Стану для тебя...

— Лёнь, — мать Леонида вошла в комнату как раз в тот момент, когда он наконец-то справился с ненавистным галстуком. — Ты уже готов? — Да, мам, сейчас. Только пиджак возьму. — Жду тебя на улице, — тепло улыбнулась женщина, любуясь своим взрослым сыном. Проводив мать взглядом, Лёня выглянул в окно: сквозь плотную листву деревьев виднелось хмурое, серое небо — по прогнозу после обеда должен пойти дождь. Последний звонок в этом году выдался пасмурным и унылым — прямо как настроение Леонида. Хотя, если быть совсем честным с самим собой, настроение у него было поганым с того самого дня… Когда Степану все это надоело и он поставил в их недоотношениях жирную точку, больше похожую на кляксу. От мыслей о Степане все еще делалось невыносимо, мучительно больно, поэтому Лёня стискивал зубы, считал до ста и выравнивал, наконец, дыхание. Все ведь кончено, к чему теперь все эти бесполезные терзания? Ничего не исправить, да и не нужно этого делать. Не нужно было начинать это все. Стёпа был прав с самого начала — ни к чему хорошему эти отношения не привели. Жизнь в постоянном страхе лишь измучала их обоих, вымотала, изрезала нервы тупым кинжалом, а на посошок вырвала сердце из груди. Слишком много было «Нельзя», слишком много «Не сейчас, не сегодня». Безумно мало времени побыть вместе, а горечи после того, как приходилось размыкать объятия было так много, что не понятно, как выдерживало сердце. Они никогда не были вместе, но отпустить друг друга не получалось. — Ты же обещал, что сегодня придешь, — злобно шипел Лёня в трубку, чтобы не услышала мать. — Мы не виделись с прошлой недели. — Лёнь, у Димки температура, — устало отвечал Степан, и Лёня слышал, что он раздражен. — Опять Димка! — рявкнул он, чувствуя, как обида затмевает разум. Ощущая, как внутри все скручивается в тугой ком от безысходности. — На Новый год ты был с ним, хотя обещал, что мы поедем в коттедж! Ты обещал, что хотя бы на праздниках мы побудем вдвоем! Степан долго не отвечал. Лёня уже подумал, что тот отключился, но угрюмое сопение свидетельствовало о том, что Степан все еще на связи. — Прости, Лёня. Прости меня. Это было последнее, что сказал Степан Леониду. Тот сразу понял, что это конец. Вот такой мразью оказалась жизнь. Жестокой, безжалостной, беспощадной мразью. Последний придирчиво-оценивающий взгляд на свое отражение — из зеркала на Лёню смотрел красивый молодой парень, только вот в глазах не видно радостного предвкушения встречи с новой жизнью. Только безграничная, щемящая тоска и глубокая печаль затаились в глубине этих красивых глаз, а душу сковало отчаяние и безысходность. Что-то сломалось в нем, заржавело и прогнило. То, что нельзя починить — нет от этого запчастей. — Интересно, он придет посмотреть на то, как я наконец-то становлюсь взрослым? — тоскливо спросил Лёня у своего отражения. — Он ведь именно этого всегда хотел — чтобы я повзрослел. Взяв пиджак, телефон и ключи, Леонид вышел из дома. Сегодня он получит аттестат, а в августе уедет в Питерский институт. Впереди его ждала другая, взрослая жизнь, с множеством возможностей. Нужно просто упрямо двигаться вперед. И как бы сильно не хотелось оглянуться, нельзя этого делать, иначе прошлое наденет на тебя оковы и никуда не отпустит. Им обоим просто нужно жить дальше, идти вперед, протаптывая свою дорогу. И желательно, чтобы эти дороги никогда не пересекались. А еще лучше, чтобы они вели в противоположные стороны — так надежнее. Так во всяком случае существовала крошечная надежда забыть.