Стану для тебя...

Весь путь до дома Лёни Степан отчаянно пытался не думать. Не думать о фотографии, которую прислал парень, и о том, кто же эту самую фотографию сделал. Ревность жгла грудную клетку раскаленным железом и, должно быть, именно она толкнула Степана на этот совершенно безумный шаг. Он старался не думать о том, что все это может оказаться жестокой шуткой, «разводом», как говорят нынче, издёвкой, потому что отчаянно, невыносимо хотелось верить. Верить в то, что мечты тоже могут иногда сбываться. Степан старался не думать о том, как он будет выглядеть, если дверь откроет вовсе не Лёня, а его мать. Честно говоря, огненное возбуждение это не то состояние, когда человек вообще способен думать и хоть что-то контролировать. Знакомый двор встретил негостеприимным мраком — из-за плотного тумана не было видно даже отблесков редких фонарей. Темный подъезд, мерцание тусклой лампочки, каблуки ботинок, цокающие по ступеням — все это въелось в память Степана, пока он, слушая лишь стук собственного серда, шел к нужной квартире. Замер на мгновение перед черной металлической дверью, сделал судорожный вздох — воздух застревал где-то в горле огромным комом. Дверь открылась с первого звонка. На пороге стоял Лёня, в той самой красной рубашке, застегнутой лишь до груди, и тех самых блядских, обтягивающих бедра джинсах. Глаза смотрят дерзко, порочно-вызывающе, с нескрываемым вызовом и самодовольством — он знал, что Степан не устоит. Стёпа не понял, кто первый потянулся за долгожданным, вымоленным у небес поцелуем — в следующее мгновение он осознал что крепко прижимает Лёню к стене и настойчиво, нагло, жадно целует его. — Ты пришел, — выдохнул Лёня, стягивая со Степана кожанную куртку. — Стёп… Во всём, что происходило между ними, не было ни грамма нежности — Леонид, кусая Степана за нижнюю губу, словно вымещал на него всю обиду и злость за то, что тот его столько изводил своим игнором, а Степана трясло от дикого, острого возбуждения. Поцелуй стал глубже, настойчивее, безумнее… Истеричнее. Рванув на Лëне ворот рубашки, Стëпа припал губами к вожделенной ложбинке — как и мечтал. Лëня протяжно застонал, цепляясь за плечи Степана, запрокинул голову назад, приглашая устроить увлекательное путешествие по его обнаженному телу. Стёпа сжал бока парня руками, прошёлся вдоль потрясающего тела — лаская шелковистую кожу, изучая красивый рельеф, сгорая от восторга, умирая от новых ощущений. Ладони горели, дыхание сбилось, сердце долбилось неистово, мощно, больно выламывая грудину. Пряжка джинсов, звякнув, расстегнулась. Раздалось жужжание молнии — и вот уже джинсы Лени еле держатся на соблазнительных бёдрах. Руки Степана проворно и нахально пробрались под резинку боксёров, пальцы сжали упругие ягодицы парня, больно сдавили — останутся следы. Лëня шикнул, трепеща и наслаждаясь чуть грубоватой лаской Степана, млея от прикосновения губ к разгоряченной коже, от горячего, чуть хрипловатого дыхания, от рук, что изучали его тело и совершенно сводили с ума. — Лёнька… — выдохнул Степан, целуя парня куда попало. — Мой… Только мой… — Да-а-а… — выдавил Лëня, пробираясь руками под футболку Стенапа и наконец-то чувствуя жар сильного мужского тела. Степан чуть прикусил мочку уха и по телу Лени прошла волна испепеляющего жара. — Твой. Боже… Стёпа. До кровати добирались долго, то и дело вновь сливаясь в жадном поцелуе — губы Лëни оказались совершенно невероятными на вкус. И не было больше сомнений, колебаний, глупой неуверенности, что терзала и мучила, были только эти губы, сладкие, манящие, чуть припухшие от поцелуев, с которых срывались пошлые стоны. Были голубые глаза напротив — затуманенные, умоляющие, лихорадочно