Забыть Малфоя

«Между ними была всего лишь стена. Но иногда самая непреодолимая стена — это тишина, в которую ты кричишь всю правду, и слышишь лишь эхо собственного страха.»

      Жизнь по соседству с Драко Малфоем превратилась для Гермионы в подобие изощрённой пытки, растянутой во времени и пространстве её собственного жилища. Её новая квартира, которую она сняла в надежде обрести покой и независимость, стала полем боя, где разум сражался с чувствами, а тонкая стена, отделявшая их апартаменты, была одновременно и линией фронта, и вечным, неумолимым напоминанием о его присутствии. Она не хотела прислушиваться. Она давала себе это слово каждое утро, просыпаясь под одинокий шум лондонского дождя за окном. Но её сознание, всегда такое дисциплинированное, начало с болезненной точностью фиксировать каждую деталь, каждый звук, доносившийся из-за стены. Это было похоже на развитие нового, нежеланного чувства — слухового наблюдения. Её день теперь начинался не с будильника, а с глухого, но отчетливого щелчка камина в его гостиной. Ровно в семь утра. Он пользовался сетью, чтобы добраться до Министерства. Она лежала с закрытыми глазами и слышала этот звук, представляя, как зелёное пламя вырывается из очага, и его безупречная фигура исчезает в клубах пепла. Затем наступала тишина — тяжёлая, звенящая, будто квартира вместе с ним теряла часть своего воздуха. Вечерами она пыталась читать, укутавшись в плед на своём диване, но её внимание неизменно приковывал тихий, ровный гул голоса, доносившийся сквозь стену. Он говорил по каминной сети. Она не могла разобрать слов, но узнавала интонации — сдержанные, вежливые, лишённые тепла. С Нарциссой, предполагала она. Или с деловыми партнёрами. Никогда — с друзьями. У него, кажется, не было друзей. Эта мысль вызывала в ней странную, щемящую жалость. Она научилась различать звук его шагов. Они были быстрыми, лёгкими, почти бесшумными, совсем не такими, как тяжёлая, уверенная поступь Рона. Иногда он прохаживался по гостиной поздно ночью, и она, сидя с книгой, ловила себя на том, что следит за этим ритмом, будто пытаясь расшифровать его мысли. Однажды ночью её разбудил оглушительный грохот — звук разбитого стекла, упавшего на пол. Он был таким громким и резким в ночной тишине, что она вскочила с кровати, сердце бешено колотилось где-то в горле. Затем донеслось приглушённое, отчаянное ругательство. Мужской, одинокий звук ярости и боли. Она сидела на кровати, обхватив колени, и вся её сущность разрывалась на части. Одна часть, рациональная и гордая, твердила: «Это не твоё дело. Он ненавидит тебя. Ты не должна вторгаться». Другая, более глубинная и инстинктивная, кричала от страха. За него. Она провела так почти час, прислушиваясь, не повторится ли шум, не понадобится ли помощь. Но наступила тишина, более зловещая, чем любой грохот. На работе их профессиональный маскарад продолжался, но теперь он приобрел новое, сюрреалистическое измерение. Они могли проводить целое утро, обсуждая тонкости магического эмбарго против какой-нибудь восточноевропейской страны, сидя в одном кабинете, а потом, в шесть вечера, выйти из одного и того же камина в одном и том же тихом холле на Улице Обители. Это было похоже на абсурдный спектакль, где актёры, игравшие холодных коллег, по окончании действия возвращались в свои смежные гримерки, полные невысказанных реплик. Иногда в длинном коридоре Министерства их взгляды случайно встречались, и в его серых глазах, обычно скрытых под маской отстранённости, она на секунду ловила нечто неуловимое — не холод, а некое напряжённое, почти болезненное внимание. Будто он так же, как и она, постоянно, каждую секунду, осознавал их новую, абсурдную и невыносимую близость. Переломный момент наступил в один из четвергов. Она вернулась домой поздно, уставшая после сложных переговоров. В руках она несла бутылку красного вина и томик магловских стихов — свои скромные атрибуты одинокого вечера, который должна была скрасить книга и алкоголь. Открывая дверь в холл, она буквально столкнулась с ним. Он только что вышел из своего камина, снимая дорогой плащ из тёмной ткани. В его свободной руке был конверт с узнаваемым гербом Малфоев, выглядевший зловеще и анахронично