Мне так не хватало твоего тепла

Очередной бордель — точно такой же в веренице десятков или даже сотен остальных — встречает его привычной суматохой. Отовсюду льется смех полуголых танцовщиц, кокетливо заигрывающих с гостями, слуги разносят угощения, несколько смотрителей с непроницаемыми серыми лицами снуют тут и там в толпе, то редеющей, то снова набирающей вес.  Это место является чуть ли не самым большим и известным центром плотского удовольствия на всём западном берегу реки Чионтар. Во Вратах Балдура разве что глухой не слышал о качестве оказываемых здесь услуг, о комфорте и роскоши комнат, о мягкости постелей и о неземной красоте рабов всех цветов, видов и рас. Иными словами, сущий рай для ненасытного тела, умирающего от скуки. Гейл вежливо, но твёрдо отмахивается от очередной смуглой девушки с поразительно вьющимися во все стороны каштановыми волосами и продолжает своё движение к узкому коридору на другой стороне круглого зала. Ему в нос то и дело врезается запах дорогих заграничных масел, пота и алкоголя. Во взглядах толпы драгоценными камнями на солнце выблёскивают беззаботность и веселье, и всё это даже могло бы быть соблазнительным, желанным, если бы тонкий нюх волшебника не улавливал в воздухе терпкий аромат полыни и винограда. Зелье забвения — для особенно отчаянных посетителей и, конечно же, для рабов.  Гейл прекрасно знает, как здесь устроены дела. Ночью рабов запирают в тесных комнатах без света и воздуха, позволяя стенать, лить слезы и тонуть в чувстве собственной никчемности, а днем поят зельем, чтобы не пришлось претворяться, играя удовольствие, чтобы не возникало даже смутного искушения противиться. Эта система считалась новой, её вводили постепенно и только в определенных местах, причисленных к системе заведений столичного вельможи, чародея Касадора Зарра, расположенных почти во всех землях Забытых Королевств.  — Я могу вам чем-нибудь помочь? — к нему из-за плеча выныривает смотрительница в строгом костюме, не лишенном вкуса. — Напитки, развлечения, приятная глазу компания? — Благодарю, — кивает Гейл, давя в себе праведное раздражение, — но я бывал здесь раньше, так что, полагаю, справлюсь сам. Разве что, не подскажите, зал с рабами эльфийского происхождения находится на прежнем месте? Девушка кивает, и уголки её губ натягиваются в вежливом выражении. — Совершенно верно. Развлекайтесь. В конце коридора горит теплый медовый свет. Комната шестигранная, как ячейка-сота, с мягкими скамьями вдоль стен и тусклой белизной потолка. Здесь людей гораздо меньше, поскольку сюда приходят, чтобы целенаправленно выбрать того, с кем заняться сексом. Пара-тройка краснокожих тифлингов, несколько мужчин человеческой расы, эльфийка в дорогом на вид платье, остальные рабы.  Гейл замирает на пороге, чуть сместившись в строну, внимательно обводит взглядом полуголые фигуры, и тогда его сердце отрывисто вздрагивает. Тот, кто ему нужен, стоит в одном из углов, с вычурным сочетанием вальяжности и сдержанности оперевшись на высокий столик с маслами. Белые волосы струятся вихрями вдоль острых ушей, резко выступающие ключицы подчеркивают нездоровую худобу, глаза направлены в никуда. Волшебник глубоко вздыхает, усмиряя всколыхнувшееся волнение. Главное не испортить всё сейчас, спустя несколько месяцев кропотливых поисков. Он подходит к мужчине, на вид даже юноше, если не знать, что эльфы живут сотнями лет. Пустой, одурманенный взгляд плавно вспархивает на него. Раб смотрит в покорном ожидании. Ничего не спрашивает, ничего не предлагает. Рабам запрещено разговаривать без прямого приказа. Они не продают себя в отличии от танцовщиц, ими просто пользуются, как вещью.  