарей жёлтый, рассеянный. Воздух влажный. Йеджи идёт чуть впереди, он — на полшага позади. Раньше держались за руки. Теперь просто идут рядом. — Нам нужно молоко, хлеб, яблоки, — говорит она в пустоту. — И, наверное, что-то к чаю. Может, печенье? Хамин молчит. Йеджи смотрит на него несколько секунд и вздыхает. Опять не в настроении. — Или мандаринки? Они уже сладкие. Продавщица говорила, что с юга, — она усмехается, будто вспоминает милый эпизод. — Помнишь, как ты однажды ел их с кожурой, потому что спор проиграл? — Нет, — отвечает он, наконец. — Ну, любимый, как ты мог забыть такое?! Это же был геройский поступок! — она улыбается шире, но голос звучит чуть дрожащим. — Я тогда подумала: вот он, мой суженый. Не каждый мандарин с кожурой съест. — Йеджи, — он останавливается. — Давай просто купим, что нужно и пойдем обратно. Хорошо? Она замирает. На секунду. А потом кивает — быстро, будто ничего страшного не произошло. — Конечно. Конечно, всё по списку, без импровизаций. Мы же серьёзные взрослые, да? Он не смеётся. Она идёт к полке с фруктами, стараясь выглядеть увлечённой. Хамин — в молочном отделе. Они не пересекаются взглядами. Он берёт продукты автоматически, как будто это просто задача, которую нужно закрыть. Йеджи берёт яблоки. Долго выбирает, трогает каждое, улыбается продавщице, говорит: — Наверное, эти. С виду как наши отношения — красивые, но что-то в них не то. — Продавщица не понимает шутки, улыбается вежливо. Когда они встречаются у кассы, она говорит: — Все взяли? Или хочешь что-то еще? Он не отвечает. Кивает. Расплачивается. На выходе из магазина они идут рядом, но каждый — внутри своего молчания. Пакеты тяжёлые. Йеджи перемещает один в другую руку. — Слушай, а давай устроим ночной ужин? Такой, как раньше? С яйцами, тостами, чаем, под пледом? — Я устал, — говорит он. Почти извиняясь. Почти. — Знаешь, — она вдруг говорит, легче, словно напевает. –Если бы мы были в дораме, сейчас начался бы снег. Был бы романтичный момент, мы бы забыли все, что случилось ранее. — Только мы не в дораме, — глухо произнёс он. Йеджи остановилась. Не потому, что обиделась, а потому что внутри что-то дрогнуло — встало, замерло. Она посмотрела вверх, словно на всякий случай, вдруг действительно начнёт идти снег. Но небо было чёрным и пустым, фонари подсвечивали только влажный асфальт. — Да, — тихо выдохнула она. — Мы не в дораме. А жаль. Я бы хотела хоть раз забыть всё по сценарию. Он не смотрел на неё. Просто стоял рядом. Нейтральный, как стена. Рядом — но далеко. — Хамин, — она попыталась поймать его взгляд. —Тебе не обязательно выглядеть счастливым и беззаботным, если тебе тяжело. Но, может, хватит так делать, когда мы вместе? Давай просто проведем время вместе. Без напряжения. Без молчания.  Он не сразу ответил, только немного опустил плечи, будто сбрасывая что-то с себя. Потом коротко кивнул. — Хорошо. Они шли по улице, где фонари отражались в мокром асфальте. Было прохладно, но не слишком. Люди проходили мимо, и Йеджи чувствовала себя частью чего-то большого, но в то же время — спокойно отдельно. Рядом с Хамином было легко. Просто идти и не думать, что сказать. Не искать смысла в каждом взгляде. Не пытаться угадать, где они — как пара. И не думать о том, что кто-то будет их осуждать. Ведь они «нормальные» люди. Она чуть приблизилась, и через пару шагов их руки встретились. Легко, будто случайно, но Хамин сам переплёл пальцы с её пальцами. И Йеджи почувствовала, как что-то очень тёплое и живое проснулось в груди. Они шли рядом, чуть замедлив шаг, будто не хотели, чтобы вечер заканчивался слишком быстро. Тепло его ладони в её руке ощущалось не как нечто особенное, а как должное — как часть мира, где всё на своих местах. Йеджи не всматривалась в выражение его лица, не искала теней между строк. Она просто наслаждалась тем, как их шаги звучат в унисон по мокрому тротуару, как редкие фонари ложатся мягкими бликами на его щёку. Когда они подошли к подъезду, он чуть сжал её пальцы, будто предлагая ей первой открыть дверь. Йеджи кивнула, чуть улыбнулась, не отпуская его руки. Внутри было тихо — лифт с привычным гудением поднялся на их этаж. В этом звуке, в скрипе старого пола у входа, в приглушённом свете коридора было что-то странно родное, почти уютное. У самой двери Йеджи остановилась, обернулась к нему, не разжимая пальцев. –Я люблю тебя, очень сильно люблю –смотря в глаза – Давай чаще проводить время вместе. Я скучала по таким дням. Хамин посмотрел на неё. Несколько секунд молчания, и в них не было отчуждения. Он чуть подался вперёд, и Йеджи встретила его движение — их губы соприкоснулись почти неуверенно, как у тех, кто долго вместе, но всё ещё не разучился быть нежным. Этот поцелуй не был страстным, но в нём была своя нежность, своя глубина — такой, каким может быть поцелуй между людьми, которые находятся в браке. Её губы слегка дрожали, и он почувствовал это. Это был поцелуй не для других, а для них двоих. Никаких слов, только дыхание, его рука на её шее, и она немного потянулась к нему, слегка приподнявшись на носках, чтобы быть чуть ближе. Как будто в этом поцелуе был ответ на все вопросы, которые они не задавали друг другу. Отстранившись, Йеджи тихо вздохнула, с улыбкой посмотрев на него. Он тоже не спешил отвести взгляд, его глаза мягко смотрели на неё, не спеша скрывать ничего. Они вошли в дом, закрыв за собой дверь, и в этот момент Йеджи почувствовала, как воздух внутри стал другим — спокойным, уютным. Погода за окном как будто отошла на второй план, не имело значения, что там за стенами. Они были здесь, в этом моменте, с каждым шагом сближаясь всё больше. Она сняла пальто, аккуратно повесив его на вешалку, и огляделась по квартире. Всё было знакомо и родно. Он всё так же стоял в прихожей, снимая свои ботинки, и Йеджи, не думая, подошла к кухне. –Разложим продукты вместе? – Йеджи прикрикнула –Давай устроим ночной перекус. –Хорошо –Хамин тихо ответил, не торопясь. Он шагнул на кухню и наконец поставил пакеты на стол. — Будешь помогать или опять только эстетически наблюдать? — спросила она, начиная разбирать пакеты.  — Я эстетически прекрасен, — хмыкнул он, но уже шёл к раковине. — С чего начнём?