в этой простой обстановке. Их взгляды встретились. Повисла тяжёлая, неловкая пауза, нарушаемая лишь тихим потрескиванием догорающих в камине углей. — Мисс Грейнджер, — наконец кивнул он, его голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно, будто он только что о чем-то спорил или курил. — Мистер Малфой, — ответила она, сжимая в потных пальцах ключ от своей квартиры, чувствуя, как предательский румянец заливает её щёки. Он сделал шаг к своей двери, но замер, его взгляд упал на книгу в её руках. — Я... надеюсь, ваши книги благополучно перенесли переезд, — произнес он, глядя куда-то в пространство над её плечом, как будто эта тема была последней, которую он хотел бы обсуждать. — Благодарю вас, да, — вежливо ответила она, чувствуя себя полной идиоткой. — Ваше заклинание... оказалось очень полезным. Они в полной сохранности. Ещё одна пауза, ещё более тягостная. Воздух в тесном холле казался густым и спёртым. — Хорошего вечера, — наконец выдавил он и, резко развернувшись, почти швырнул себя за свою дверь, которая захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона зашла в свою квартиру, прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности двери и закрыла глаза. Этот короткий, нелепый, протокольный диалог всколыхнул в ней целую бурю. Они могли часами обсуждать распределение магических ресурсов целого континента, но простой бытовой вопрос о книгах поставил их обоих в полный тупик, обнажив всю искусственность и хрупкость выстроенных между ними барьеров. Она оттолкнулась от двери и прошла в гостиную, её взгляд невольно упал на ту самую стену. Теперь она знала не только его расписание, но и то, как пахнет воздух в его прихожей (дерево, зола и дорогой одеколон), и то, как он выглядел, когда был застигнут врасплох. Эта невидимая граница стала самым реальным и самым мучительным присутствием в её жизни. И она понимала, что долго это продолжаться не может. Рано или поздно одна из сторон этой стены должна будет дать трещину.

***

      Сон, когда он наконец пришёл, был тревожным и прерывистым. Гермионе снились обрывки прошлого: шёпот в Выручай-комнате, холодное прикосновение пальцев к её виску, а затем — ледяной голос, произносящий слова, которые и годы спустя жгли её изнутри, как раскалённое железо. Она металась в постели, простыни спутывались в тугой узел вокруг её ног, словно пытаясь удержать в этом мучительном полусне. Её резко вырвало из кошмара не звук, а его отсутствие. Предшествующий ему оглушительный, глухой удар, донесшийся из-за стены, был настолько громким и тяжёлым, что, казалось, на мгновение содрогнулись сами стены её спальни. Это был не звук упавшей с полки книги или разбитой вазы. Это был звук падающего тела. Массивного, неспособного смягчить падение. Затем наступила тишина. Не та, привычная, наполненная отдалённым гулом Лондона и собственным дыханием, а гробовая, звенящая, неестественная. Та, что бывает после взрыва, вбирающая в себя все звуки мира и выдающая взамен лишь пустоту. Сердце Гермионы провалилось куда-то в пятки, а затем вырвалось бешеным, болезненным грохотом в уши. Она лежала неподвижно, вся превратившись в слух, вживляясь в эту тишину, пытаясь уловить в ней стон, хрип, любой признак жизни. Но ничего не было. Только пугающее, абсолютное безмолвие. Все её рациональные доводы, все тщательно выстроенные барьеры — «это не моё дело», «он ненавидит меня», «я не хочу вторгаться в его пространство», «это ловушка, провокация» — рассыпались в прах в одно мгновение, сметённые одной простой, примитивной мыслью: «С ним что-то случилось. Он может умирать». Не думая, движимая чистым инстинктом, она сорвалась с кровати. Ноги сами понесли её по темной комнате. Она на ходу накинула первый попавшийся под руку лёгкий шёлковый халат, его прохлада обожгла разгоряченную кожу. Пальцы нащупали на прикроватном столике гладкое дерево её палочки — привычное, успокаивающее. Она не помнила, как оказалась в холле, как босые ноги встали на холодный паркет перед его дверью. Дверь была закрыта. Из-за неё не доносилось ни звука. Она постучала. Сначала тихо, почти робко, кончиками пальцев. — Малфой? — её голос прозвучал хрипло от сна и страха. Ответа не было. Тишина. Она постучала