Гейл вздыхает снова. В груди зарождается уже не просто протест, а настоящее глухое негодование. Из одежды на эльфе разве что несколько украшений с искусственными самоцветами и короткая набедренная повязка из бордового сатина, едва ли скрывающая наготу. Он смотрит на человека выжидающе, ища на его лице хоть самый крохотный отклик вожделения, чтобы в тот же миг подчиниться, обвить корпус плывучими руками и зацеловать до сладкого обморока. Во всей его тонкой фигуре, в немом выражении глаз, в холодной полуулыбке, застывшей на бледных губах читается одно единственное желание — служить.  И Гейлу невыносимо видеть его таким. Осторожно, насколько может, он поддевает раба под острый локоть и тянет за собой. Тот послушно следует рядом к небольшому прилавку. Служанка встречает взглядом посетителя, совершенно не обращая внимания на его спутника.  — Вам комнату? — Да, — кивает волшебник и невозмутимо просит заранее выученный номер. Место, которое он выбрал, находится на самом краю одного из так называемых «лепестков» — круглых помещений, расположенных по контуру главного вестибюля. В них размещаются купальни, зоны массажа, танцевальные залы и… комнаты для занятия сексом.  Именно здесь дальше всего от центра, так что магическая защита доходит слабо, прорвать её не составит особого труда. Гейл пропускает раба вперед себя в полутемную комнату, сам задерживается на долю секунды, чтобы задвинуть тяжелый засов, а когда оборачивается, его встречают холодные ладони. Пальцы-льдинки ложатся на шею, круговыми расслабляющими движениями сдавливая мышцы и приглаживая волосы. Мужчина вздрагивает. Этот контакт слишком близкий по сравнению с тем, что между ними было раньше. От этого противно скребет под ложечкой и немеет корень языка. Бледное лицо всего в каких-то сантиметрах от его собственного, кокетливо играет тенями правильных черт и женственно длинных ресниц.  Гейл машинально обхватывает пугающе тонкую талию, и раб податливо выгибается под его руками, не добровольно, но вынужденно, безысходно, не имея права отказать или противиться. Тянется к его губам и оставляет мягкий, горчащий от привкуса зелья поцелуй в краешке рта. В груди больно сжимается сердце. Это не подкупает, не вызывает удовольствия, а лишь едкий страх и отвращение — сколько еще человек до него делали всё, что вздумается с этим беззащитным, несчастным телом? Гейл плавно ведет его к кровати, пока холодные поцелуи всё сыпятся на его щеки, подбородок, шею — вынужденная нежность, абсолютное повиновение, жгучее желание понравиться, угодить — усаживает напротив себя и еще некоторое время просто смотрит. Как неровно раскраснелись обычно бесцветные щеки, как расширились зрачки, как рвется дыхание, с едва слышным хрипом покидая сжатую в спазме гортань. Потом протягивает руку и в бережном, почти сокровенном жесте касается чужого лица обратной стороной ладони. По пальцам пробегает золотистый лучик магии, струится вдоль скуловой кости и ловко ныряет в белокурый висок. Астарион вздрагивает, замирает. Его взгляд, всего секунду назад исходивший сладким нетерпением и покорностью, теперь холодеет, заостряется, как лесной ручеек, стоит ударить первым осенним морозам. В болезненном недоумении он расширяет глаза, брови складываются трогательным домиком на переносице. — Гейл?… — шепчет загнанно.  Ладонь вцепляется в смуглое запястье, отдергивает руку в сторону. Глаза раненной птицей порхают по комнате, осматривают цветастый купол ткани над широкой кроватью, деревянную тумбу, дверь, плотно запертую на засов… С опаской опускаются ниже, на бархатное покрывало, потом достигают собственного тела. Босые стопы, голые колени, бедра, обтянутые неприлично струящимся сатином, звон блестящих подвесок на груди… Астарион тихо охает, наконец, понимая — вспоминая — что происходит. Снова поднимает голову и встречается с сочувственным молчанием чужих глаз. Кончики его губ тянутся вниз в гримасе боли и презрения к самому себе. Он закрывает лицо свободной рукой — будто ему больше некуда бежать, негде спрятаться, кроме собственного постыдно обнаженного тела — и взрывается тихим, боязливым рыданием.  