Прочь с дороги

***

Предисловие от публициста

      Простите.       На самом деле, это не мой рассказ. Это правда. Думаю, так будет честно.       Когда я уже собиралась его публиковать, что-то меня остановило, и этим чем-то был стыд и чувство справедливости.       Мне самой не хотелось бы, чтобы какую-то мою работу, даже если это не художественный текст, а просто фрагменты дневника, ежедневника или какие-то записки, публиковал другой человек, поэтому перед началом этого рассказа хочу сказать вот что.       Все, что будет изложено ниже — моя личная реконструкция из материалов, написанных на задних страницах больничной карточки психиатрической лечебницы имени святой Антуанетты, сканы которых мой коллега несколько лет назад прислал мне из другой страны, а также разрозненных страниц личного ежедневника пациента. Эти материалы показались мне довольно занимательными в литературном и научном смысле.       Диагноз пациента так и не был установлен точно, и, собственно, поэтому мне направили его рукописные материалы, так как осмотреть его и побеседовать лично возможности нет. Однако, исходя даже из этих данных, мы с коллегами единогласно сошлись во мнении, что в данном клиническом случае пациента Ц. Кея имеют место быть следующие диагнозы:       — Шизофрения. Учитывая параноидальные идеи (убеждения о следящих за ним существах, нелепая интерпретация реальности с инопланетянами), бред и галлюцинации, шизофрения (особенно в параноидной форме) будет первым диагнозом, который приходит на ум. Этот диагноз связан с искажением восприятия, нарушением логики и мышления.       — Параноидное расстройство личности. Параноидные убеждения и постоянное чувство преследования, которое пациента приводит к убеждению, что все люди или даже что весь мир вокруг ненастоящий, также могут указывать на это расстройство.       — Дереализация-деперсонализация. Симптомы пациента, такие, как разрыв между внутренним миром и внешней реальностью, также могут указывать на расстройство, которое связано с нарушением восприятия собственной личности и окружающего мира.       — ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). С учетом того, что пациент пережил (даже если мысленно) такие ситуации, как смерть друга, падение с высоты, побег от властей, с огромной вероятностью возможен данный диагноз.       С меньшей вероятностью возможны паралитическая депрессия и диссоциативное расстройство.       Также стоит принимать во внимание физические травмы и недомогания (обширная рваная рана бедра, падение с высоты, потеря крови, переохлаждение, дорожно-транспортное происшествие). В некоторых случаях физическая травма может стать не причиной, но катализатором, который ускоряет развитие уже существующих у человека склонностей к тревоге, депрессии или даже психозу.       Таким образом, все то, что изложено ниже — это реконструкция записей психически глубоко больного человека либо с очень бурной фантазией, либо не менее бурными галлюцинациями, который, однако, несмотря на все заболевания, сохранил способность очень трезво и логично мыслить в некоторых ситуациях и темах, связанных с его сферой деятельности (пациент был студентом медицинского университета и планировал профилироваться как нейрохирург).       В сочетании с необратимым нарушением когнитивных функций мозга этот случай выглядит любопытным и занимательным, в какой-то степени даже уникальным.       Я публикую эти материалы, делая упор на то, что настоящий автор записей уже более десяти лет считается пропавшим без вести. Также не удалось связаться с его друзьями или родственниками, а по указанному официальному месту проживания живут абсолютно другие люди. Возможно, у кого-то данные материалы вызовут научный или литературный интерес.       Так что, в случае, если вы знакомы с пациентом (к сожалению, из документов фамилию не удалось восстановить) Ц. Кеем, или сталкивались с подобными группами симптомов у своих пациентов, можете связаться со мной, написав письмо на адрес психиатрической клинической больницы №1 им. Н.А. Алексеева в г. Москве на имя доктора Сай Х. Хейм или в электронной автоматической форме «оставить отзыв» ниже данной публикации.

***

      Для кого непонятно, то вот пояснение: в целом обучение на специалитете — это, типа, общее образование, и большинство может стать просто терапевтами или педиатрами. Хотя есть тут один профессор, доктор-патолог Хавличек, то ли поляк, то ли чех, который вот что заявил всему курсу еще на первом занятии:       — Вы получите зачёт, — сказал он, помолчал секунду и продолжил: — если у меня хорошее настроение будет. Если будет плохое… ну, не получите.       Дед он был старый и опытный, внештатный лектор. Говорил на семи языках. Ему было уже глубоко за семьдесят, может, даже ближе к восьмидесяти, и часто минут пятнадцать из пары он болтал о своей практике, а также дал очень жирный намек, что студент, который его удивит, сможет писать курсовые и даже дипломную под его руководством. Может, профессор даже возьмет его на закрытые конференции или научные симпозиумы. Если у него будет хорошее настроение, конечно.       Если кому непонятно, то это значит: «проходной билет». Тебе не надо будет тратить годы жизни на размазанный бакалавриат и ленивую ординатуру, когда можно будет учиться у лучших. Брать концентрат. Выжимку. Экстракт.       Кей уже был в курсе, что Мацукава, третьекурсник с другого факультета, то ли с фармы, то ли с челюстно-лицевой, или вообще со стоматологии, который сдал вступительные на сто двадцать баллов из ста возможных, уже подкатывал к профессору Хавличеку. Он что-то там невероятное высрал, что-то вроде… ээ… мягких игл?       Профессору эта идея очень понравилась, даже в глубокой-глубокой теории, они бурно обсуждали детали, и этот вонючий Мацукава уже несколько раз оставался после пар «перетереть пару моментов».       Старый дневник в коричневой коже был уже полным, даже форзацы исписаны. Поэтому Кею на длинной перемене, жертвуя обедом, пришлось выскочить до канцелярского и купить новый ежедневник.       — Вам какой? — с энтузиазмом начала говорить девушка-продавец. — Есть вот, со звездами, с водопадом. Есть под крокодиловую кожу… Есть с Ариэль, Покахонтас и Спящей красавицей… С видом из окна психиатрической лечебницы…       Кей закатил глаза и наугад вытянул из стопки самый простой, самый дешевый и самый черный.       Всё равно этот дневник будет заполнен небрежными каракулями вроде «докупить кофе», «автобус до морга в 14-20», «позвонить сантехнику для ремонта стиралки», а также десятками идей для публикации, чтобы заинтересовать старого профессора Хавличека.       Словом, этот дневник будет просто свалкой текущих задач, мусоркой мыслей, и Кей выбросит его так же, как выбросит старый коричневый с обложкой под кожу: в одну из старых коробок в гараже рядом с ненужными вещами.       Раскрыв новый дневник, Кей по-быстрому накидал туда старых идей.       Перфорированный гипс. Суть в том, что после слепка нужно будет отлить нужные части повязки из нескольких частей, если это требуется, и при застывании оставить микроскопические дырочки. Для обычных переломов рук, может, излишне будет, но для тяжелых случаев, когда фиксация должна быть наложена на долгие недели и месяцы, должен быть полный балдёж, ведь тогда тело не будет излишне потеть, отекать и чесаться, а благодаря разъединенным частям при необходимости повязку можно будет снять и одеть снова.       Гелевая повязка для ран с функцией доставки лекарства прямо в область. Короче, это как пластырь, но с подушечкой из микроигл из рассасывающегося органического материала (хитозан, или коллаген какой): они безболезненно устанавливаются на пораженную область, и с помощью специального плоского шприца можно будет, по сути, вдавливать препараты в кожу, не травмируя ее.       Еще Кей придумал пластыри для ожогов с индикатором температуры, чтобы их, типа, наклеивать на разные поврежденные части тела и следить за температурой каждой из них. Ну, звучит довольно просто: вместо обычного нетканого материала использовать термохромные пигменты с цветовой шкалой температуры… Но это пока очень недоработано выглядит.       В старом дневнике были еще идеи и с нанороботами, и с умной ватой, но, в конце концов, перечитав эти наброски несколько сотен раз, Кей решил, что, судя по этим дурацким идеям, вата умнее него, и отверг эти нелепые наработки. Сегодня он покажет свои идеи доктору Хавличеку. Ну держись, Мацукава, засранец.       К восьми вечера Кей съел шоколадку с орехами и выпил еще три стакана кофе (но все равно вырубился на основах медицинской этики). Последней парой как раз была патология профессора Хавличека, и хотя голова не соображала уже конкретно, Кей старательно все конспектировал. Учеба в вузе была кратно интереснее школьной ерунды. Тем более, лекции старого профессора.       К концу занятия, профессор, как это часто бывает, немного расфилософствовался, и Кей открыл дневник, чтобы перечитать свои наработки.       — Термохромные пластыри? — шепнул кто-то из-за плеча. Обернувшись, Кей увидел Энношиту. Этот ни на что не претендовал и просто хотел лечить детишек в районной поликлинике.       — Это интересно, — продолжил Энношита. — Но ты знаешь что?       — Ну? — сказал Кей.       — У Мацукавы полный улёт, — на этом моменте Кей закатил глаза, — мягкие иглы. Ты слышал?       — Похуй, — также тихо шепнул ему Кей и отвернулся.       И после звонка, собрав шмотки в сумку, подошел к доктору Хавличеку.       — Здравствуйте.       Доктор Хавличек что-то писал в тетради, и, не отрываясь от записей, протянул руку:       — Давайте сюда.       Кей протянул ему ежедневник.       — Так-так-так, — процыкал профессор, мгновенно переключившись со своих дел в записи Кея. — Ага… Перфорированный… Пластыри… Ага. Ну, все понятно.       У Кея кольнуло сердце в радостном предвкушении.       — Отказ, — сухо сказал профессор, и Кей почувствовал, как его кишки сжались в тугой и твердый комок. Профессор Хавличек поднял глаза и продолжил: — проверяйте информацию, прежде чем предлагать. Давно уже существуют пластиковые сборные фиксаторы, это раз. Гелевым повязкам уже столько же лет, сколько мне. Это два. А индикатор температуры… вот как сделаете, чтобы хотя бы четверть градуса различалась оттенком, придёте.       Доктор Хавличек протянул Кею ежедневник. Он молча взял его и остался стоять, безотрывно глядя на седые брови профессора.       — Вы свободны, — сказал Хавличек, потирая переносицу, — в следующий раз жду от вас что-то интересное. Пока вы меня не удивили.       Кей шумно выдохнул и пошел на выход.       Тут дело не в настроении, это точно. Просто идеи — дерьмо. Ну конечно, куда ему до мягких игл.       Уже на выходе из здания университета кто-то тронул его за плечо. Кей обернулся и у него заскрипели зубы.       — Здарова, — сказал Мистер Мягкие Иглы Мацукава.       — Здравствуйте, — мрачно сказал Кей, стараясь не глядеть ему в глаза.       — Есть дело.       — Да?       — Можешь, короче… не выходить из дома следующие пару дней? И не открывать никому дверь?       У Кея сама по себе поднялась бровь. Он протянул руку, и Мацукава, все еще вопросительно глядя, неуверенно пожал ее.       — Не могу, — сказал Кей. — всего доброго, — и добавил в своей голове: Мистер Мягкие Иглы.       И пешком пошел до железнодорожной станции, на электричку домой.       «Вот срань. Я тут верчусь, изворачиваюсь, что-то придумываю. А один мне просто говорит отказ, а второй просто бредит»       Кей был настолько зол, что в вагоне, увидев постер со словом «мягкие», в ярости сорвал его со стекла, и только потом понял, что на плакате нарисован веселый розовый слон, и речь вообще о мягких игрушках.       Да все равно.       Пошло оно.       Кей вышел из электрички без четверти девять и домой зашел только в начале десятого.       По-хорошему, надо еще подготовиться к фарме, анатомии и основам хирургии… и откуда еще взять время, чтобы накинуть новых идей для профессора Хавличека? Он за сегодня даже не поел нормально ни разу, а после пяти часов сна прошлой ночью пришлось экстренно вставать под холодный душ сразу после пробуждения. Хотя это ни разу не помогло. И кофе не помогал.       Кей знал, что ему поможет. Сон. Просто обычный, человеческий тридцатичасовой классный ультрабалдежный сон в кроватке.       Но надо сделать домашку по анатомии и основам хирургии… и что там еще?.. Ах да, фармакологии… а завтра в шесть ноль пять утра уже стоять на станции с билетом на электричку.       Кей только сел за учебники, как в комнату вошла мама. Она поставила перед ним тарелку с мясной запеканкой, присела на край кровати и сказала:       — Дорогой, твой брат простудился.       — Акитеру? — сказал Кей, откладывая карандаш.       — Не мог бы ты на пару дней остаться с ним, поухаживать?       Кей коротко и громко выдохнул.       — Мам, у меня учёба, — сказал он, — я не могу пропускать занятия.       — А если Акитеру умрёт? — сказала мама, картинно смахивая несуществующую слезу с щеки.       — Никто еще не умирал от простуды, — раздраженно сказал Кей. — Да и у тебя отпуск, ты же сама можешь с ним побыть?       Мама долгим взглядом посмотрела на Кея, что-то в лице ее дрогнуло и она сказала:       — Ну вот значит как.       — Мам, — устало начал Кей. — У меня шестидневка…       — Значит, я теперь плохая! Я поняла! Мать плохая!       Она поднялась с кровати и быстрыми шагами вышла из комнаты, хлопнув дверью.       Блядь.       Кей снова взял в руку карандаш и попытался вернуться к записям, но забыл, что писал. Перечитал страницу. Или он график рисовал? Или таблицу? Он перелистнул несколько страниц назад, потом вперед, и, не найдя, устало лег на стол, уперевшись лбом об учебник по микробиологии.       