блестевшие. Осталось лишь желание — сильное, сокрушительно, безудержное, что разрасталось сильнее с каждым толчком, с каждым всхлипом, с каждым стоном-мольбой, выгибающееся под ним тело, страдальческое лицо, раскрасневшиеся щеки, прикушенная губа… С силой вбиваясь в тело Лёни, Степа не сводил с него пылающие жадным восторгом глаза, упиваясь наслаждением парня, больше чем своим собственным. — Еще, — болезненно-мучительно выстанывал парень, выкручивая пальцами сбитые простыни и мотая головой из стороны в сторону, точно в лихорадке. — Стёпа, да. Пожалуйста… — Лёнька, — прорычал Стёпа, чувствуя, что еще чуть-чуть, да, сейчас, еще мгновение. — Лё-о-онь, — вырвалось надрывно из груди, когда он наконец-то кончил, заливая живот парня вязким семенем и обессиленно падая рядом с ним на кровати. Блаженство текло по венам, счастье разлилось внутри, безмятежность окутала разум. Рядом, все еще тяжело и рвано дыша, лежал Лёня. Его тело блестело от пота, грудь высоко поднималась и резко опадала, ресницы, слипшиеся в тонкие иглы, чуть подрагивали — до чего красивый, подумал Степан, обнимая его поперек тела. — Откуда у тебя мой номер? — спросил Степан, прижимаясь щекой к плечу Лёни. Он ощущал полнейшее умиротворение, вдыхая запах его кожи: пахло потом, мужским, терпким, вперемешку с легким парфюмом — чуть сладковатым, но в меру. Стёпа поймал себя на мысли, что он давно вот так ни с кем не валялся в постели, ленясь и болтая обо всем на свете. — Не поверишь — в наше время найти чей-то номер телефона проще, чем яишницу приготовить, — усмехнулся парень — к нему вновь вернулся дерзкий, самоуверенный тон. — Я понял — у тебя целая шпионская сеть, — улыбнулся Степа, поглаживая рельефную грудь парня, вызывая у того по всему телу топот тысяч мурашек — Лёня явно кайфовал. — Все намного проще — попросил у Димыча, — ответил Лёня, вновь ощущая жаркие волны нарастающего желания. — Вот же мелкий засранец — говорил же ему, чтобы не общался с незнакомыми людьми. — П-ф-ф… — Леня шутливо закатил глаза к потолку. — Вообще-то, я твой номер вымянял на парочку футбольных приемов. — А кто тебя сфотографировал? — наконец Степан задал мучавший его вопрос, даже не пытаясь скрыть сквозившую в голосе ревность. — Ревнуешь? — довольно осклабился Лёня. — Может быть… Все зависит от того, что у тебя было с этим… фотографом. — Большое и чистое… ничего, — сделав страшные глаза, прошептал Лёня. — В телефонах есть такая функция — отсроченное фото. Ставишь на таймер, принимаешь нужную позу, шлешь фото человеку, которого страшно хотел увидеть… И не только увидеть… — Кстати, у тебя правда день рождения? — А теперь это имеет какое-то значение? — удивился Лёня. — Тебе не кажется, что об этом стоило спросить ДО… — Ну, вообще ты прав — совесть вроде молчит. Просто если у тебя день рождения, я бы хотел это знать — ну знаешь, так вроде положено. Знать дату рождения, интересы друг друга, любимый цвет и вкус мороженого… — Да понял, понял, — проворчал Лёня, поворачиваясь лицом к Степану. — Да, у меня сегодня день рождения. Я договорился с мамой, что буду отмечать дома, с друзьями, поэтому она наготовила целую кучу еды и ушла к подруге. Но я не хотел отмечать с друзьями, Стёп… Я хотел быть в этот день с тобой. — Только в этот день? — спросил Степан, чувствуя, как в груди что-то надрывно ёкает, щемит, а в горле пересыхает от проникновенных, пробирающих до самого нутра слов Леонида. — Я бы хотел, чтобы ты был у меня не только первым, — прошептал Лёня, смущенно отводя взгляд. — Я хочу, чтобы ты был последним… И это признание разорвало в клочья душу Степана, вышибло дух, спалило сердце дотла — навсегда, понял он. Это навсегда.