Гейл больше не медлит. Он пододвигается ближе и мягко притягивает Астариона к себе. Устраивает его голову на своем плече, складывает руки в замок за спиной, не оставляя между ними ни одного лишнего сантиметра пространства.  — Всё хорошо, — произносит тихо, на грани слышимости самого дыхания. — Я нашел тебя, теперь это закончится. Щетинистый подбородок в движении, щемяще похожем на звериное, трется о светлую макушку. Мягкие волосы, смазанные маслами и пахучим мылом — не следы роскоши, а еще одно бездушное украшение для гостей — оставляют не его коже легкое ощущение щекотки. Чужое тело теперь совершенно холодное, мелко содрогается, обжигает ключицу жаркими всхлипами сквозь намокшую ткань рубашки. Это куда больше, чем простое разочарование, и больше даже, чем отчаянный горький стыд — это страдание, выворачивающее душу наизнанку, вырывающее сердце с корнем. Это как проснуться после прекрасного сна, в котором было солнце, в котором тебя безоговорочно любили, и обнаружить себя в пыльном одиночестве и темноте подвала. Это как сломать кость в том же месте, где она заживала долгие месяцы. Как блуждать в лабиринте, выход из которого казался так близко, за поворотом, но вернуться к тупику, из которого начал. Астарион плачет долго и надрывно. Волшебник пытается его укачать, зарывается пальцами в прическу, массирует затылок, шепчет бессмысленное, не надеясь, что его услышат, но вкладывая всю нежность, всё спокойствие, на которое способен.  Невозможно предположить, сколько проходит времени. В комнате нет часов, в дверь не стучат. Гейл выкупил целую ночь, так что никто их не побеспокоит. В какой-то момент Астарион вяло, но нервно пытается отстраниться, и волшебние отпускает. Он прекрасно помнит страх прикосновений и их первое объятие, преувеличено аккуратное, плавное, и всё равно сопровождающееся бешеным стуком пульса в груди напротив. Он молча наблюдает, как эльф отползает от него к изголовью, как стирает влагу со щек и обнимает руками согнувшуюся дугой спину, пытаясь вернуть себе контроль — и внутри вопреки чёткому пониманию причин и последствий зарождается тревога. Как в преддверии новой бури, стоило распустить просохшие паруса.  Астарион поднимает голову, бессмысленно вертит ей по сторонам и вдруг крайне неудачно натыкается на зеркало у противоположной стены. Отражение смотрит на него, дразня болезненным соблазном голого тела. Белая кожа почти блестит в полумраке, липкая, душно пахнущая сладостью сандала, испещренная вчерашними синяками засосов и отпечатками особенно грубых пальцев.  Как же он себе противен… Как же он противен в принципе… В воздух снова срывается глухой всхлип. Прилив возвращается с новой силой, бьет иссиня-черными волнами о крутой берег, похищая почву из-под ног. Его начинает мутить, дыхание сбивается. Он обхватывает ладонью горло, в котором, подобно раскаленной лаве в жерле вулкана, клокочет неконтролируемый спазм. — Меня сейчас… вырвет… — сквозь жар и иглы скулит, заикается. Жалобное хныканье перерастает в глухие глотки воздуха, тело содрогается, будто пытаясь вытолкнуть из себя себя же само.  Гейл судорожно соображает, что ему делать. Его магические силы итак на исходе к концу дня, а после снятия чар забвения их едва ли хватит на телепортацию так сразу. Он ведь планировал провести здесь ночь… Но еще он уверен — лишняя минута времени в этой комнате, лишенной кислорода и нормального света, и Астарион просто потеряет сознание в зарождающейся истерике. Потому быстро нащупывает в кармане своей накидки стеклянный пузырек с восстанавливающим снадобьем и залпом опрокидывает себе в рот. По телу разливается приятное будоражащее тепло, как от алкоголя в холодный