Оправа очков сразу же больно впилась в переносицу, но сил подняться и снять их уже не было. Заурчал живот. Наверное, Кей опять похудел. На диете из кофе много не наберешь.       Вот Куро, Бокуто, да даже Ямагучи, не такие. Кей видел их фотографии с недавних турниров. Все загорелые, плотные, подтянутые. Живут себе и радуются жизни, мячик кидают, а Кей как дурак все пытается выдумать что-то поумнее мЯгКих ИгЛ… будь они прокляты, твари поганые… вонючие, сосучие…       Где-то за окном гавкнула собака, и Кей вздрогнул и проснулся.       Время почти одиннадцать, а он ничего не сделал! Он схватил карандаш и принялся за работу.       Короче, закончил он почти к двум, и перелез на кровать, бахнувшись прямо на покрывало и завернувшись калачиком.       А будильник прозвенел почему-то буквально через минуту. Ну это точно бред. Зачем он ставил будильник на начало третьего ночи? Кей злобно ухмыльнулся и, продрав глаза, посмотрел на экран телефона. Сука, пять утра.       Из приоткрытого окна сифонило холодом ранней весны. Снег еще не успел сойти, днем он таял, а ночью опять ударял минус, и к утру на улице стоял гололёд, да недовольные водители курили с открытой дверью, разогревая двигатели своих машин, или шариково трясли баллончиками с антизапотевательным аэрозолем.       Кей еще дважды откладывал будильник на пять минут, но потом все-таки встал, позевал, натянул теплые носки и закрыл окно, сложил в сумку учебники, снял с сушилки штаны и свитер, все еще пахнущие стиральным порошком, и спустился вниз на кухню.       Двадцать минут шестого. Все домашние еще спят. Он, наверное, даже поесть успеет. Он подошел к столу и нажал на кнопку электрического чайника, и всеми мыслями уже находился в холодильнике, выбирая между картофельной запеканкой и бутербродом с говядиной, и вспоминал, куда мама положила бананы, как в окно что-то постучало. Тук-тук.       Наверное, это птица. Есть тут одна тупая ворона, которую Акитеру подкармливает орешками и яблоками, а она ему приносит за это блестящие осколки стеклышек, фантики от конфет и кусочки проволоки. Иногда эта тварь наглеет и начинает громко каркать и долбить клювом по стеклу.       Так, если бананов нет в холодильнике, значит, мама убрала их в буфет к джему, печенью и яблокам.       Кей развернулся на сто восемьдесят градусов и уже открыл нужную дверцу, как в окно постучали снова.       Тук-тук-тук. Тук-тук.       На улице никто не каркал.       Тук-тук.       А, может, это Ириска, вернулась с прогулки. Глупое создание. Ей уже лет десять, но она все еще иногда срёт на ковер.       Кей подошел к двери, открыл защелку, посторонился и сказал, глядя на пол, где должна была пройти кошка:       — Кс-кс-кс.       Ириска не вошла.       — Давай заходи, хуйня, мне некогда, кс-кс. Ириска! Кс-кс-кс! Ну?       Никто не вошёл. Кей вышел из-за двери и посмотрел на ступеньки. Там стояли чьи-то ботинки. Черные берцы, замазанные грязью все в каком-то беловатом налете от талого снега, с отклеивающейся подошвой. Шнурки неряшливо запиханы под язычок.       Хуже всего, что в этих ботинках кто-то был. Этот кто-то был не только в старых грязных берцах, но выше еще и в грязных, Кей бы даже сказал, обветшалых черных штанах, разорванных на одной штанине на бедре, а на другой — на колене и голени. Выше штанов была полурасстегнутая некогда бежевая куртка, грязная, как апокалипсис, а внутри было самое страшное.       Черный пиджак с круглыми пуговицами и высоким воротником. Такой же пиджак, который есть у Кея. Лежит сейчас где-то в гараже, в коробках со старой одеждой, учебниками и ненужными школьными принадлежностями…       У Кея на полувздохе перестали работать легкие. Он перевел глаза выше грязных берцев, выше порванных штанов, выше мокрой куртки поверх страшного черного пиджака с пуговицами и столкнулся глазами с человеком, на похороны которого Кей ездил вместе со всем спортивным клубом прошлой осенью.       С Хинатой Шоё.       — Я брежу, — сказал себе под нос Кей.       И он закрыл дверь и щелкнул замком. Надо больше отдыхать. И обязательно выспаться в воскресенье. И поесть — прямо сейчас, у него есть еще целых пятнадцать минут.       Тук-тук-тук.       Он остановился, вдохнул, выдохнул и снова взялся за ручку двери.       Все нормально. Ему привиделось. Сейчас просто зайдет эта дура Ириска.       И когда он открыл, на пороге все еще стоял Хината.       Кей громко выдохнул и потрогал ладонью свой лоб. Потом щёку. Теплые, но, вроде, не горячие. Господи, ёб твоб мать.       — Привет, — сказал Хината.       Голос у него был странный, какой-то сухой и колючий. Зимний.       У Кея зачесалось в носу, а внутренности скрутило холодом. От потряс головой. Нет, это полная чушь.       — Слушай, шиза, ты очень невовремя. Я хотел поесть и выдвигаться в универ. Я честно на следующей неделе запишусь к психиатру и буду пить все таблетки, но ты, пожалуйста, могла бы уйти? Ну, правда, ты сейчас вообще ни к месту, — сказал Кей, не мигая глядя на некогда блестящие пуговицы школьного пиджака. — У меня забот полон рот.       — Я не шиза, — своим колючим голосом сказал Хината. — Я даже не привидение и не призрак. И я не пришел мстить, если что.       — Что? — сказал Кей, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.       — Ямагучи спрашивал, не мстительный дух ли я. А Танака сказал, что я призрак, и начал читать молитву, — сказал Хината. — А мама… она закричала и убежала.       — Так, — сказал Кей, снова овладевая собой и продолжил, медленно и членораздельно выговаривая каждое слово: — Я… я сейчас… сейчас я поднимусь к себе в комнату, позвоню в деканат и скажу, что заболел. Ладно? Я во-возьму больничный лист на пару дней. Хорошо? Я позвоню в психдиспансер прямо сегодня. А ты сейчас развернешься и потопаешь отсюда своими маленькими ножками. Договорились?       — Нет, пожалуйста, — взмолился Хината, подался вперед и вцепился в косяк двери. — Ты не шизофреник. Это правда, что я тут.       На мизинце и безымянном пальце руки, которой Хината схватился за косяк, не было ногтей. Указательный неестественно торчал наверх — был явно сломан. На внешней стороне ладони багровело вспоротое раненое мясо. А сама рука… то, что он нее осталось… она была серо-фиолетовая, даже черная, местами вздувшаяся. Сквозь сгнившую кожу выступали серые сухожилия. Под мутными, почти черными ногтями на пальцах, где они еще оставались, застыла кровь и грязь, а между пальцами и за рукавом куртки виднелись застрявшие желтые и коричневые листья.       Листья прошлой осени.       В нос пахнуло сыростью, тухлым мясом и кислятиной.       Кей отошел на пару шагов назад. Потом еще на пару, и осел прямо на пол, не в силах ничего выдавить из себя, и смотрел во все глаза. На темную серую кожу, потемневшие от грязи рыжие волосы, на кровоподтеки на левой щеке и подбородке, на порванную нижнюю губу со свисающей кожей и высохшей слизистой снаружи. Где-то глубоко в горле у Кея застыл колючий сухой ком ужаса. Где-то сзади Хинаты, во дворе, от особенно сильного порыва ветра, звякнул велосипедный звонок. И это немного привело Кея в себя. Он открыл рот, но кроме бессвязного «па… п-па… не…» у него ничего не вышло. Дыхание снова выбило из грудины. Он помахал руками себе в лицо, как веером, и, наконец, решился.       — Ты умер, — сказал он.       Хината стоял в дверях, крепко держась руками за нижние концы своей куртки, как за спасательный круг.       Не растворился в воздухе, не начал летать по комнате, заливаясь смехом, как хорошее, порядочное привидение. Не начал безумно танцевать, как нормальный человеческий обычный демон. Не заглючил и не исчез, как доброкачественная среднестатистическая галлюцинация.       — Помоги мне, — сказал Хината, и его слипшиеся от грязи брови поползли вверх, а сложенные ладонями друг к другу руки коснулись обезображенного лица. — Ну пожалуйста.       Кей похолодел, его кинуло в жар, а потом снова в мороз.       — Пожалуйста.       Они с минуту молчали и смотрели друг на друга, и Кей смог пролепетать:       — Как?.. Да что я сделать-то могу?       Сверху скрипнула дверь и раздался озабоченный мамин голос:       — Зайчик, ты с кем там говоришь?       — Ни… Ни с кем. Мне, мне позвонили, — заорал Кей, вбил ноги в первые попавшиеся тапки Акитеру, вытолкал Хинату на улицу и выбежал за ним сам.       — Тихо, — сказал он и скомандовал: — бери велик.       Хината послушно спустился с крыльца, поднял свой ржавый велосипед со слетевшей цепью и поспешил за Кеем. Они обошли дом, пройдясь прямиком по мокрой земле с остатками снега, которая летом становится клумбой, и остановились у железной двери с двумя створками.       Кей сунул руку в щель между дверью и стеной, нащупал ключ и вставил его в скважину, и потянул Хинату за куртку внутрь гаража.       Они обошли мамину старенькую Тойоту Чайзер с гнилыми порогами и вечно клинящий задней дверью, и завернули за небольшой угол, где стоял старый диван и кресло, а сзади, у стены, на стеллаже громоздились коробки со старой одеждой, ненужными игрушками, пыльными книгами и пожелтевшей посудой.       Хината поставил велосипед у стены и упер его в угол. Кривая подножка безжизненно болталась.       — Слушай сюда, — сказал Кей, тыча пальцем в грудь Хинаты. — сиди тут. Ничего не трогай. Если ты и правда существуешь, то я приду после универа и загляну сюда, и пойдуууу к врачу. Окей?       — Окей, — покорно сказал Хината.       — Я тебя закрою, — предупредил Кей, все еще ожидая возмущений, несогласия и какой-то еще негативной реакции.       — Понял.       — Иии, — сказал Кей, чувствуя. Как у него потеют ладони, — я вечером зайду сюда и посмотрю. И если тебя не будет… Я, я точно, честное слово, пойду к психиатру.       Он погрозил Хинате пальцем. Тот согласно покивал и сел на диван, сложив руки на коленях.       Кей вышел из гаража, и, заперев его, поспешил домой.       Господи, уже без десяти шесть! Через пятнадцать минут отходит его электричка. Схватив сумку с учебниками и наскоро зашнуровав ботинки, он бегом рванул на станцию.       Уже сидя на паре и выкладывая перед собой учебник по фармакологии, Кей понял, что первой парой не фармакология. А второй и третьей — не анатомия. А после перерыва — не основы хирургии.       Он открыл расписание занятий на телефоне и громко выдохнул. Сегодня же не четверг, а среда. О черт подери.       А по средам у них гистология, генетика и латинский, а после большой перемены окно и семинары и лабы по биохимии до конца дня. Кей застонал и устало упал лицом в руки.       Несмотря на такой провал, преподаватели остались благосклонны и согласились принять домашку на электронную почту. Генетик сказал, что Кею стоит взять больничный на пару дней, а то он бледный какой-то; а учеба, ну, учеба подождет.       Кей поблагодарил и воспользовался учебниками из библиотеки. На большом перерыве вышел в ближайший дайнер, открыл ежедневник и снова погрузился в мысли о перфорированных гипсах, гелевых повязках и МяГкИх иГлаХ, запивая злость и усталость двойной порцией кофеина.       Нет, всё не то. Надо расслабиться и подумать.       Ммм… Уринотерапия?       Ну нет.       Он почесал карандашом лоб и положил подбородок на ладонь, постукивая по щеке пальцами.       А что, если как-то усовершенствовать жидкий пластырь? Нет, слабовато… повязка от мигрени… чушь. Кислые таблетки от рвоты? Вроде, было уже такое…       Нет, надо что-то интересное. Прямо нестандартное. Чтобы профессор Хавличек просто умер бы на месте. Трансплантация! Эээ… Кала?       — Ну и чушь, боже мой, — зло сказал Кей, взял свой стакан с недопитым кофе и зашагал обратно в здание университета, раздраженно пиная мокрые комки снега по дороге.       Во время окна до лаб удалось даже вскемарнуть в одной из пустых аудиторий, но сон был отрывистый, мерзкий, как холодный прокисший бульон, и он совсем не принес отдыха, оставив после себя только опустошение и еще большую усталость. Заныло где-то в области сердца. На лабах и семинарах началась конкретная жесть.       Витамин B12 нужен для синтеза коллагена!       Глицин — это незаменимая аминокислота… вроде… или нет?       Гемоглобин работает как буфер, потому что… эм… он связывает натрий?       Альбумины — это ферменты… или.? А что они делают?       pH желудочного сока — 7… ой, стоп, 2… или 1.5… короче, он кислый.       Преподша качала головой и осталась очень недовольна, однако после пар она подозвала Кея к себе и сказала:       — Я знаю, что ты все знаешь. Но ты себя совсем загнал. Иди, выспись денек. Давай, давай. Чтобы я тебя завтра в университете не видела.       Кей мрачно кивнул, отнес книги в библиотеку и пошел на станцию. Ладно. Это и правда кошмар. Спутать лактозу и лактазу это полный провал. А сказать, что цингу вызывает недостаток витамина D — просто позор.       Он зашел в электричку, но сидячих мест не было. Он облокотился как можно удобнее на вертикальный поручень и все полтора часа до дома клевал носом, стукаясь лбом о полочку для ручной клади.       Дома он был в половину десятого. Стянул с себя ботинки, не расшнуровывая, наплевав на то, что они износятся, если их снимать, наступая на задник, бросил сумку на комод и ушел в комнату, вытряхнулся из одежды, с удовольствием раскидал носки и плюхнулся в объятия кровати.       Он проснулся, когда за окном было черным-черно, и ветки дерева во дворе тихонечко постукивали в окно. Фонарь на улице был довольно слабым и светил тусклым оранжевым светом, практически не рассеивая темноту.       Часы на телефоне показывали четверть четвертого. Наверное, организм Кея так привык спать по не более, чем пять часов в сутки, и вот он выдернул Кея из небытия: вставай! Подъем! Новый день, пора учиться!       