снова, сильнее, костяшками пальцев, уже не скрывая паники. — Драко! С тобой всё в порядке? Ответь! Молчание. Густое, тяжёлое, зловещее. Её дыхание перехватило. Мысли о том, чтобы позвать кого-то на помощь, отпали сразу — это заняло бы драгоценные минуты. Воспользовавшись простейшим заклинанием «Алохомора», которое когда-то с такой гордостью показывала Гарри и Рону на первом курсе, она щёлкнула палочкой. Замок с тихим, но отчётливым щелчком поддался. Она резко распахнула дверь и замерла на пороге, её глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку и осознать открывшуюся картину. Его квартира была... не такой, как она ожидала. Она представляла себе нечто среднее между гостиной в Малфой-Мэноре и холодным, стерильным кабинетом. Но здесь не было ни помпезной роскоши, ни фамильных портретов, бросающих надменные взгляды. Всё было аскетично, минималистично, почти пусто. Мебель — строгие геометрические формы, тёмное дерево, металл. Никаких лишних деталей, никаких безделушек, ничего, что говорило бы о жизни, о привычках, о личности. Всё в оттенках серого, чёрного и холодного бежевого. Это была не квартира, а убежище, нора, в которую забился раненый зверь. И он был здесь. Посередине гостиной, на полу, прислонившись спиной к низкому дивану. Его голова была запрокинута, глаза закрыты. Одна его рука беспомощно лежала на паркете, а в другой он сжимал скомканную, уже наполовину промокшую тёмными пятнами тряпку, которую прижимал к левой брови. Его обычная безупречность была разрушена: дорогая мантия была сброшена в стороне, словно сброшена с плеч в порыве ярости или отчаяния. Белая рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, открывая ключицы и часть груди, и была испачкана тёмными подтеками. Но самое шокирующее было не это. На его левом предплечье, там, где обычно всегда была безукоризненная ткань, теперь обнажалось иссиня-черное клеймо. Тёмная Метка. Она выглядела живой, отвратительной, извивающейся чуть заметно, как будто паразит под кожей. Увидев её в дверях, он резко дернулся, пытаясь вскочить, но тело его не слушалось. Он втянул воздух сквозь сжатые зубы с резким, свистящим звуком, полным боли. — Что ты здесь делаешь? — его голос был хриплым, сдавленным, в нём не было ни капли привычного холодного превосходства, только дикое, животное раздражение и слабость. — Выйди. Сейчас же. Но Гермиона уже пришла в себя. Шок от увиденного сменился чисто профессиональным, почти медицинским интересом. Она переступила порог, закрыв за собой дверь. — Ты ранен, — констатировала она твердо, подходя ближе. Она видела, как алая кровь сочится сквозь его бледные пальцы, сжимающие тряпку, и капает на светлый паркет. — Это пустяк. Не твоя забота, — он попытался отстраниться, но его движение было вялым. — Уходи, Грейнджер. Пожалуйста. Последнее слово, произнесенное не как приказ, а как усталая просьба, задело её сильнее любого крика. Она уже опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на холод пола, просачивающийся сквозь тонкий шёлк халата. Её палочка была наготове. — Убери руку, — приказала она тем тоном, который не терпел возражений. — Дай мне посмотреть. Он замер, его взгляд, мутный от боли и, возможно, чего-то ещё, впился в неё. Казалось, он боролся сам с собой. Но потом, с тихим, почти неслышным стоном, он убрал окровавленную тряпку. Разрез над глазом был глубоким, зияющим. Края рваные. Без волшебного вмешательства он бы точно оставил уродливый шрам. Она почувствовала спазм в животе — не от брезгливости, а от чего-то иного, острого и тревожного. — Что случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, и осторожно направляя палочку на рану. Он отвернулся, уставившись в темный угол комнаты. — Неудачно поборолся против книжной полки, — проворчал он, и в его голосе прозвучала знакомая, горькая насмешка, но сейчас она была направлена на самого себя. — Она оказалась прочнее и устойчивее. Она не поверила ни на секунду. Но видела, что давить бесполезно. Он был как загнанный волк, и любое неосторожное движение могло заставить его снова ощетиниться. Она молча произнесла заклинание — сложное, из арсенала мадам Помфри, которое аккуратно сшивало плоть, не оставляя следов. Под её пальцами, которые она для устойчивости положила ему на висок, его кожа была обжигающе горячей. Он сидел с неподвижностью статуи, затаив дыхание, и его взгляд, тяжёлый и напряжённый, был прикован к её лицу с такой невыносимой интенсивностью, что её собственные пальцы чуть дрогнули, и ей пришлось на секунду закрыть глаза, чтобы собраться. Когда она закончила, на его брови осталась лишь тонкая розовая линия, которая вскоре должна была исчезнуть. Он медленно, очень медленно выдохнул, и всё его тело, казалось, обмякло от сброшенного напряжения. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове, простом и человечном, не было ни капли его обычной язвительности или ледяной вежливости. Была только усталая, беззащитная, оголённая искренность. И вот они сидели. На полу его пустой, безликой квартиры, в луже его крови и разлитой ночной тишины, всего в нескольких дюймах друг от друга. Воздух был густым и тяжёлым, наполненным запахом железа, пыли и чего-то ещё — невысказанной, давящей правды, которая висела между ними тяжёлым , влажным покрывалом, готовым вот-вот рухнуть. — Почему? — тихо спросила она, не в силах больше терпеть это молчание. Её голос прозвучал хрипло. — Почему ты вызвался помочь мне с переездом? И почему... почему мы оказались соседями? — Она посмотрела прямо на него, заставляя себя не отводить взгляд. — Это не случайность. Не так ли?

***

      Тишина, последовавшая за её вопросом, была иной. Не враждебной и не пустой, а густой, тягучей, как смола, медленно заполнявшая пространство между ними. Драко не ответил сразу. Он сидел, прислонившись к дивану, его взгляд был прикован к тёмному пятну его же крови на паркете, словно он пытался разгадать в его очертаниях ответ на все вопросы. Его грудь тяжело вздымалась, и в свете единственного светильника, что она зажгла при входе, Гермиона видела, как напряжены мышцы его шеи, как бесконечно устало его лицо. Когда он наконец заговорил, его голос был низким, лишённым всяких интонаций, будто он читал смертный приговор самому себе. — Нет, — это слово прозвучало как приговор, отчеканенное и окончательное. — Не случайность. Я жил здесь уже несколько месяцев. Узнал, что ты сняла соседнюю квартиру, от маклера, который вёл дела моей матери. Он, по старой памяти, счёл нужным проинформировать меня. — Он медленно поднял на неё взгляд, и в его серых глазах стояла такая бездонная мука, что ей стало физически больно. — Я мог бы остановить сделку. Одним словом. Но не стал. — Почему? — повторила она, и на этот раз её вопрос был не вызовом, а мольбой, шёпотом, полным смятения. Он закрыл глаза, словно не в силах вынести её взгляд. — Потому что я слаб, Гермиона, — он выдохнул её имя, и оно прозвучало как давно заслуженная пытка, как признание, вырванное под давлением. — Слаб и эгоистичен до мозга костей. Знать, что ты рядом... за этой чёртовой стеной... что ты дышишь тем же воздухом, спишь в нескольких футах от меня, живешь своей жизнью... даже если эта жизнь включает в себя ненависть ко мне... для меня это было лучше, чем полное небытие. Это было самобичевание, на которое я добровольно обрёк себя. Ежедневное, ежесекундное напоминание о том, что я потерял. О том, кого я предал. — Я не ненавижу тебя, — прошептала она. И это была первая по-настоящему честная, неотфильтрованная правда, которую она сказала ему с того самого дня в Выручай-комнате. Она вырвалась из неё сама, помимо воли, как выдыхаемый после долгой задержки воздух. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то надломилось, какая-то последняя, отчаянная защита рухнула, обнажив сырую, кровоточащую рану. — Тогда ты должна, — его голос снова сорвался, став хриплым и надтреснутым. В нём слышались слёзы, которые он не позволял себе пролить. — Ты просто обязана ненавидеть меня. Потому что то, что я сказал тебе тогда... каждое слово, что я швырнул в тебя, как нож... это была самая гнусная, самая отвратительная ложь в моей жизни. Никакой игры не было. Никогда. Никакого развлечения. И тогда он начал говорить. Медленно, с трудом, вытаскивая из себя слова, как осколки стекла, вонзившиеся глубоко в плоть. Он рассказал ей всё. О том, как Волан-де-Морт поселился в его доме, превратив его родной кров в опоясанный