зимний вечер. Он обхватывает белое запястье — не больше физического контакта, чем требует заклинание — скороговоркой выплевывает слова. Короткий хлопок, и пространство вокруг меняется. Гейл взмахивает рукой, открывая окно настежь, и еще раз, зажигая свечу рядом с кроватью. Матрас под ними более жесткий, воздух заполняется ночной свежестью и теплым запахом эвкалипта, из-за раздвинутых штор ясно светит полная луна. Астарион протяжно стонет, будто до того ему давили каблуком на свежий ушиб и, наконец, эта боль ушла. Будто сами стены борделя вонзались в него стальными копьями, не давая вдохнуть, а потом всё исчезло в один миг, как по волшебству.  В мучительном облегчении он валится Гейлу на колени — в спасательный круг, в белые простыни лазарета — сам обхватывает руками крепкий, мускулистый торс и утыкается лицом в теплую грудь. Волшебник опускает одну свою ладонь ему на затылок, другой бережно сжимает плечо. В полуночном мраке кожа эльфа кажется пепельно-серой, и только редкие отблески пламени на фитиле обжигают её живым, оранжевым светом. Тишина застывает между ними, как гипс, залитый в трещины и скрепляющий две распадающиеся части одного целого. С улицы доносится эхо чих-то голосов и хлопание крыльев. Их дыхание постепенно сливается в единый поток, становясь глубоким и плавным. Так проходят часы, дни, недели, а может, всего лишь жалкие крохи минут.  — Где мы? — наконец, сиплым после рыданий голосом спрашивает Астарион, когда Гейл уже начинает думать, что он уснул. — В одном из гостевых дворов на окраине Врат Балдура, к северу от порта, — он описывает точно, но без лишних подробностей.  — Люди Касадора найдут меня за считанные часы, — не жалуется, не предостерегает, а констатирует факт — в голосе звенит обреченное смирение. — Нет, — Гейл не меняет размеренного тона, будто они говорят о погоде. — Я скрыл комнату долгосрочным заклинанием и оплатил столько времени с тобой, сколько мне позволили. Они спохватятся разве что только утром, — прикосновение становится утешающим. — Мы побудем здесь совсем немного, день или два. А потом я увезу тебя так далеко, как сумею. Я спрячу тебя, так что никто не сможет найти. И он оставляет на чужом виске мягкий поцелуй. Без намеков, без требований. Он не хочет Астариона в физическом плане, никогда не хотел. Честно говоря, такое проявление чувств между мужчинами вообще чуждо Гейлу, однако это именно тот язык, который Астарион понимает. Которого боится, но одновременно жаждет, как чего-то — единственного — знакомого. Как древнее наречие страны, в которой тебя долго пытали и причинили много страданий, но, даже сбежав из неё, ты не можешь отказаться от того, с чем вырос. Как рефлекс, ставший бесполезным, но глубоко засевший в самом косном мозге, в сплетении нервов и напряженном камне мышц. Астарион медленно вдыхает запах чужой ткани, пряный, с отзвуком пыльных страниц и кислотой каких-то ягод. Иногда ему кажется, что пахнет не сама ткань и даже не мыло, в котором её стирают, а именно цвет — фиолетовый, насыщенный, заметный в толпе с полувзгляда. Первое, что он отметил полтора года назад, когда перед ним, умирающим от голода и лихорадки в грязной подворотне, опустился на корточки странный человек в мантии, каких в тех краях не носили.  Какое ему тогда было дело до беглого раба? Как он вообще разглядел его среди уличной пыли и мельтешения чужих сапог, безразлично проходящих мимо? И какое дело было сейчас?