Мышцы болели, особенно в ногах и спине. Кей потянулся со всей силы. Что ж, ему дали сегодня законный выходной, который он может провести в кровати, в обнимку с подушкой. Сегодняшнюю домашку он скинет почтой, а в пятницу будет философия и английский, к которым можно подготовиться буквально за пару часов, так что он, наверное, сегодня в первую очередь вкусно поест.       Например, сходит в пиццерию и возьмет самую огромную пиццу с хрустящими огурчиками и сочной ветчиной, жирный кусок тирамису, и еще, наверное, клубничный чизкейк. Надо будет еще заказать мятный чай с добавлением малины. И никакого кофе! У Кея от таких мыслей потекли слюни от предвкушения.       Намыливая голову в душе, он подумал, что день начинается просто чудесно. Он поест, отдохнет. Может, сгуляет в парк. А, точно, еще Акитеру заболел, надо не забыть к нему зайти. Еще, еще он посмотрит какой-нибудь кинчез. Любой. Вот абсолютно. Просто хочется бездумно попялиться в экран, периодически смеясь вместе с закадровым хохотом над шутками в стиле «пися попа».       Да, часов в шесть-семь он немного позанимается. Напишет философию и английский, и поработает над идеями для доктора Хавличека. Может, перфорированный гипс не так уж и плох? Ну, он точно не настолько хуже мЯГКИХ ИГЛ (Кея аж затрясло только о мысли о них), чтобы вот так давать от ворот поворот. Надо просто немного доработать эту идею.       Да, но не сейчас. Сейчас ему надо отдохнуть от бесконечных электричек, лекций и домашки. Он потом подумает о… о всяких там идеях для Хавличека. И о гипсах, и о противоожоговых пластырях с указателем температуры… и о трупе Хинаты в гараже…       — У меня труп в гараже, — задумчиво сказал Кей, а потом вскочил с места и возопил: — У меня! У меня труп в гараже! О-бал-деть!       Соси, Мацукава! Выкусите, мягкие иглы! Ну держись, профессор Хавличек! Ты щас умрёшь!       Он быстро вытряс из шкафа футболку и спортивные штаны, и тремя прыжками спустился по лестнице, выскочил во двор, обежал дом, испачкав кроссовки в жидкой грязи, и ворвался в гараж.       Стоял мамин Чайзер с ржавыми порогами, старый коричневый диван из комнаты Кея, стеллаж с коробками со старым барахлом, но на этом все.       — Чёрт, — сказал вслух себе Кей с максимальной серьезностью. — Я действительно брежу.       Он уже перехватил в руке ключ поудобнее и собрался выходить, как из-за угла за машиной вышла тень:       — О, твоя мама заходила днем. Я решил не показываться ей на глаза.       У Кея кольнуло в груди. Он развернулся. За черной Тойотой стоял Хината — все тот же, в рваной, грязной одежде, с тускло отблескивающими в слабом свете пуговицами пиджака и потемневшими взъерошенными волосами.       — О, чёрт, — сказал Кей. — ты… Тыыыыы. Ты действительно существуешь?       Хината кивнул и остался стоять. Кей вдохнул, выдохнул, закрыл гараж изнутри, двинулся вперед и присел на диван. Хината сел тоже, но отодвинулся максимально далеко.       — А ты чего? Ты живой? Или что?       — Я не знаю, — сказал Хината хриплым голосом. — Я помню только, как ехал в школу, и на том крутом повороте с гор у меня слетела цепь. Я пытался въехать в сугроб, но велик влетел в ограждение… А потом я проснулся, когда мою руку грызла собака.       Он поднял руку и показал сквозную дырку в ладони с торчащим мясом, обглоданные мизинец и безымянный без ногтей. У Кея упало сердце.       Мягкие иглы… Мягкие иглы.       — Я сейчас приду, ладно?       Хината кивнул, и Кей вышел из гаража, и вернулся через несколько минут с серым рюкзаком. Подумав, он закрыл гаражную дверь на замок и вернулся на диван.       Он достал из рюкзака тонометр.       — Давай сюда руку, — сказал Кей и начал обматывать рукав прибора через локоть Хинаты. — Я впервые такое вижу. Это просто невероятно! Может, это какая-то форма анабиоза? Ну, как у лягушек. Это будет уникальное в своем роде открытие!       Тонометр зажужжал, нагнетая воздух в рукав.       Они вместе смотрели на экран прибора. Сто шестьдесят. Сто двадцать пять. Девяносто восемь. Семьдесят один. Сорок четыре. Восемнадцать.       — Ноль, — выдохнул Кей. — Стой, может, это ошибка. Быть такого не может.       Они померяли снова. Снова ноль. На третий раз тонометр выдал error.       — Дерьмо, — сказал Кей и схватил руку Хинаты за запястье. Тот не сопротивлялся. Кей нащупал ложбинку и приложил туда два пальца, ожидая привычные толчки. Ну, или необычные. Ну хотя бы слабые! Да хоть какие-нибудь.       Нет, ничего. Кей отодвинулся и откинулся на спинку дивана, запуская пальцы в волосы.       У него открылся и мгновенно пересох рот, и он просто физически не мог его закрыть. Он резко схватил Хинату за лицо, зажал ему нос и крепко прижал ладонь ко рту.       Хината не протестовал.       Они сидели так, по ощущениям, минуту, две. Четыре, шесть… десять…       И Хината просто сидел и хлопал своими мутными, подернутыми пленкой глазами, белесыми, без блеска, с почти бесцветной радужкой.       — Охренеть, — в конце концов сдался Кей и устало упал на спинку дивана. — Быть не может.       Есть такие вещи, как основы твоего мироздания, логики и личности. То, что солнце круглое, что у квадрата четыре угла, что вода мокрая, а трава зеленая. И тут ты узнаешь, что, оказывается, может быть два солнца или четыре. И три из них будут треугольные, а одно как гусь. А трава будет твердая и расти она будет вместо шерсти коров… а еще у некоторых квадратов не четыре угла, а пять, а иногда даже семь или три, а сторон у них может быть двенадцать или сто, или ноль.       Кей вспотел, несмотря на холод гаража. Язык задеревенел.       — Не-не-не, — наконец, сказал он. — Прости, я в это не верю. Это какая-то затянувшаяся галлюцинация. Я мало ем, почти не сплю… Вот у меня и свистит фляга. Хината умер. Он пропал десятого ноября две тысячи четырнадцатого года. Он пропал, а потом, когда в конце декабря проезжающий в город фермер нашел на обочине окровавленный бордовый шарф, его признали мертвым. Его в клочки разорвали и съели голодные лисы, или волки, или он упал в реку и его тело унесло течением далеко-далеко и вынесло в море.       Кей глубоко вдохнул, успокоился, сел поудобнее, и, разделяя каждое слово, сказал, глядя прямо на Хинату:       — Это все чушь собачья. Тебя не существует. Ты моя галлюцинация, оттого что я испытываю перед тобой вину, что порой слишком жестко и несправедливо с тобой обращался, а еще не пошел, когда все пошли на пои… — он вздохнул еще раз и торжественно закончил: — Прости меня за всё, но я знаю, что ты мёртв. А теперь, — исчезни. Мир твоему праху.       Хината не исчез. Он встал с дивана, сделал быстрый короткий замах рукой и выдал Кею такую мощную затрещину, что у него зазвенело в ушах, а перед глазами залетали мошки.       — Ааа, — сказал Кей. — Ааааа. Ааа! Вон оно что. Я понял! А!       Голова стала легкой и ватной и закружилась, он запустил руку себе в волосы, потом провел по вспотевшему лицу, быстро перевел глаза на Хинату и обратно себе на руки, снова на Хинату и рассмеялся.       — Я наконец-то сошел с ума! Ура! Несите галоперидол! Чикиряу! Карамба!       — Хватит, — сказал Хината, опустил завернутый для измерения давления рукав рубашки и застегнул пуговицу на рукаве. — Что за ребячество, Ц-//--/--.       Кей замолчал, опираясь локтями себе в колени и смотря в дощатый пол. Потом он поднял глаза и сказал:       — Скажи то, что знает только Хината.       Он помедлил несколько секунд, раздумывая, и потом сказал:       — Танака трогал Кьёко за пизду.       — Охренеть, это и правда ты, — шумно выдохнул Кей.       Он немного помолчал, а потом сказал:       — Хочешь есть? Спать?       Хината покачал головой.       — Пить?       Нет.       — В туалет?       Отрицательно.       — Хочу помыться, — вдруг сказал Хината. — Ощущаю себя очень мерзко.       — Подожди, — сказал Кей, взял руку Хинаты и посмотрел внимательно. — Да, есть проблема.       — Родители?       — Нет, ну, то есть да, то есть, не в этом дело. Посмотри.       Хината послушно посмотрел на свою изуродованную руку, и вопросительно посмотрел на Кея.       — Ты гниешь, — пояснил Кей. — Твое тело, ткани… они разлагаются. Не хочу хвастаться, но я лучший на своем курсе в медицинском. Так что поверь: если ты пойдешь в ванну, то сгниешь окончательно. Вода попадет внутрь и будет там киснуть, а микробы и бактерии будут радоваться влаге, как дурак фантику.       Хината как-то совсем сник.       — Но так тоже нельзя оставлять, — продолжил Кей, — грязь надо убрать, там ведь тоже бактерии. Дай мне подумать…       Концентрированный мыльный раствор? Идея хорошая, но опять же, если переборщить с водой, что делать дальше, непонятно. Можно протереть его спиртом. Но если его пересушить, тоже что-то отвалится… нет.       — Точно! — взорал Кей. — Салфетки с антисептиком. Они не настолько спиртовые, чтобы высушить все в ноль, а сбалансированы водой, но из-за спирта вода не впитается, а испарится! Я сейчас!       Он быстрым шагом вышел из гаража и сходил в дом до маминой ванной, достал из тумбочки две пачки антисептических салфеток и снова вернулся в гараж.       И что ему сказать? Просто отдать и выйти? Так нельзя, он в половине мест не достанет… сказать: Хината, раздевайся? Звучит просто отвратительно.       Но Хината сам открыл пачку салфеток, вытащил одну и провел от лба, по щеке и до подбородка. Его лицо сразу стало наполовину белым, как у гейши, каким-то неестественно ярким, слишком светлым на фоне второй половины. Раствор от салфетки стек ему под нос и потек дальше, по подбородку и шее, оставляя светлые полосы на темной коже. Он взял еще салфетку и энергично начал растирать себе лицо, а когда закончил, Кей увидел все еще слишком бледную и землистую, но почти живую физиономию Хинаты, каким он его помнил — даже веснушки никуда не делись, хоть и порядком побледнели.       Хината снял рубашку и вытер шею и руки, плечи, грудь и живот, и когда очередь дошла до спины, он прикусил себе щёку изнутри, посмотрел на Кея и спустя несколько секунд сказал:       — Поможешь?       — А? Да, — сказал Кей, взял салфетку и провел ей от затылка Хинаты вниз по позвоночнику.       Когда он дошел до лопатки, Хината вдруг сказал:       — А это правда, что меня похоронили?       Да, начал рассказывать Кей. Он взял еще салфетку и смыл слизь с сочащейся раны сзади на пояснице. Десятого ноября ты пропал. Твоя мама звонила всему городу, и нам домой она позвонила раз пятнадцать. К вечеру мы просто перестали отвечать на телефон и сняли трубку с рычага.       Кей выбросил грязные салфетки в ненужную пустую коробку, взял из пачки еще и вытер длинный бордово-черный кровоподтек вдоль позвоночника, уходящий ниже спины. Написали заявление о пропаже. На поиски вышла полиция и куча волонтеров. Прочесали всю твою деревню, весь город, несколько раз прошлись по всей горной дороге. Пешком.       — Волонтеры? — сказал Хината. — Кто был?       Из наших, сказал Кей, главным был Укай. И Такеда. Они быстро поставили всех на уши. Вся школа тебя искала. Они еще старшаков дернули, ну, Дайчи с компанией. А Дайчи дёрнул Ойкаву и остальных. Они все со вторника одиннадцатого до пятницы четырнадцатого ноября не ходили в универ и шлялись по окрестностям, заглядывая в каждый сарай и водосток, прочесывая каждый свинарник и притон бомжей…       — А ты?       Кей достал новую салфетку и вытер растерзанное собаками или лисицами голое плечо Хинаты.       Я — нет. Почему?       Потому, что мне было насрать.       Извини.       А через месяц с небольшим ваш сосед перегонял комбайн из города до вашей деревни. Он застрял в сугробе по дороге, и пока ждал эвакуатор из города и курил на обочине, заметил твой весь в крови шарф на ограждении.       Хината кивнул.       Тебя перестали искать. Все решили, что ты умер. Твоя мама с этим смирилась, и двадцать седьмого декабря на городском кладбище на дно могилы опустили пустой гроб. Все рыдали, сказал Кей. Твоя мама, Нацу, Укай. Ямагучи с Кагеямой. Ойкава, Бокуто и Ивайзуми. Яку, Инуока и Ушиджима. Лев с Алисой. Такеда, Кенма и Кьёко. Ячи, Акааши, Сугавара, Нишиноя и Ханамаки, и даже тренер Некомата. Все.       — А ты?       Кей вздохнул и провел свежей салфеткой по ложбинке под лопатками.       А я?.. Я съел все клубничные пирожные на поминках. Настолько, что у меня потом высыпали прыщи, два дня болели зубы, а от клубники тошнило весь следующий месяц.       Почему?       Потому, что я — бесчувственное чмо.       Прости.       Хината ничего не ответил. Он молча стоял, глядя куда-то вглубь темного гаража.       Спина у Хинаты стала чистая, белая до синевы, и раны и кровоподтеки зияли огромными нефтяными дырами на его светлой коже.       — Спасибо, — в конце концов сказал он. — дальше я сам. Не возражаешь?       — Конечно, — сказал Кей и присел на диван.       Хината пристально-вопросительно посмотрел на Кея, как будто он что-то хотел.       — Что?       — Ну хуй, Ц--±/\--\-, — со смехом закатил глаза Хината. Кей вышел из гаража на улицу. Уже начало рассветать. С крыши звенели капельки и ручейки тающих сосулек. Неистово чирикали птицы, встречая весну. Это что — все реальность? Всё это не помещалось Кею в голову. Мёртвый, но не мёртвый. Вроде живой, но уже нет. И что с этим всем делать, вообще неясно. Кей так и простоял, облокотившись на кирпичную стену, непонятно сколько времени, копаясь в своих мыслях, пока дверь гаража не скрипнула и приоткрылась. Кей огляделся — вроде, все чисто, мамы не слышно, и шмыгнул внутрь.       Он зацепился глазами за грязные убитые шмотки и дырявые берцы и сказал:       — Сейчас что-нибудь найдем. У меня много, — он сделал, как ему показалось, эффектную паузу, — детских вещей.       — Вот ты козёл, — сказал Хината, но посмеялся. — Но лучше так, чем «уходи, ты галлюцинация».       — Тихо, — смущенно сказал Кей, подошел к стеллажу и стащил с одной из полок коробку.       