ужасом ад. О давящем страхе за родителей, за себя, за каждое неверное движение. О том дне, когда Темный Лорд, скользящим, змеиным шёпотом, на своём первом же собрании, назвал её, Гермиону Грейнджер, «грязнокровкой номер один», главной мишенью, подлежащей уничтожению или пыткам за её близость к Поттеру. — Он смотрел на меня, когда говорил это, — голос Драко был беззвучным шёпотом, полным незаживающего ужаса. — Смотрел именно на меня. И я понял. Я понял всё. Моя семья была на волоске от гибели. Я был помечен. И единственное, что могло спасти тебя... единственная призрачная возможность... это заставить тебя поверить, что ты для меня — ничто. Что всё, что было между нами, — пыль. Твоя ненависть, твое презрение... они стали бы твоим щитом. Если бы ты презирала меня, ты бы не искала меня, не пыталась бы понять, не подошла бы ко мне ни при каких обстоятельствах. Ты была бы в безопасности. Твоя ненависть была бы для тебя лучшей защитой, чем моя... любовь. Он произнёс это слово — «любовь» — так тихо, что она скорее угадала его по движению губ, чем услышала. Оно повисло в воздухе, хрупкое и запретное. — Каждое слово, которое я говорил тебе в тот день, — продолжал он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, — резало меня изнутри острее, чем любое заклинание. Я видел, как гаснет свет в твоих глазах. Видел, как рушится твой мир. И я знал... я знал, что достиг цели. Что ты теперь в безопасности. И это осознание... это было хуже, чем любая пытка, которую только мог придумать Тёмный Лорд. Я выбрал твою жизнь вместо нашего счастья. И я буду нести этот груз до конца своих дней. Каждый твой взгляд на работе, полный холодной вежливости... каждый твой смех, который я слышал, когда ты говорила с Уизли... это была моя расплата. И я заслужил её сполна. Гермиона сидела, не в силах пошевелиться, слушая, как рушится фундамент всей её реальности последних лет. Всё это время она выстраивала свою жизнь на убеждении, что была жертвой его жестокости, его высокомерия, его врождённой порочности. А оказалось, что она была жертвой его отчаянной, искажённой, но всепоглощающей любви. Каждая боль, каждый шрам, каждая бессонная ночь — всё это обрело новый, ужасающий смысл. Он не играл ею. Он принёс их обоих в жертву, пытаясь спасти её от кошмара, в котором был вынужден существовать сам. Он не просил прощения. Он просто сидел и ждал её приговора, сломленный и опустошённый, готовый принять любую её ненависть, любое презрение, потому что считал, что заслужил его. Она медленно, очень медленно подняла руку. Её пальцы дрожали. Она коснулась его щеки, обходя пальцами свежую, ещё розовую кожу на его брови. Его кожа была горячей и влажной — от пота или от сдержанных слёз, она не знала. Он вздрогнул от прикосновения, как от удара током, его глаза широко распахнулись от невысказанного изумления. В них был страх, недоверие и та самая, давно забытая надежда, которую он, казалось, похоронил в себе навсегда. — Ты идиот, — тихо сказала она, и по её лицу текли слёзы, солёные и очищающие. — Большой, высокомерный, глупый, самонадеянный идиот. Он закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони, как утопающий, нашедший наконец твёрдую землю под ногами. Его собственное дыхание сбилось, и он поднял свою руку, дрожащую и окровавленную, чтобы прикрыть её руку на своей щеке, удерживая её там, словно боялся, что она исчезнет. — Знаю, — прошептал он, и его голос окончательно сломался, в нём слышались слёзы, которые он больше не мог сдерживать. — О, Боги, Гермиона, я знаю. Они не целовались. Не бросались в объятия, не произносили пафосных речей. Они просто сидели на полу его пустой, безликой квартиры, в луже его крови и её слёз, наконец-то разрушив самую главную, самую прочную стену — стену лжи, страха и молчания, что так долго разделяла их. За тонкой перегородкой из кирпича и штукатурки тикали часы, отсчитывая конец одной эпохи и начало чего-то нового, хрупкого, пугающего и невероятно ценного, что они, наконец, оба были готовы назвать своим будущим. Прикосновение её руки к его лицу было не страстью, а прощением. А его рука, прикрывающая её, — не обладанием, а благодарностью. И в этот момент этого было больше, чем достаточно.