… — Ты правда искал меня? — раздается с надломом, будто ему больно говорить, больно думать, больно ожидать услышать ответ. Будто если Гейл скажет сейчас, что просто случайно наткнулся на него, как и в прошлый раз, и просто не смог устоять перед добротой своего сердца, он даже не будет удивлен. Но что-то внутри непоправимо сломается. — Искал, — голос становится ближе, склоняется над ним прохладной тенью дерева в знойный день. — Я не единожды обошел каждый бордель, каждый притон Королевства. Был в неприлично дорогих и в ужасающе дешевых местах, — он содрогается, едва заметно, так что это движение даже можно было бы спутать со вздохом, но Астарион знает его слишком хорошо, чтобы самому ощутить всю ту грязь, весь разврат и нищету, налипшие на подошву его благородных сапог, запятнавшие полы дорогого одеяния. — Я знал, что тебя могли отправить, куда угодно после побега. И еще я боялся, что опоздаю. Гейл прижимает его ближе. Без натиска. Не как человек, которого Астарион сейчас должен обслуживать, подставляя все мыслимые и немыслимые части своего тело под чужое желание. Скорее как тот, кто отыскал, наконец, желанное сокровище и был готов пожертвовать всем, лишь бы его получить. Но на сердце не возникает покоя. Оно ноет, ощетинивается шипами, сдавливая легкие и раздирая гортань. Что-то ощущается неправильным, что-то не дает отпустить, не дает опуститься в омут головокружения и глухого, черного, как смола, сна. Он где-то ошибся. Он не сделал чего-то очень важного… — Сколько ты заплатил? За ночь. Вопрос звучит неожиданно, разрывает тишину, как толчок в спину, когда стоишь на краю пропасти, и Гейл инстинктивно отвечает, стремясь сохранить равновесие и не успев остановить слова: — Двадцать золотых.  Слышится сдавленный вздох. Плечи под его объятием слабо шевелятся, будто оценивая свою способность к действию. — Я… могу сделать это руками, если ты хочешь… если ты не против. Последнее особенно неприятно царапает слух. Если не против? Как будто нет даже варианта, что он откажется вовсе. Как будто если клиент отдал деньги, то, хоть из кожи вон вылези, но отработай каждую копейку. — Мы же говорили об этом, — с ноткой укора в голосе напоминает Гейл. — Мне не нужно от тебя ничего из этого. Мне вообще ничего от тебя не нужно. Он злится. Не на Астариона, конечно, а на саму ситуацию. На то, что ему снова предлагают откупиться сексом. На то, что весь их едва сдвинувшийся с места прогресс снова скатился к чёртовой начальной точке, в которой эльф стоял перед ним на коленях, тянулся к ремню на брюках и повторял «я могу быть полезен», растягивая губы в игриво-отчаянной улыбке и блестя жемчужинками непрошеных слез на белых ресницах. Гейлу трудно даже представить, какими методами можно настолько глубоко вдолбить в чье-то сознание привычку, что всего после сравнительно короткого рецидива в несколько месяцев она возвращается обратно с прежней силой. И ему искренне, по-настоящему жаль, и хочется плакать вместе с Астарионом, и хочется разделить эту тянущую слабость в чужой груди пусть даже ценной собственной жизни. — Прости, — шепчет тот еще более сокрушенно и виновато, чем предлагал услугу. — Ничего. Я понимаю.  И это не ложь. Он действительно поминает. Понимает, что это лишь отзвуки того, во что Астариона снова заставили поверить — что единственное, чем он владеет и может предложить взамен, это его тело. Понимает, каких усилий стоит сопротивляться собственной природе, как тяжело перебороть уверенность в том, что этот раз будет точно таким же, как и все предыдущие.  Астарион, как собака, которую долго были, и недостаточно просто протянуть угощение — нужно много времени, чтобы рука, прежде приносившая только боль, перестала пугать. — Я чувствую себя последним отребьем, — жалуется он еще через четверть часа взаимного молчания. — Мне никогда еще не было так паршиво. Даже, когда меня трахали с двух сторон, даже, когда пускали по кругу. Я будто… был слепым всю свою жизнь, а потом мне показали свет лишь для того, чтобы снова его отобрать. Гейл прикусывает щеку изнутри. Он знает это ощущение — когда становится в сотни раз хуже от простого понимания, что может быть иначе, что кто-то живет по-другому. Когда скучаешь по святому неведению, терзаемый неразрешимой тайной бытия. Говорят, ты не поймешь всю сладость жизни без боли, прежде не ощутив боль, точно так же, как не возненавидишь боль всей своей душой, не познав легкость её отсутствия. — Я должен был тебя защитить, — волшебник обращается к ним обоим, сожалея для него и самоуничижаясь для себя. — Мне нет оправдания, я подвёл…  — Дело не в этом, — перебивает Астарион с резкостью удара. — Господи, Гейл, прошу, не говори ерунды, — в его словах змеёй проскальзывает раздражение.  