Правда, там была старая мамина шуба. В другой оказались мягкие игрушки, в третьей — постельное белье и никому ненужное одеяло. Наконец, они вытащили коробку с самого крайнего правого стеллажа и нашли подходящие по размеру Хинате шерстяной костюм и кроссовки, раньше принадлежавшие Акитеру.       Хината оделся, и, оттягивая с живота ткань толстовки, язвительно протянул:       — М-дааа, ну и вкус у тебя…       — Это правда, — с удовлетворением ответил Кей, глядя на принт с красными, фиолетовыми, зелеными, желтыми, синими, оранжевыми и розовыми мультяшными осьминогами. — Отвратительный. Особенно в двенадцать лет был.       Хината выдал ему дружеский поджопник.       Но костюм был почти как новый, теплый и чистый, поэтому Хината не возражал против осьминогов.       Они еще немного пообменивались колкостями и попинали друг друга ногами, и потом Кей сказал:       — Как ты вернулся?       Хината опустился на подлокотник кресла. Он посмотрел своими покрытыми пленкой глазами с темными склеенными ресницами на дверь гаража, потом куда-то в угол, помолчал, помялся, и начал рассказывать. Он рассказал, что, когда он только проснулся и прогнал дикую собаку, он испугался, что пропустил утреннюю тренировку и опоздает на уроки. На горизонте низко стояло солнце, поэтому он решил, что еще успеет дойти пешком. Он спустился вниз по дороге, ведя рядом свой велик со слетевшей цепью и спущенными камерами.       Но когда он спустился в город, солнце ушло за горизонт и наступила темнота, а потом вдоль улиц зажглись фонари. Заиграла электронная музыка из клубов, ночные рестораны перевернули в витринах таблички на «открыто».       Хината спросил у прохожего в длинном пальто, сколько времени. Тот поднял рукав и посмотрел на браслет наручных часов.       «Без четверти девять, малыш», сказал прохожий. «Тебе уже пора возвращаться домой, а то родители будут волноваться».       Хината поблагодарил и пошел дальше. Он дошел до школы, но она смотрела на него мертвыми глазами черных окон. В спортзале тоже было тихо.       Он пошел вперед и завернул за угол с намерениями добраться до дома Кагеямы. Велосипед только тормозил путь, но оставить что-то знакомое и родное, пусть старое, ржавое и мёртвое, Хината нет мог.       Он поднялся по тротуару вдоль парка, прошел по авеню с фонтанами, и когда уже сворачивал в переулок к дому Кагеямы, у него вылетело что-то из носа.       — Было больно? — сказал Кей и поджал под себя ногу.       Нет, не было, сказал Хината и пожал плечами. И сейчас не больно. Вообще. Не переживай.       Так вот, этим чем-то из носа, что повисло у него на губах и подбородке, был огромный кровяной сгусток, тромб в прозрачной мутноватой пленке. И кровь была не красная. А какая-то бордовая, почти черная, как нефть. Как давно окислившаяся ржавчина.       Это была не живая кровь.       И когда Хината подошел к дому Кагеямы и увидел его в окно, как тот сидит на ковре в гостиной и смотрит телик, натягивая носки на ноги, он постучал.       А когда Кагеяма надел второй носок, обернулся на стук и открыл дверь, то разразился чудовищным, душераздирающим воплем и упал назад на пол. Кагеяма расплакался, как младенец, не прекращая орать. Со второго этажа сразу же послышался шум, и кто-то начал быстро спускаться по лестнице, и Хината сделал то, что на его месте сделал бы любой ходячий труп.       Он сбежал.       Ямагучи испугался тоже. И Танака. И даже мама.       У Кея кольнуло в сердце. Он сказал:       — Это всё потому, что они тебя очень любят.       Они тебя искали. Они так по тебе скучают! Кагеяма распечатал вашу общую фотку и поставил к своим кубкам и грамотам. Твоя мама все еще не выбрасывает твои вещи. Она даже не трогает твою комнату и там все так, как было, когда ты ушел из дома рано утром десятого ноября. Танака и Дайчи каждый месяц двадцать седьмого числа зовут всех на месяцевщины твоих похорон. А Ячи с Ямагучи постоянно ездят к твоей могиле и прибираются там.       Они тебя очень любили и сейчас любят, поэтому так и не могут пережить твою смерть.       — А ты?       И Кей честно сказал:       — А я смог.       Он раздумывал, что нужно сказать еще, как дверь гаража заскрипела и начала открываться. Они дружно вскочили, Хината кошкой нырнул в темноту под стеллажи, а Кей понесся к коробке с грязными салфетками и старой Хинатиной одеждой.       — Зайчик? — сказала вошедшая мама. — Ты чего тут делаешь?       У Кея пересохло в горле.       — Я… Я, яяяяя ищу Ириску. Мне показалось, она здесь мяукала.       — О, дорогой, — сказала мама. Она подошла ближе и обняла Кея, утыкаясь лицом ему в грудь. — Я как раз пришла тебе сказать об этом.       — О чем? — сказал Кей. Ее тон ему совсем не нравился.       — Ириска умерла.       — Что?!       — Да. Пойдем, дорогой. Пойдем и похороним ее вместе с твоим братом.       Кей остолбенел и почувствовал, как сознание становится плоским и утекает куда-то через уши и оперся о какую-то балку, чтобы не грохнуться на пол.       — Акитеру умер?!       От простуды???       Мама посмотрела на него удивленно, подняла бровь и сказала:       — Твой брат копает ямку для Ириски во дворе…       Мама открыла дверь гаража и выпорхнула наружу. Кей обернулся на секунду на темноту сзади и тоже вышел за ней.       Акитеру стоял на коленях в дальней части заднего двора и держал в руках маленькую садовую лопатку. Когда подошли Кей с мамой, он поднялся, отряхнул с джинсов землю и сказал:       — Я уже закончил.       Мама обняла Кея за плечи и прислонилась к нему головой.       — А она точно умерла? — сказал он.       — Да, дорогой.       — Я нашел ее под кухонным столом, — сказал Акитеру. — Сегодня утром.       — А ты уверен, что… Ну, ты проверил, что она… ну, что она точно?..       Акитеру молча покачал головой, подошёл к крыльцу и поднял со ступенек маленькое тельце, завернутое в хлопчатобумажный белый платок.       — Её сердечко остановилось, дорогой, — сказала мама и обняла его крепче.       Трехцветный пушистый хвост Ириски, свисающий из платка, безжизненно покачивался из стороны в сторону, как маятник, пока Акитеру нес ее.       Подойдя к ямке со свертком, он одной рукой подвинул платок вниз, обнажая кошачью мордочку, и поцеловал Ириску в лоб.       — Спи, моя сладкая, — сказал Акитеру и ласково погладил ее по щечкам и усикам. — Отдыхай. Впереди у нас с тобой длинный полёт к далеким звездам…       — До свидания, Ириска, — сказала мама.       Акитеру положил кошачье тельце в ямку, и когда он начал присыпать ее черной влажной землей, у Кея аж желудок ухнул вниз. Он с ужасом смотрел, как сначала под темными комьями исчезает хвост, потом спинка под белым платком, нижнее ушко… и когда из земли остались торчать только кончики белых усов, Кей почувствовал, что у него перед глазами все расплывается, и скручивает живот.       — Ну, ну, — сказал подошедший Акитеру и заправил себе прядь волос за ухо, оставляя пальцами у себя на щеке грязный земляной след. — Не принимай так близко к сердцу. У Ириски всё будет хорошо. Пойдем в дом.       Они зашли домой, и мама сразу уселась у телика с коробкой конфет смотреть какой-то «магазин на диване», периодически звоня на горячую линию и заказывая всякое барахло, а Акитеру сказал, что отправляется в город погулять, надел куртку и ушел.       Кей клацнул кнопкой чайника.       То есть. Акитеру не простудился. И не болеет. И, тем более, не собирается помирать.       Зато после смерти питомца они оба продолжают развлекаться? У Кея в голове не укладывалось.       Он все придумывал повод смыться из дома и тоже сказал, наливая кипяток в кружку, что хочет погулять с друзьями.       — С друзьями? Ты? — обернулась на него мама, подняла брови и откусила от шоколадной конфеты. — Дорогой, — сказала она. — У тебя же нет друзей.       Кей пробурчал что-то неразборчивое и все равно двинулся к выходу и уже схватил ветровку, но вдруг мама, не отрывая глаз от телика       (не упустите возможность приобрести наш уникальный Держатель Для Ложки с антигравитационным эффектом! Это стильный прибор, который позволяет ложке левитировать в воздухе! И по приятной цене! Удивите мужа и соседей, ведь только сегодня и только сейчас…),       жестким тоном приказала:       — Марш в свою комнату.       — Ш… что?.. — неуверенно сказал Кей.       — Я сказала: марш в свою комнату.       У Кея перевернулось сердце, и он послушно опустил ветровку обратно на вешалку и поднялся по ступенькам наверх, и тихонечко затворил дверь в свою комнату под звуки телика       (это ваш шанс стать владельцем эксклюзивного Самовсплывающего Мыльного Пузыря! Он никогда не останется в одной точке! Мыльный пузырь, который сам по себе выплывает в воздух и всегда ускользает от вашего взгляда. Забудьте об игре с детьми, забудьте об удовольствии. Просто наблюдайте за тем, как он исчезает прямо перед вами! Отлично подойдет для людей, которым ничего не нужно! Поспешите — предложение ограничено…).       Он скользнул взглядом по письменному столу: на нем, на полках и тумбочках громоздилась куча учебников по генетике, физиологии и истории медицины, биологии, фармакологии и основам медицинской этики, рабочие тетради и анатомические атласы, медицинские справочники и словари латинского, выглядывала из-под низу таблица Менделеева и широкие листы недоделанных лабораторных работ, и призывно блестел черной обложкой зовущий идеями для профессора Хавличека новый дневник.       — Чёрт, — процедил Кей, в бессильной злости пнул комод, и сел на кровать, закрыв лицо руками. — Чёрт.       Хорошо. Ладно, он сдается. Пусть Мацукава побеждает со своими дебильными мягкими иглами. Пусть. Но Кей уже не вывозит. Наплевать на симпозиумы. Наплевать на научные конференции. Что он там будет делать, если слетит с катушек раньше времени. Все, что он хочет — это поспать, поесть, и просто хорошо учиться. И…       Кей поднялся с кровати, обул волейбольные кроссовки, стоявшие рядом со спортивной формой на нижней полке комода, и решительно распахнул окно. Перелез через раму, соскользнул с пологой крыши до водосточной трубы, и, обхватив ее руками и ногами, съехал вниз.       Он прочапал по мокрой грязи и зашел в гараж.       — Ты тут?       Хината вылез откуда-то из-за коробки в дальнем конце гаража.       — Все нормально? — сказал Хината. Было очень непривычно видеть его в костюме с цветными осьминогами. — Ваша кошка… Мне, правда, очень жаль.       — Эта необучаемая бестолочь все равно постоянно гадила на ковер, — мрачно сказал Кей. — Наплевать. Хината.       — М?       — Давай покончим с этим. Пойдем, обратимся в полицию. Скажем, что ты тот пропавший парень.       Хината немного помолчал и сказал:       — Знаешь, меня преследует очень плохое предчувствие… как будто не стоит этого делать.       — Почему?       Не знаю, сказал Хината. Он сказал, что в последнее время ему в голову вообще лезут странные мысли. Какие-то понятия, о которых он никогда представления не имел. Например, знал ли Кей, что римские императоры чистили зубы мочой? Считалось, что моча имеет целительные свойства. Или, например, в курсе ли он, что у осьминогов три сердца и синяя кровь? Потому что в ней не железо, а медь. Потому что на глубине так эффективнее переносится кислород. Или что первая резиновая игрушка в истории была уткой?       — Откуда ты это выкопал?       Хината пожал плечами:       — Я не знаю. Просто оно откуда-то берется в моей голове. И вот я чувствую, что идти в полицию очень, очень плохая идея.       Кей оперся о капот маминого Чайзера и скрестил руки на груди:       — Давай думать логически. Что плохого может произойти? Ну, тебя поругают за то, что поставил на уши весь город. Может, твоя мама и Нацу будут очень злиться или плакать, а Кагеяма тебе вломит по первое число, но потом же всё будет нормально?       Хината неуверенно пожал плечами:       — Ладно. Давай попробуем.       Хината прошел к выходу и уже потянулся к своему ржавому велику.       — Оставь его тут, — сказал Кей. — Его никто не заберет. Я тебе его потом верну. Только давай тихо, окей? Мои что-то совсем с ума посходили.       Хината немного помялся, а потом наклонился к велосипеду. Он поднес ладонь к лицу, поцеловал свои пальцы и нежно коснулся ими руля.       Они вышли на улицу. Кей воровато оглянулся: его окно на втором этаже так и было распахнуто настежь, и бежевая занавеска трепетала от ветра, а из приоткрытой форточки гостиной все еще доносилась реклама, и бодрый голос диктора весело декларировал:       (знакомы с проблемой, когда на кухне все заставлено подставками? Или в кладовке царит хаос от лишних ненужных подставок? Для ваших подставок больше не нужно искать место! Представляем вам уникальное решение — Подставку Для Подставок! Теперь у каждой подставки будет своя подставка! Этот стильный аксессуар для дома заставит удивиться всех ваших подруг! Подставка для подставок идеально подойдет для вашего стола, книжной полки или даже тумбочки и впишется в любой интерьер. Зачем? Мы не знаем, но это будет выглядеть стильно и бесполезно! Спешите купить прямо сейчас, пока ваши подставки не начали захватывать все пространство!..).       Хината посмотрел на него круглыми глазами, а Кей, а что он, он просто развел руками.       Они решили не выходить через калитку, перемахнули через декоративный забор и пошли вниз по улице, прошли через набережную и, когда синяя крыша здания полиции уже была метрах в двадцати, Хината остановился как вкопанный, и потянул Кея за край футболки.       — Давай не надо?       — Успокойся, — сказал Кей. — Если хочешь, я зайду один и потом тебя позову.       Хината немного помедлил, но кивнул. Они поднялись на крыльцо и Кей зашел внутрь, а Хината отошел под тень деревьев у торца и облокотился о ствол.       На входе у Кея попросили паспорт и прошлись по нему металлодетектором, и когда спросили, что ему необходимо, он замялся.       — Я по поводу… ммм… пропавшего человека?       Охранник мотнул головой в сторону лестницы, и Кей послушно прошел туда. На втором этаже его послали на пятый, а оттуда — на третий, и на третьем, наконец, его пригласили в один из кабинетов.       — Добрый день, какой у вас вопрос, — занудным и немного гнусавым голосом проговорил полицейский, глядя на документы на столе и не поднимая взгляд, и только спустя несколько секунд Кей узнал в нем…       — Ивайзуми? Здравствуйте?       — Мм? — сказал Ивайзуми и незаинтересованно поднял глаза.       Вот это удача! Ему не придется ничего долго объяснять. И конечно, он очень обрадуется, что Хината жив!       — Не буду долго томить деталями, в общем, Хината, он жив, — протараторил Кей.       — Он мёртв, — таким же занудным голосом сказал Ивайзуми и опустил глаза обратно в документы. — Что-то еще?       Кей замешкался, и продолжил, делая большие паузы между и членораздельно проговаривая каждое слово:       — Я понимаю, что официально он умер и даже был похоронен. Но произошло невероятное стечение обстоятельств, понимаете? Хината здесь, он пришел со мной, он стоит на входе.       Ивайзуми отложил бумаги, сложил руки прямо перед собой, и настолько же, насколько Кей внятно и разборчиво говорил свою речь, он настолько же занудно, монотонно и гнусаво, не делая пауз, как робот, задвинул свою:       — Шоё Хината тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения в возрасте восемнадцати лет ростом сто шестьдесят шесть сантиметров, особые приметы — рыжие волосы, веснушки, пропал без вести десятого ноября две тысячи четырнадцатого года по дороге из дома в школу, был одет в бежевую куртку, бордовый шарф, черные штаны и черные сапоги, по факту пропажи было возбуждено уголовное дело. — Вдох. — На поиски было привлечено сто двадцать шесть работников полиции, шестьсот пять волонтеров и девятнадцать любителей-кинологов. Поиски результата не принесли и двадцать седьмого декабря Шоё Хината был признан мёртвым и был захоронён на городском кладбище, координаты f-ck3-22u.       И в повисшей трескучей тишине он сказал:       — Еще вопросы?       — Ну так, — начал Кей, теряя терпение, — если его не нашли, если тела нет, то он и не похоронен по факту. Он вот, на крыльце стоит, ну посмотрите же!       — Если в документах сказано, — так же монотонно продолжил тарабанить Ивайзуми, — что он был похоронен, значит, что он был похоронен.       — Да пойдемте же выйдем, он на первом этаже! — раздраженно повысил голос Кей. — Стоит, блин!       Ивайзуми встал с кресла и очень скучным тоном продекларировал:       — В соответствии с пунктом 3 статьи 152 Уголовного кодекса, любое несанкционированное вмешательство в места захоронения, а также попытки извлечения тел или их частей без соответствующего разрешения органов власти, рассматривается как преступление. В вашем случае, вы заявили о нахождении тела, что автоматически накладывает подозрения на ваше участие в происшествии. — Он вдохнул немного воздуха в лёгкие и закончил: — На основании вышеизложенного я вынужден задержать вас для выяснения всех обстоятельств произошедшего.       — Ты… Вы… вы меня подозреваете в чем-то? Да он там сам стоит, господи, нахуй, боже, просто спуститесь вниз!       Ивайзуми вышел из-за стола, быстро стащил с портупеи наручники и привычным движением застегнул их на запястьях Кея, и так же сухо и монотонно произнес:       — Прошу вас, следовать за мной.       У Кея вспотела спина. Докатились… И почему он не послушал Хинату? Зачем он сюда вообще притащился… только больше проблем стало.       Он вышел из кабинета, и как только у Кея закралась мысль просто убежать, Ивайзуми поймал его за ворот футболки, как нашкодившего котенка за шкирку, и ничего не оставалось, как повиноваться. Травматический пистолет на портупее выглядел уж очень убедительно.       Они спустились по лестнице на второй этаж, повернули за угол и дошли до деревянной выкрашенной в зеленый двери.       — Располагайтесь в камере для задержанных, позже вас вызовут, — сказал Ивайзуми. — Также довожу до вашего сведения, что если тело Шоё Хинаты тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения будет найдено, оно будет немедленно повторно придано земле вне зависимости от его состояния и любых других обстоятельств, включая его активное несогласие.       Желудок Кея совершил сальто.       Ивайзуми передал Кея в руки заспанному, — что он тут делает, — Яку Мориске, и ушел.       Яку открыл дверь из железных прутьев в камеру, где сидели два мужика лет под пятьдесят и воняло мочой и перегаром.       Кей обреченно вошел внутрь. Металлическая дверь за ним брякнула, мужики сразу загэкали и заохали. Они картинно подвинулись, освобождая место на лавке для Кея, хотя его было там более, чем достаточно, и приглашающе замахали руками, уговаривая присесть к ним.       — Ну-ка цыц, — гаркнул Яку, сел на кресло и сложил ноги на стол, прямо поверх всех документов и бумаг.       Он положил в рот сигарету, долго чиркал зажигалкой, но огня она не давала. Тогда он перевел глаза на Кея и мужиков и сказал, все еще держа зубами сигу:       — Спички є?       Кей на всякий случай помотал головой.       — Ты ж все забрал, начальник, — сказал один из мужиков низким, раскатистым басом.       — Точно, — сказал Яку и принялся рыться на своем столе, захламленном кипой бумаг, канцелярскими принадлежностями, чашками, ложками, газетами… шумно пооткрывал ящики стола, поднял даже ноутбук и тихо выматерился, в итоге найдя пустую пачку.       Повернулся на кресле, включил электроподжигом портативную плиту, на которой стоял ржавый железный чайник, и прикурил прям от конфорки.       — Ну чё ты, малой, чё натворил? — завел разговор один из мужиков, в грязной майке-алкашке под черно-красным «адидасом», с толстыми руками и полным отсутствием волос на черепушке.       — Ничего, — быстро сказал Кей и отодвинулся к краю клетки, стараясь не смотреть на сокамерников. Нос забился от амбре кислого пота, перегара и землистого запаха нестиранной одежды.       — Да ладно, чё ты, Маруся, — начал другой, в берете и пиджаке на голое тело, и похлопал по скамейке рядом с собой. — Иди садись, мы тя не обидим.       — Не-не, спасибо, я постою.       — Я вот чекушку в магазине стыбзил, — душевно поделился тот, что с адидасом. — И пирожок. Ну и еще семнадцать человек убил. Но это не самое главное. Главное, что скоро я еду домой.       — А пирожок зачем? — поинтересовался Яку, выдыхая дым и стряхивая пепел на дырокол.       — Проголодался, начальник, не обессудь.       — Ну ты тип, — протянул с улыбкой Яку и раскрыл газету.       — А я, — сказал второй мужик, приглаживая воротник грязного пиджака и подаваясь корпусом вперед к Кею, — забор украл.       — Хосспаде йсусе, опять, что ли! — в сердцах хлопнул себя ладонями по коленям Яку.       — За… забор? — промямлил Кей.       — Ну да, забор. Жёлтый такой. Крррасивый — во!       Кей был готов заплакать. Что он тут вообще делает? Какому богу он настолько насолил? Почему все вокруг такое нереальное?       Это он сошёл с ума или мир вокруг?       Он ущипнул себя одной рукой за вторую. Звякнула цепочка наручников.       Было больно.       Он вздохнул и сел на корточки, облокотившись спиной о стену с облупившейся краской.       — Ну шо ты, Маня, — сказал тот с забором, растягивая букву «я», так что получилось «Маняяяя». — Все свои тут, чё ты стесняешься?       — Да ничего я не сделал, — сказал Кей, с недовольством отмечая, как его голос стал плаксивым и высоким. — Нашёл парня, которого все считали мертвым. Хотел ему помочь.       Кей даже на секунду подумал, что, может, попробовать рассказать Яку о Хинате, но сразу же уничтожил эту мысль.       — Зубы, а? — все так же душевно сказал с пирожком.       — Что?       — Ну ты его достал чобы зубы золотые выбить, да? А, Мань?       — Не доставал я его ниоткуда, — угрюмо сказал Кей. — Он сам притащился. Как живой, только, ну… не совсем, но живой, короче. — Он немного подумал и сказал: — и не Маня я. Меня Кей зовут.       — Ой, Маняяяя, — сочувственно протянул тот, что с забором, почесал черепушку, и повернул голову к Яку. — Эй, начальник! Начальник! Ходь сюды!       Яку дописал слово в кроссворд, пожевал уже погасшую сигарету в зубах, от которой остался только фильтр, и, всё еще глядя в газету, тыкая карандашом в лист, проговорил:       — Так, три, четыре… пять букв, «основа, фундамент чего-либо»? Первая — «Б».       «Базис», устало подумал Кей и зябко поёжился. Зря он выскочил из дома в одной футболке.       — А ботинок, — предположил с пирожком.       Яку посчитал буквы:       — Ни, не подходит.       — Буххалтер может, начальник?       — А можа бехемот?       Бухгалтер и бегемот тоже не подошли, и с забором сказал:       — А ежели батон?       Яку еще раз пересчитал буквы и, удовлетворенно пробурчав «вот сразу бы так», записал слово.       У Кея заболела голова, затряслись руки, а глаза почему-то стали мокрые. Из носа потекло, и он шмыгнул носом, вытирая краем футболки влажную щеку.       Это что, какое-то испытание? Или проклятье? Какое-то юмористическое шоу, где его снимает скрытая камера? Или он подопытный кролик, и экспериментаторы следят за ним и подробно записывают ход событий, чтобы понять, в какой момент человек сходит с ума окончательно?       Он же ничего такого не хотел. Хотел жить свою скучную, заурядную, предсказуемую жизнь, засыпать иногда на парах от усталости, выучиться на врача. Найти жену, взять ипотеку, в конце концов. Написать диссертацию когда-нибудь…       — Ну и что мы сопли распускаем, — беззлобно сказал Яку, скрипя старыми половицами при шагах, и тоже присел на корточки напротив. — Ну, накосячил. Ну, с кем не бывает.       — Да я ж ничего не сделал плохого, — сказал Кей, с трудом проговаривая слова из-за застрявшего в горле горячего кома.       — Ладно тебе, — дружелюбно и сочувственно сказал Яку, встал и забренчал связками ключей. — Давай руку сюда.       Кей потряс головой, тоже поднялся и просунул обе руки между прутьев. Яку выбрал один из ключей и отпер наручник на правой руке. Кей ждал, что он откроет и на левой, но Яку лениво развернулся, кинул ключи в карман и вернулся на свое место:       — Давай, не вешай нос тут!       Кей ничего не сказал. Это было как будто было уже излишне. Сознание уже отказывалось что-то воспринимать. Он снова сел на корточки у стены, обнял колени и уткнулся в ноги лицом. Мышцы спины болели и ныли от холода, а суставы рук сводило.       Мужики на скамейке мирно о чем-то разговаривали, вставляя время от времени в свою спокойную речь эмоциональное «начааальник! Ну начааальник!», Яку перебрасывался с ними иногда парой фраз, несколько раз они еще все вместе отгадывали слова в кроссворде, и их монотонная беседа смешивалась в белый шум, и Кей провалился в холодный поверхностный сон.       Проснулся он от запаха дыма. Поднял тяжелую голову.       Яку стоял прямо перед прутьями клетки, в кожаном плаще и с пистолетом в портупее, и курил. Мужики на скамейке спали, оглушительно храпя, лёжа прямо на голых грубых досках. Яку глубоко затянулся, задержал дыхание, и, через несколько секунд впустив из ноздрей дым, сказал:       — Сиди тут и все будет хорошо. Это для твоего же блага.       Он поднял рукав плаща и кивнул в циферблат наручных часов:       — Я вернусь через тридцать минут. Не натвори глупостей.       С этими словами он снял с вешалки для одежды фуражку и вышел из помещения.       Тридцать минут… интересно, сколько уже времени. Окон в камере не было, и Кей решил, что уже глубокий вечер потому, что стало особенно зябко. Кожа покрылась мурашками, шея задеревенела, а в горле стоял болезненный колючий ком, из тех, что предвещает скорую ангину.       Он так и не сделал домашку до философии и латинскому. И не отправил по электронной почте долги по фарме и микробиологии… и, конечно же, ничего не написал в ежедневник. Ни единой идеи. И, хотя сознание логично убеждало, что завтра он не попадет в университет и вообще, сейчас есть заботы поважнее, он продолжал думать об основах хирургии и генетике. Об анатомии органов брюшной полости. О хеликобактер пилори, стрептококкус пиогенез и микобактериум туберкулёзис.       Как будто только мысли о сальмонелле, или каком-нибудь стафилококке, такие родные, понятные, привычные и незыблемые, держали его потрясенное травмированное сознание в этом мире. Лязгала от порывов ветра дверь в клетку.       Интересно, как там домашние. Как там Хината…       Двигаться совершенно не было ни сил, ни желания. Он так и сидел на корточках, оперевшись спиной о ледяную стену, стараясь не обращать внимания на ноющую замерзшую шею, то проваливаясь обратно в дрёму, то просыпаясь снова оттого, что кто-то из мужиков всхрапывал особенно громко.       И вот, когда один из мужиков прошамкал что-то во сне и снова выбил Кея из небытия, он услышал, как с тихим скрипом открывается дверь в помещение. Со слишком тихим скрипом. Неуверенным, вороватым. Кей резко поднял глаза и сразу же столкнулся с чужой парой глаз. И еще с одной. И еще… это были синие, розовые, оранжевые, фиолетовые, желтые, красные и зеленые глаза мультяшных осьминогов.       Кей вскочил с места, так что у него потемнело в глазах и закружилась голова. Он хватился за прутья решетки, чтобы не упасть.       Хината улыбался во весь рот и издавал странные звуки, что-то между смехом и бульканьем и шёпотом прокричал радостное «ааа!». Он проскользнул в помещение и прикрыл зеленую дверь за спиной:       — Нашёл!       — Хината! — громким шепотом ответил Кей, чувствуя, как у него в глазах снова начинает плыть, и сильнее, до боли в ладонях схватил прутья решетки. — Ты как тут?!       — Потом, — коротко и тихо сказал Хината и посмотрел на дверь камеры.       Кей подумал, что Хината сейчас кинется к столу Яку, и в поисках ключей перетрясет все ящики, залезет на кресло и пошарит руками на шкафу, перевернет бумаги, чашки, сигаретные окурки, свалит на пол газеты и степлеры и дыроколы, папки и кроссворды, карандаши, дохлых кошек…       Но Хината потер синяк на носу и сказал:       — А ты чего вообще тут сидишь?       — Эээ… Ну…       Хината сделал шаг к торцу клетки и потянул на себя дверь. С ржавым скрипом она открылась и ударилась о стену.       У Кея, кажется, желудок совершил сальто, а в глазах снова потемнело.       Это какая-то тупая комедия.       — Бежим, — громко прошептал Хината и сделал приглашающий кивок головой в сторону выхода, — пока никого нет.       Кей отпустил прутья и сделал пару шагов к двери, как… стало тихо. Слишком.       Это мужики перестали храпеть. В груди похолодело от ужаса.       Кей обернулся к ним.       Тот, что был в адидасе, усиленно зевал и чесал лысый череп пятерней. Второй, который в пиджаке, невозмутимо подкатывал штанины, одновременно сморкаясь и сплевывая в угол.       Самое страшное, это что они могли пойти за ними. Или поднять шум. Что из этого хуже, Кей так и не решил, и он стоял бы так до самого утра, если бы Хината не дернул его за руку.       — Давай, двигайся!       Кей сделал несколько неуверенных шагов в сторону двери из клетки вслед за Хинатой, все еще глядя на серийного похитителя заборов и вора пирожка. И Кей сглотнул и неуверенным, срывающимся голосом, сказал:       — В-вы тоже идёте?       Мужики в унисон заохали, и такие, ой, ненене, какой, Маняяя! Ой! Чё тыыы!       — А ежели начальник придет увидит, шо нет нас? Ой как ему по шапке-то настучат! — сказал с пирожком.       — Ты иди давай, коль собрался, Мань, а мы тут хорошо сидим, душевно, — пробасил с забором.       — Ворам по масти, мусорам по пасти, — напутствовал его с пирожком. — Ступай, сынок, не мельтеши. У нас всё ништяк и чики-брики будет, не ссы, Маруся!       Он встал, вразвалочку прошелся к двери камеры и, когда парни вышли наружу, заботливо потянул ее на себя, закрывая.       Мужики снова заохали и запричитали, и Кей с Хинатой, который снова забулькал и заклокотал от едва сдерживаемого хохота, вылетели из камеры заключения.       Свет на этажах горел тусклый, некоторые лампы дребезжали и то выключались, то, мигая, зажигались снова.       Они пробежали, стараясь ступать как можно тише, вперед по коридору, свернули на лестничную площадку и, оглядевшись и немного постояв, вслушиваясь в звуки, уже собрались спускаться, как снизу кто-то шумно затопал.       Кей с Хинатой, не сговариваясь, развернулись и кинулись обратно на этаж и забежали за кабину лифта. Хината присел на корточки и выглянул из-за их укрытия. Кей наклонился и посмотрел тоже.       По ступеням уже поднимался Яку — в своем черном кожаном плаще. У Кея холодный пот выступил на затылке.       — Это что, Яку? — заинтересованно хмыкнул Хината.       — Нам пипец, — прошептал Кей, стремительно бледнея. — Это надзиратель.       Яку отхлебнул из пластикового стаканчика, не вынимая сигарету изо рта, и быстрым шагом пошел в сторону камер для задержанных, придерживая под мышкой свою полицейскую фуражку.       Парни немного подождали и снова попробовали выйти на площадку, шугнулись разговоров, доносящихся снизу, снова вернулись на этаж. Хината кинулся вперед по длинному коридору за лифтом, пробежал мимо закрытых дверей кабинетов, свернул на повороте, промчался мимо туалетов и остановился между железной дверью и входом в какую-то подсобку. Кей еле на ним успевал, и когда догнал, держась за нестерпимо пульсирующий бок и стараясь не выплюнуть свою селезенку, Хината уже сражался с щеколдой на одном из окон.       — Ку… Куда… Мы… — сказал Кей в жалких попытках отдышаться.       — Доверься мне, — коротко сказал Хината, не отрываясь от рамы.       И тут послышался топот нескольких десятков пар ног по лестницам, сверху, снизу, и недовольный, выговаривающий ор Яку. Ожил и покатился между этажами лифт. Зажужжали лампы сначала где-то за изгибом коридора, потом прямо на углу, ближе, ближе, еще ближе, и вот уже жужжали над головой, и, начиная с дальнего конца коридора, там, где были туалеты, а потом ряд безликих дверей, лампы на потолке начали зажигаться ярким светом. Кей взвизгнул каким-то позорным девчачьим голосом, и в этот момент Хината смог справиться с щеколдой. Окно распахнулось, и в лицо дохнуло морозным, но таким освещающим и бодрящим воздухом весенней ночи.       Хината резко подался вперед и почти вывалился наружу, и на секунду Кей испугался, что он разобьется насмерть, и выглянул наружу. Хината стоял на карнизе, держась одной рукой за неровности кирпичей, а вторую протягивая Кею:       — Давай, давай!       Кей взгромоздился на раму, перекинул ноги на сторону улицы и тоже опустился на карниз под окнами.       Ветер захлестал по лицу, раздул пузырём футболку и забрался под штанины спортивок. Машины, скамейки и постриженные кусты на земле, казалось, можно схватить пальцами, дерево еще с черными голыми ветвями как будто неторопливо, но неотвратимо заползало внутрь земли, черной, твердой и холодной. Носки кроссовок выходили за карниз сантиметра на два-три, залезая на гудящие коробки кондиционеров на нижнем этаже.       Кей панически задышал. Ладони, несмотря на вечернюю стужу, вспотели, и один из пальцев соскользнул с пластикового подоконника, за который опирался. Металлически брякнула цепочка наручников о трубу водостока.       Земля под ногами закружилась…       — Я не могу, — пролепетал Кей.       — Можешь-можешь, — начал уговаривать Хината. — Ну давай, осталось чуть-чуть, давай, до во-о-он туда, — он неопределённо махнул рукой вперед, — надо добраться, а там уже пожарная лестница.       Кей глубоко вдохнул и выдохнул, не обращая внимания на болезненный ком ангины в глотке, и двинулся за Хинатой, шаг за шагом приставляя правую ногу к левой и держась, больше для успокоения, чем для толка, о крошащиеся под пальцами неровности кирпича, и старался не смотреть вниз.       И когда они уже почти подобрались к лестнице, в окне, перед которым на карнизе стоял Кей, зажегся свет. Кей начал заваливаться вперед, теряя равновесие, беспомощно скользнул пальцами о крошку кирпичей. Что-то схватило его за локоть, что-то холодное и твердое, как когти птицы, и цепкое и липкое, как выползшие из мокрой земли корни дерева.       Еще секунду Кей балансировал на карнизе, будто в замедленной съемке, неприятно и сухо разорвалась плоть, и Кей полетел вниз. Что-то горячо полоснуло в полете ему бедро почти до колена. Коротко блеснули окна первого этажа. Бам. Земля тяжело приняла его. Подкинула, как ненужный мусор. Спружинила прошлогодними листьями. Остатками нерастаявшего грязного снега.       В ушах неприятно загудело, как приближающийся поезд, перед глазами проносились молнии, и откуда-то издалека, он чувствовал, как его волочат, но как будто вообще не его, а какую-то тряпичную куклу, и он провалился в блаженство.       Что-то щеке хлопало его по щеке (куда?), мокрое и противное, хлопало, что-то вырывало из небытия и он щеке щеке (кто?) поднял руку (когда?) чтобы мокрое и противное скинуть с себя медузу или осьминога… рыба только сильнее хлопала его по лицу, вырывая из темного душного рая, и Кей раздраженно захлопал тяжелыми глазами. Сначала стояла темнота, но потом она начала медленно развеиваться, и он увидел кусочек ночного неба, освещаемого городскими огнями, черные ветки деревьев и далекие и холодные крыши многоэтажек. А потом сверху выглянули испуганные глаза Хинаты. Было не холодно и не жарко, было даже не больно, и Кей, еле ворочая языком, проговорил:       — Ййя т-жже тпе-ерь?..       — Нет-нет-нет, — ободряюще затараторил Хината, все еще держа Кея за лицо холодными руками, и сказал: — ты как?       Кей собирался ответить что-то пафосное и претенциозное, как последнюю речь усопающего на смертном одре, но с кислым разочарованием обнаружил, что может двигать глазами, потом руками, ногами и пальцами, и даже стабильно дышит, а сердце, пусть и гулко бухает в голове, с болью отдавая в глазах, исправно качает кровь упругими толчками.       Хината протянул ему очки. Левое стекло треснуло посередине.       Получилось даже сесть, пусть и со второго раза. Кей попытался подняться на ноги, но чуть не ослеп от рваной боли в бедре, и зажмурился. Сжал зубы, чтобы не закричать. С шумом втянул в себя воздух.       — Стой, не вставай, — сказал Хината и помог сесть, давая опереться спиной о ствол дерева.       Кей послушно сел. Правая штанина черных карго была порвана на бедре и почти до середины голени, и разошедшаяся ткань лоснилась от черной крови, опадала слева и справа от колена, обнажая длинную, зловеще молчащую влажную полосу боли. В нос пахнуло железом.       — Надо это как-то перевязать, — сказал Хината, и не теряя времени, стащил через голову толстовку.       Кей немного пришел в себя, и они вместе потуже закрепили ее выше бедра. Это поможет, но ненадолго, а по-хорошему, ногу надо зашить. Может, обратиться в травмпункт или больницу?       Ага. Товарищ Ц-хх--х-/l Кей, где вы получили рану? Ах, господин доктор, я прыгал со второго этажа и напоролся бедром на угол кондиционера! Ничего такого — просто сбегал из обезьянника!       — Я хочу домой, — плаксиво сказал Кей. Он облизнул пересохшие губы. Мир кружился и кружился.       Хината ничего не ответил и помог ему встать, и они молча и медленно вышли из парка и, как могли, поспешили вверх по улице.       Ноги не слушались, и Кей хромал и спотыкался буквально каждый шаг. Где-то вдалеке завопила сигнализация, и они оба вздрогнули и остановились, но сирена быстро выключилась, и они пошли дальше.       В спину с набережной дул морозный ветер. Стекающая кровь залилась в кроссовок, так что он хлюпал при каждом шаге, а штанина прилипла к ноге. Наручник холодил левое запястье, да и тело Хинаты, который помогал идти, тоже был могильно ледяным. Уже на повороте к дому Ц\_\\\х--l-, с неба посыпались легкие, невесомые снежинки.       — Позвать родителей?       — Ни за что, — промямлил Кей.       — А ты сможешь подняться в комнату?       Кей помотал головой.       В лучшем случае она просто будет закрыта на ключ мамой. В худшем — они перебудят весь дом. В самом худшем… У Кея закружилась голова, и он решил не додумывать эту мысль.       Они обошли дом, Хината помог переступить через декоративный забор, найти ключ и отпереть гараж. Когда Кей повалился на свой старый диван, его затрясло.       Не то от холода или потери крови, не то от недоедания, от стресса или температуры, или, может, всего сразу, и он привалился к спинке, размазывая по ней свернувшуюся кровь, которая становилась бурой на коричневом велюре.       Хината уже снимал коробки со стеллажа. Вытряхнул на пол игрушки из одной, из другой повыпадали старые книги и стопки журналов. Еще одну уронил, и в ней что-то со стеклянным хрустом разбилось, не то сервиз, не то люстра. Наконец, из одной из коробок он вытащил верблюжье одеяло, которое мама купила лет десять назад, но никто им так и не пользовался, потому что оно было слишком жарким, но сейчас оказалось в самый раз.       Кей укутался в него по самый нос и уже с удовольствием приготовился провалиться куда-то в пустоту, немного верблюжье-колючую, но от этого не менее теплую и приятную, но Хината, тряся его за плечи, громко сказал:       — Не спать!       — Но почему, — обиженно промямлил Кей, сонно хлопая глазами.       — Проснешься, а голова в тумбочке.       — Чего?       — Просто старый прикол, — отмахнулся Хината и присел рядом на диван. — Нельзя спать. Ну… мне так кажется. Ты же врач, ты должен лучше знать.       — Я не врач, — проворчал Кей.       Он всего лишь вонючий первокурсник.       Но мозг у него немного заработал. Хината прав. Если он сейчас уснет, то просто истечет кровью, и конец. Вообще Кей был не против уже отключиться насовсем, но что-то, что-то горячее и пульсирующее у него в животе, голове и в груди и каждой живой клеточке тела, что-то несокрушимое и твердое, как скала, что-то, что было пугающе сильнее и древнее Кея, упрямо противилось этой сладкой и манящей, соблазняющей своей простотой, непреодолимо притягательной идее выпасть в забвение, но в тот момент Кей ещё не понимал, что именно это такое.       Не открывая глаз, он рассказал Хинате, как найти аптечку в доме. Аптечку… Да, аптечку… И набор для шитья.       — Не спать, — повторил Хината и быстрым шагом пошел на выход.       «Ага», подумал Кей, в жалких попытках держать себя в сознании, но моментально отключился еще до того, как хлопнула железная дверь гаража.       И его тут же кто-то затряс за плечи.       — Просыпайся, Ц--\\-j-/--!       — Мм? — проворчал Кей из своей душной теплой темноты.       — Подъем!       Его затрясли еще сильнее.       — Давай, давай, поднимайся!       — М-м, — отказался Кей и попытался провалиться обратно.       — Мягкие иглы, Маня!       Ледяной цветок злобы распустился у Кея в животе, и он медленно открыл глаза.       — Откуда ты знаешь про мягкие иглы? — проговорил он сухими губами.       Сознание возвращалось к нему, и вместе с ним возвращалась и нестерпимая резь на правом бедре почти до колена, полыхающая свинцом и ртутью. Кей заскулил и укусил себя за губу побольнее.       — Ничего я про них не знаю, — сказал Хината, подтаскивая одну из коробок к дивану, и поставил туда аптечку и жестяную коробку из-под печенья. — Давай говори, что делать…       Кей откинул одеяло в сторону и с усилием сел. Хината помог ему размотать толстовку с осьминогами с ноги, подал ему коробку аптечки, и Кей достал оттуда раствор хлоргексидина и щедро залил им поврежденное бедро. Рана загорелась так, что в глазах заплясали черные круги, и он застонал сквозь плотно сжатые зубы и до боли впился пальцами в подлокотник.       