Но в следующее же мгновение змея оказывается лишь тонкой полосой сизого дыма, растворяющейся в воздухе. Он подтягивает колени к груди, совсем сжимаясь, словно от холода, а бледные бока покрываются липкими мурашками. — Мне плевать, что меня поймали в этот раз, понимаешь? Это было неизбежно. Касадор никогда не отпускает своих рабов. Но ты… ты забрал меня, снова, и теперь я так чертовски боюсь, что всё это повторится. Надежда, попытка, провал, безысходность… Я не переживу еще одного такого возвращения, я сам перегрызу себе вены, если это когда-нибудь случится, — он звучит почти безразлично, в тоне отпечаталась смертельная усталость, но тело невольно содрогается при каждом вымученном слове. — Сейчас, Гейл, убей меня прямо сейчас, или поклянись, что больше не отпустишь. Скажи, и я поверю тебе. Я никому не верю, но тебе — да. Он опять срывается на влажный всхлип. Едкая дрожь зарождается у самого основания позвоночника, её невозможно остановить, невозможно уговорить или перекричать, она всегда будет упрямой, всегда будет громче. Но утешение не в шторме, не в высоких волнах, не в слепящем танце молнии и оглушительных раскатах грома — оно в тихом ветре, приходящем после. Гейл мягко опускает ладонь на его поясницу, проводит вверх вдоль хребта, очерчивает лопатки, задевает кончиками пальцев шею и спускается обратно. Он вырисовывает широкие чувственные круги на полотне чужой спины, снимая напряжение, закрывая обнаженные нервы, исцеляя боль, гнездящуюся в суставах. Чтобы дать Астариону почувствовать — он не один. Он не для жестоких касаний и жадных влажных поцелуев, он нечто гораздо больше, чем просто красивое тело. В его глазах — небеса. И он не виноват ни в чем из того, что с ним делали.  — Я обещаю, — Гейл утыкается подбородком ему в плечо, изливая слова, как целебное зелье на воспалившуюся рану. — Обещаю, что ты больше не достанешься ни Касадору, ни кому-либо другому. Я увезу тебя в такие земли, где даже не слышали это имя. Я буду охранять твой сон, я сделаю так, что ты никогда не вспомнишь, какой была твоя жизнь до сегодняшнего дня. Я обещаю, мой милый, мой бедный драгоценный мальчик, — и он целует, за мочкой уха, там, где проходит пульс, где бьется сама жизнь. Целует с той нежностью, с которой мать ласкает своих детей, с которой весна распускает первые почки на ветвях деревьев. Гейл не признает такие проявления чувств между мужчинами, но перед ним не мужчина — перед ним сосуд, разломанный на десятки осколков, перед ним цветок, почти увядший без воды, перед ним клубок запутанных нитей, в тщетных попытках освободиться ранящий сам себя. Ладони за его спиной сжимаются отчаянными замками на жесткой ткани. Дрожь пробивается мелкими импульсами, как водная рябь во время дождя. Гейл протягивает руку и одним движением накрывает обнаженное тело плотным магическим одеялом. Энергия струится по коже, подобно горячей воде в замерзших на морозе ладонях, разбивая узлы спазмов, проникая сквозь изможденную плоть прямо в сердце . Астарион медленно выдыхает, наконец, совсем поддаваясь объятию. Сливаясь с контуром чужого тела, впитывая его запах, его одновременную мягкость и твердость, его близость, его температуру. — Мне так не хватало твоего тепла, — шепчет он уже на грани сна, тихо, без тревоги проваливаясь в тишину и покой.