Вдох-выдох.       Он вытащил из аптечки ибупрофен. Взял две таблетки, и, подумав, еще две. Проглотил насухую, но они так и прилипли комком к пищеводу.       Медленно и болезненно, но у него получилось прочистить рану, правда, штанину пришлось подрезать. Осталось самое сложное.       Хината протянул ему жестяную голубую коробку из-под печенья, в которой традиционно все люди на планете хранили нитки и пуговицы. Она зловеще шептала ему в голову: «ну? Чего ты ждешь? Давай, Кей, начинай. Я хочу смотреть, как ты страдаешь».       Когда Кей дрожащими руками продевал капроновую нить в ушко иглы, которой мама, вероятно, подшивала занавески, или новые пуговицы к своим блузкам, он ощущал, как самолично настраивает для себя гильотину. Точит поострее лезвие. Натягивает веревку. Заботливо ставит рядом мисочку, куда должна будет отлететь его безжизненная голова…       «Давай, Кей. Давай, Кей. Давай! ДАВАЙ!!! Ты думаешь, что ты сильный? Или ты думаешь, что ты… особенный? О, да, ты знаешь, что будет больно… Очень больно. Как думаешь, когда ты заплачешь? Я поставила, что на третий стежок…»       По лбу скатилась тяжелая холодная капля, пробежала по щеке, подбородку и гулко упала на пол.       — Не могу, — прохрипел он и замотал головой. — Нет, всё. Я сдаюсь. С меня хватит.       Губы пересохли. Пронзило ознобом. Нет, нет. Нет.       Хината сидел рядом на полу на коленях. Ключицы его выпирали белыми полосами в тусклом свете гаража. Грудь и живот были буро-фиолетовыми от синяков, ран и посмертных пятен. Кожа на растерзанном дикими зверями плече и предплечье свисала лохмотьями, а глаза все так же были мутные и мертвенно-серые без намека на какой-либо блеск.       Кей вздохнул. Вздохнул еще раз и сказал, глядя прямо Хинате в глаза:       — Я тебя ненавижу.       И протянул ему иглу.       Всё, что Кей запомнил, это как после первого укола иглы, когда Хината медленно повел под кожей тонкую нить первым стежком, как он взял в зубы что-то мягкое, что первое попалось под руку. А дальше все как в тумане. Он, вроде, бредил и умолял остановиться и прекратить, и даже рыдал в голос, а метался и вырывался так, что Хината его еле удержал. Очнулся он с открытыми глазами, кажется, что-то бормотал, и, вроде, даже смеялся.       Кей полежал несколько минут. Поднялся и полусел, привалившись спиной к спинке дивана и брякая о деревянную вставку браслетом наручника, и убрал с себя накинутое кем-то одеяло. По крайней мере, ибупрофен уже подействовал. Ком ангины в горле немного ослаб. Ногу пекло, но вполне терпимо. Сквозь немного туговато наложенный кем-то бинт уже просочилась яркая, красная, живая кровь. Почему-то вид этой крови вызвал у Кея приступ какой-то бешеной горячей злости.       Что-то звякнуло у входа в гараж, и он повернул туда голову.       Хината стоял около своего велика и накачивал заднее колесо ручным насосом, и, убедившись пальцем, что давление в камере достаточное, вынул шланг и закрутил клапан.       — А, — сказал он, увидев, что Кей смотрит, — ты как?       Он поднял с пола насос, разводной ключ и еще что-то, сложил их в ящик у входа и подошел к Кею.       Кей бы сказал, что чувствует себя хорошо, даже отлично, но он буркнул себе под нос:       — Нормально.       И он повторил, уже громче и уверенней:       — Нормально. Да, нормально, — повторил он, чувствуя, как внутри поднимается ледяной ураган.       Споткнувшись, он встал, подошел к Хинате, не обращая внимания на тянущую боль в бедре, и ткнул в него пальцем, что тот отшатнулся:       — Было нормально, пока ты не пришёл. Пока ты не появился у меня на пороге. Я даже не буду спрашивать, что тебе мешало просто тихо сдохнуть на обочине. Это твоя проблема.       Хината отошел на шаг.       — Зачем ты пришёл? Мы даже не друзья. Почему бы тебе не подосаждать им?       Кей шагнул за ним и толкнул в грудь.       Хината неловко отступил еще.       — Знаешь, сколько раз в жизни я сидел в обезьяннике? Сколько раз я выпадал из окна? Или может, сколько раз мне шили рану без анестезии нитками для чёртовых занавесок? Сколько раз я застревал в наручнике, а все вокруг делают вид, что все в порядке?       Кей снова его толкнул, не обращая внимания на накатывающую слабость и новый приступ боли в ноге:       — Ответ: один. На всё — один! И всё за один-единственный, господи, грёбаный день, когда ты решил появиться с моей жизни.       Хината отступил и опустил голову. Он поджал губы и совсем отступил к железной двери гаража, и, не поднимая глаз, сказал:       — Прости.       — Все вокруг меня что-то скрывают, мир буквально пытается свести меня с ума, и я устал бороться с каждым отдельно взятым тупым человеком на этой хре́новой планете, — он толкнул Хинату так, что его голова звонко ударилась об электрощиток. — И ты точно вместе с ними. Откуда ты знал, что будет в полиции? Ты знал! Знал! Откуда ты знал, где точно можно открыть окно? А? Откуда ты знаешь про мягкие иглы?!       Он так стоял, глядя на грязную, слипшуюся челку Хинаты, и слушал свое тяжелое, свистящее, злое дыхание, как будто со стороны.       — Я не с «ними», — в конце концов, сказал Хината. — Я сам не понимаю, что происходит. И что мне дальше делать.       Он помолчал, кусая губы, и сказал, подняв голову и упрямо уставившись на Кея своими мутными глазами без блеска:       — А если бы понимал, — твёрдо и решительно сказал он, — то точно бы не обратился к тебе.       Кей пытался придумать еще что-то ядовитое, токсичное и разъедающее, но, честно говоря, ему стало лучше. Как будто даже задышалось легче.       — Ладно, — помолчав, сказал он. — Это было лишнее. Я просто очень, очень устал.       — Я понимаю, — пробормотал Хината.       На улице начинали петь утренние птицы. По двери гаража стучали редкие капли неуверенного весеннего дождя. Молчание нарушил Хината:       — Ты можешь мне помочь?       Он поддерживал локоть одной руки другой, и, когда Кей взял посмотреть, к его горлу прилила теплая, мерзкая волна тошноты и противной жалости.       Мясо отходило кусками, обнажая кость. Полупорванные растянутые сухожилия торчали наружу, а кожа свисала, как грязная тряпка.       — Как это случилось? — сказал Кей.       Он повел Хинату к дальней части гаража.       — Я пытался тебя поймать. Там, на карнизе.       Кей вспомнил сухой, омерзительный звук рвущегося мяса, и у него перевернулся желудок.       Особенно сильно дохнуло тлением и гнилью, и у Кея кольнуло сердце. Хината умирает. То есть, исчезает. То есть, разлагается… То есть, неважно.       Он тяжело облокотился на деревянную балку. Голова была пустая.       Ну давай, думай. Ты же придумал миллион бесполезных идей для профессора? А как же перфорированный гипс? Таблетки от рвоты?       Он посмотрел на аптечку. Быстрым шагом подошел и распотрошил ее. Побросал на кровать тюбики и баночки, блистеры и спреи. Эпинефрин и валиум. Лоперамид и парацетамол. Активированный уголь и диклофенак.       — Садись, — сказал он Хинате, а сам встал рядом с диваном, вынимая из упаковки шприц.       Кей набрал туда жидкость из прозрачной ампулы, и ввел иглу Хинате под кожу:       — Не больно?       Хината смущённо улыбнулся и помотал головой.       Да, тупой вопрос.       — Это тетрациклин, — пояснил Кей. — Антибиотик. Он поубивает микробов и немного замедлит гниение. Но это не волшебное средство и не панацея. Ты понимаешь?       Хината покивал.       — Ага.       Кей постарался обработать все как можно равномернее, особенно уделив внимание травмированной руке, кисти с почти сквозной дырой и покусанному плечу.       — Как думаешь, когда… когда уже будет всё, — Хината нажал на это слово, и Кей понял, чтó он имеет в виду, — что со мной будет?       Кей продолжил перематывать Хинатино плечо чистым бинтом.       — А если всё это — божественный замысел? Может, моя душа просто не может улететь на небо?       — Нет никакого божественного замысла, — мрачно сказал Кей, затягивая узелки повязки на ладони Хинаты.       И никаких неисповедимых путей господних. И бога тоже нет, сказал Кей. Ни одного. Ни единого хренова божка из всего мирового пантеона. И рая нет. И ада. И души тоже — нет.       Скорее, тебе на голову упадет глыба замороженной мочи из пролетающего самолета. Или на опушке у ближайшего парка приземлится инопланетный космический корабль.       Хината провел ладонью по одной руке, перемотанной бинтом от подмышки до пальцев, потом — по другой.       — И что нам… мне… нам теперь делать?       Кей молчал, не смотря на Хинату, и переводил глаза с бампера Тойоты на газонокосилку, с ящика с ручными инструментами на Хинатин велосипед, пока его блуждающий взгляд не наткнулся на садовую лопатку.       — У меня есть одна безумная мысль, — сказал он. — Надо кое-что проверить.       Хината кивнул и подошёл к дальней части гаража. Наклонился. Взял с пола толстовку с осьминогами и надел — только теперь осьминоги были все в крови, особенно на рукавах и животе. А на вороте Кей с ужасом узнал кровавый след собственных зубов — видимо, именно это он схватил, чтобы не выть от боли, когда его шили.       — Мы можем что-то другое тебе найти, — сказал он.       Хината поднял бровь и оттянул с живота ткань, чтобы рассмотреть лучше, и хихикнул:       — Не надо. Мне так даже больше нравится. Кто дизайнер?       Кей закатил глаза и вышел из гаража. Земля размокла от дождя и превратилась в вязкую грязь.       Его окно на втором этаже все также было распахнуто настежь, а из гостиной на первом этаже доносились звуки маминого магазина на диване.       (Представляем вашему вниманию Советский Свисток Для Задницы! Он не вставляется в задницу, не свистит и не открывает бутылки! Он вообще не решает ни одной вашей проблемы! Но! Он идеально подходит для того, чтобы просто лежать на вашем столе и напоминать всем, что вы сделали ещё одну необдуманную покупку! Это будет отличным аксессуаром для коллекции «Того, что никогда не понадобилось»!..)       — Выходи.       Хината выскочил следом, они направились к углу двора со свежеприсыпанной землей и несколькими пожухлыми мелкими цветочками сверху. Сердце гулко забухало, ударяя по ребрам слишком сильно.       — Что это?       — Тут Ириска, — сказал Кей встал на корточки, морщась от боли в бедре, и воткнул в мокрую землю садовую лопатку. — Наша кошка.       Он начал вскапывать землю, аккуратно откладывая ее в сторону. Руки сразу стали грязными и мокрыми.       Мама и Акитеру, сказал Кей, были подозрительно спокойны, когда она умерла, хотя это была их любимица. По крайней мере, какала на ковер она только у двери Кея. У них — нет. И он не может поверить, что брат и мама так спокойно и равнодушно отреагировали на ее скоропостижную гибель.       А может, она и не умерла вовсе? Как и Хината? Может, никто не умирает до конца?       — Давай я помогу?       — Не надо, — сказал Кей, убирая рукой комок земли с камнем, — запачкаешься.       Очень быстро он докопал до белого платка, который уже просочился черной грязью, и вытащил сверток, стряхивая влажные комья чернозёма.       Кошачья тушка из легкой и пушистой стала грязной и тяжелой от земли и воды, и шерсть облепила худое кошачье тельце.       И разумеется, Ириска была мертва. Совсем.       — Чёрт, — сказал Кей.       Какая же это была идиотская идея. И сам он полный идиот. На что он вообще рассчитывал?       Хината открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут они оба услышали, как заскрипела входная дверь. Реклама сделалась громче,       (Представляем новинку — Квантовый Коврик Для Пальцев Ног! Он идеален, если вам нужно что-то, чтобы положить под стол и выглядеть, как будто вы заняты важным делом! Этот уникальный аксессуар великолепно подойдет для тех, кто любит создавать видимость работы…)       и дверь захлопнулась снова, кто-то спустился по крыльцу и зашагал по бетонной дорожке прямо к ним.       Парни кинулись обратно в гараж, Хината юркнул куда-то в темноту, а Кей метнулся в одну сторону, в другую, споткнулся о стоящую в углу покрышку, и когда дверь гаража уже открывалась снаружи, понял, что все еще держит за ногу мокрую грязную Ириску, и спешно затолкал ее в какой-то ящик под полками.       — Ты чего тут делаешь? — сказал вошедший Акитеру. — Ты должен быть в своей комнате.       — Привет. Ничего, — быстро развернулся к нему лицом Кей, прислоняясь к полкам, и у него пересох рот. — Вообще ничего. Так, прогуливаюсь. Как дела, кстати? Выздоровел? Чего пришел?       Акитеру выгнул бровь:       — Мм, — неопределенно сказал он. — Надо затянуть шланг на стиральной машинке.       Он подошел к стене и снял оттуда разводной ключ:       — А что у тебя с руками?       Кей только понял, что они все еще все в земле, и он все еще держит садовую лопатку. Он сразу спрятал их за спиной.       — Ничего.       — Ты меня тревожишь, — сказал Акитеру и подошел к Кею. — Покажи.       Кей замотал головой, еще сильнее стискивая садовую лопатку. Акитеру подошел вплотную, опустил глаза куда-то вниз, за ноги Кея, и взгляд его переменился.       — Ириска?       У Кея желудок провалился куда-то в ноги.       — Ты меня очень тревожишь, — медленно сказал Акитеру. — Тебе нужна помощь. Разве ты сам не видишь? Ты совсем не понимаешь, что творишь.       Спина у Кея покрылась мурашками, а язык стал сухой и глиняный. Акитеру мягко, но сильно взял его за плечо.       — Я отвезу тебя к доктору, хорошо?       Кей задышал быстрее, и в его дыхание снова вернулся неприятный свист. Только сейчас он понял, насколько у него горит лицо. Ну нет. Хватит с него. Его мотает, как щепку в море. Теперь он сам будет решать, что делать. И он разлепил пересохший рот и сказал:       — Нет.       — Что? — удивленно сказал Акитеру.       — Нет, — повторил Кей. — Не пойду. Я никуда не пойду. Оставьте меня в покое!       Лицо брата переменилось, и Кей впервые в жизни прочитал на нем суровость и холодную решительность.       Кей вывернулся из руки Акитеру. Кинулся к выходу, но что-то поймало его и повалило на пол. Стрельнула с новой силой ртутная полоса на бедре. Перед глазами почернело. Побелело. Снова почернело, побелело…       Кто-то сзади крикнул:       — Прекрати! Акитеру, хватит!       Завязалась короткая стычка, что-то зазвенело, зашуршало, попадало с полок на пол, и свет пропал.       Рядом, где-то снизу и сбоку, кто-то дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ровно-ровно, глубоко. А Кей умер. Ведь он-то не дышал.       Вдох-выдох.       Пауза.       Вдох-выдох.       Пауза.       Вдох-выдох.       Он умер. Ну наконец-то. Ну слава богу.       А то, что кто-то там дышит, это не проблема. То есть, это не его проблема.       Все в порядке.       Все закончилось.       В правом ухе занялся тихий, монотонный писк. Начал нарастать, выталкивая его из сладкой тишины небытия. Следом такой же писк вошел в левое, писк превратился в жужжание, потом в гул, и нарастал, нарастал, нарастал, пока не затмил собой всё.       А потом горячо запульсировало бедро. Что-то звякнуло сбоку. Гавкнула где-то собака, кто-то чихнул. В горле заныл ком ангины. И Кей понял, что то ровное дыхание было его собственным.       Он повернул голову набок и поднял склеившиеся веки. На стуле рядом сидела мама.       — О, дорогой, — сказала она и взяла его за руку. — Ты очнулся.       — Нет, — тихо проговорил Кей, хриплым, но одновременно скулящим голосом. — Нет, не хочу…       — Всё будет хорошо, — сказала мама, встала со стула и поближе придвинула к кровати какую-то железку на колесиках. — Сейчас я позову доктора.       Она сняла сумочку с напольной вешалки и вышла за дверь.       Дверь была белой. Как и полоток. Как и пол, и кровати, и стулья, и занавески, из-за которых уже горел красным разбивающийся закат.       Кей опустил взгляд вниз. Там, под одеялом, где должно было быть его тело, лежало что-то плоское. Что-то плоское и длинное, и только два каких-то плавника по бокам выпирают. И еще — какие-то кочки дальше, снизу. А так одеяло было идеально ровным. Как будто под ним лежал кто-то, умирающий от рака. От лейкемии или меланомы. От туберкулеза. Дистрофии, анорексии или диабета.       Кей попытался сесть на кровати, и эти кочки, они зашевелились.       «Мои колени», с замиранием сердца догадался Кей.       А те плавники — это его тазобедренные кости.       Что-то потянуло его за руку, и он увидел тонкую трубку, выходящую из сгиба его локтя. Она поднималась наверх, на ту железную штуку, которую прикатила мама — систему капельницы. Он еще раз попытался подняться, оперся на локти и сел на кровати. Перед глазами поплыло, и в этот момент за дверью раздались шаги, и она открылась, зашла мама, и за ней — еще двое.       — Очнулись? — сказал сиплый мужской голос. Какой-то знакомый. Слишком знакомый.       На край кровати Кея, приминая руками под задом полы белого халата, опустился профессор Хавличек.       — Профессор?       — Как наши дела? — деловито сказал он, вставил наушники стетоскопа в уши и протянул кому-то синюю дощечку с бумагами.       Эту синюю дощечку послушно взял стоящий рядом Мацукава. Тоже в белом халате.       — Ты?!       Тот безучастно поднял брови и вынул из нагрудного кармана ручку.       — Как себя чувствуете? — повторил профессор Хавличек и поинтересовался: — Умираете от страданий?       Кей беззвучно открыл рот, профессор Хавличек подался вперед и бесцеремонно прижал холодную чашечку стетоскопа Кею куда-то под ключицу.       — Ой-ёй-ёй, — озабоченно сказал он.       Переставил к подмышке:       — О-хо-хо-хо-хо.       Прислонил к животу:       — Т-т-т. Ну, что тут сказать.       Он поставил холодную металлическую чашечку стетоскопа Кею на щеку и сказал, обращаясь к Мацукаве:       — Записывай.       Мацукава щелкнул ручкой, и занес руку над бумагой.       — Состояние крайне тяжелое, — начал диктовать доктор Хавличек и схватил Кея за колено. — Кровяное давление… хмм… верхнее и нижнее. Да… И немного среднее. Да, так и пиши.       Мацукава послушно записал, и профессор продолжил, щупая Кея за ухо:       — А тут у нас… Ага… Что-то вроде… Ну… Обморочной тревожности. Возможно, это инфекция на мозгу.       Кей снова открыл рот, но все слова застряли у него в глотке.       — Пульс, — доктор приложил два пальца к подушке, — пишем: пульс не существует.       — У-у меня есть пульс.       — Неужели? — живо заинтересовался профессор Хавличек, снова берясь за чашечку стетоскопа и ставя ее Кею на макушку и внимательно вслушиваясь. — Так, так… Ну и где этот ваш так называемый «пульс»?       Кей не нашел, что ответить.       — А «пульс» писать с большой буквы или с маленькой? — сказал Мацукава, быстро работая ручкой.       — Лучше пиши с большой. А еще лучше пиши: «демоническое дыхание».       Мацукава записал.       — Жалобы, — деловито продолжил доктор, — отсутствие сердцебиения, боль в левой руке и непроизвольное опорожнение.       — Я на это не жалуюсь, — наконец, смог сказать Кей. — И вообще, не в руке, а ноге. И не в левой, а правой…       Но безжалостная рука Мацукавы уже замелькала над дощечкой. В какой-то момент он остановился и сказал безучастным тоном:       — А как пишется «опорожнение»? С мягким знаком или через черточку?       Доктор Хавличек небрежно махнул рукой, не поворачиваясь к нему:       — Ах, тогда пиши неукротимую рвоту.       — Меня не рвёт, — запротестовал Кей.       — Иногда даже у самых крепких людей бывают такие… странные симптомы. Иногда рвота бывает ментальная. А ушки у вас не болят? Нет? А голоса в голове вы всегда слышите или только после обеда?       — Я-я…       — М-хм, мх-хм, — утвердительно забурчал профессор, приставляя стетоскоп к собственному носу. — Возможно, у вас голоса просто вне в том порядке. Пишем: голоса в голове — и по утрам, и по вечерам. Шанс на спонтанное испарение пациента — тридцать процентов. Глаза: присутствуют.       Мацукава важно покивал и продолжил писать.       — А вы, Кей, не чувствовали, как ваши кости иногда меняют местоположение? Или ногти немного потеют и удлиняются?       — Я нормальный! — взорал Кей и ударил кулаком по подушке. Это уже было что-то за гранью.       — Когда-то я тоже так думал. Но с возрастом приходится пересматривать свои взгляды. Пишем: неукротимая тревога в шлёпках. Мацукава, сможешь на бумаге красиво это расписать?       Мацукава невозмутимо кивнул и продолжал работать, не обращая внимания на протесты Кея.       — Да, все очень печально. Ваша шизофрения не подлежит сомнению. Проблема в другом: ее нужно лечить. Или наоборот, оставить как есть. Пишем: саморазрушительная личность с привкусом молочного коктейля. Мацукава, записал?       У Кея закружилась голова, и комната поплыла перед глазами.       — Все будет хорошо, дорогой, — выплыла откуда-то сбоку мама и взяла его за плечо. — Я уже купила коляску.       — Какую еще коляску?!       — Ампутация назначена на шесть часов утра. Мацукава, обязательно приготовь мягкие иглы, — не обращая внимания, продолжил профессор Хавличек, и обратился к маме Кея: — И не забудьте про противогазы, они тоже в списке.       — Но я здоров, — раздраженно вскрикнул Кей.       — Это ненадолго, — пообещал профессор и похлопал его по больной ноге. В глаза сразу искры высыпали. — Наслаждайтесь вашими полутора тысячами килокалорий вкуснейшей глюкозы! Выглядит очень аппетитно! Пожалуй, я тоже поужинаю ей. И ещё добавлю немного зеленого горошка и масла. Обезжиренного, конечно. В моем возрасте надо следить за холестерином.       С этими словами профессор Хавличек поднялся с кровати, выключил в палате свет и все трое вышли, оставив Кея в глухой тишине и темноте. Он обессиленно упал на подушку.       Неужели… неужели. Неужели он действительно сбрендил. Не может такого быть, что весь мир сходит с ума, а ты один остаешься нормальным. Такого не бывает. Это просто статистически не-воз-мож-но.       Может, ему действительно нужна помощь. Может, ему и правда надо лежать в палате и послушно принимать галоперидол по утрам и вечерам в шесть ноль-ноль.       И он лежал и смотрел, как по потолку ходят отсветы белых фар машин. Как понижается уровень прозрачной жидкости в пластиковом мешочке, прикрепленном на системе капельницы.       Может, и правда, ему это привиделось… Всё. Вообще — всё.       Но что-то, это непонятное нечто, пропитывающее все тело — древнее, злое и пугающее, заставляло вставать его с кровати и идти. Кей уже дернулся, чтобы послушаться этого внутреннего зова, но с усилием воли остался лежать. Он попытался придумать хотя бы одну причину, чтобы уйти.       Ну, например… например… Эээ…       Оставайся, шептала знакомым, нежным и убаюкивающим голосом Логика. Останься. Ты ранен. Истощен. Немного бредишь. У тебя ангина и температура. А тут тебе тут помогут. Просто потерпи немного, хорошо? Хорошо, Кей? Просто полежи. Смотри, тут тёплая постель! Ты можешь хорошо, даже отлично выспаться. А ногу? Ну отрежут и отрежут, значит, так будет лучше всего. Может, у тебя там уже гангрена. Да и без ноги можно прекрасно жить. Давай, отдыхай и набирайся сил. Вот, прямо тебе в вену течет раствор глюкозы — целых полторы тысячи калорий. Роскошный пир, ты так не считаешь? Ты ведь в последний раз нормально ел… ммм… Позавчера… Вроде бы?       И Кей был уже готов с радостью согласиться с ее рациональными убеждениями, прагматичными указаниями — ведь да, всё так. Где тут докопаешься? Да и с чем тут спорить, если Логика — это и есть Ц-ll^-///-- Кей?       Кей ухмыльнулся и закрыл глаза. Всё, с него достаточно.       «Иди», где-то изнутри головы послышался глубокий, вибрирующий властный голос, почти самолетный гул, заполняя собой пространство.       Внутри всё похолодело от ужаса и Кей резко открыл глаза. Со лба по виску прокатилась градина ледяного пота и упала в волосы.       — Что ты есть? — попытался сказать он, но вместо звуков изо рта выходило невнятное хрипение.       «Иди», повторило оно. «Иди!»       Сердце пропустило несколько ударов, и Кея ударил озноб, хотя он лежал под теплым одеялом. Он поднял руку, чтобы положить ладонь на лоб и хотя бы приблизительно понять, насколько он горит, как ему по носу ударило что-то холодное и твердое. Он инстинктивно зажмурился и отнял руку. Снова открыл глаза.       Этим холодным и твердым был металлический браслет наручника.       — Я это не придумал, — пробормотал он себе под нос и подергал наручник, убеждаясь, что он существует и что он точно плотно закрыт. — Вот доказательство.       «Иди!» снова завибрировал китовый гул в голове, адреналин загудел в венах, и Кей вскочил с койки.       — Да чтоб тебя, — злобно прорычал он и вцепился себе в руку, чтобы не ослепнуть от боли в бедре и заскулил сквозь плотно сомкнутые зубы. — Чтоб вас всех!.. Если я псих, это не значит, что я не буйный.       Ну, берегитесь. Надо было его привязывать.       Он выдернул катетер с глюкозой из сгиба локтя, натянул лежавшие на стуле рядом грязную пропотевшую футболку и рваные спортивные штаны с распотрошенной штаниной. Нашёл под кроватью кроссовки — когда-то белые, но теперь — нет. Все в запекшейся крови. Его. Стелька в правом была все еще противно мокрая и холодая, и когда Кей наступил на подошву, она с нетерпением впрыснула эту мерзкую влагу ему в ступню.       Он вышел из палаты. В коридоре одиноко светились несколько тусклых ламп на стенах, но большой свет не горел. Ни в коридорах, ни на посту дежурной медсестры никого не было. Кей зашел в несколько дверных арок палат — дверей тут не было. А внутри — тоже пусто. Он хотел было удивиться, но мысленно набросился на этот назревающий комочек нытья и шока, и голыми руками растерзал этого мерзкого, вонючего, уродливого младенца.       — Я ухожу, — громко предупредил Кей, обращаясь к пустым коридорам. Ему никто не ответил, и он набрал воздуха в грудь и крикнул: — Слышите? Я уже пошёл!       Негромкое эхо вернуло ему его крик, но больше никто не ответил. Тишина. Больничное крыло равнодушно смотрело на него тусклыми светильниками. Механические часы меланхолично тикали над постом медсестры. Ветер завывал в трубах стучал по окнам. Из помещения за постом раздавался тягучий, густой запах вареного лука и мяса.       Кей зло ухмыльнулся и полубегом направился к выходу из отделения, его шаги гулко отдавались по керамической плитке, и он был почти у цели, как электрические двери быстро задвинулись перед ним, как двери метро, на которое он опоздал.       Он прищурил глаза и сделал шаг назад. Потом еще шаг. И еще. Дверь с тихим жужжанием разъехалась в стороны.       Это что, шутка? За что это мне?       — Заткнись, — мрачно приказал себе Кей.       Что, черт побери, происходит? Почему все так? В чем я виноват?..       — Заткнись, — прорычал он, поднял руку, замахнулся и выдал себе звонкую пощёчину. — Закрой пасть.       Нытьё прекратилось.       Щёку и скулу пронзили приятные, бодрящие горячие иголки, и Кей почувствовал, как его губы скривила злая улыбка. Почти оскал.       Кей сделал медленный шаг вперед. Фррррр. Дверь снова закрылась.       Он посмотрел вниз. На светлой плитке, прямо под его ногами, параллельно двери из отделения, была облупившейся краской проведена ярко-малиновая полоска. От отшагнул за нее, и дверь приветственно распахнулась снова. Шаг вперед — снова захлопнулась.       Слишком быстро, чтобы пробовать пробежать.       Он развернулся к посту медсестры. Может, там есть кнопка открытия двери. Какая-то ключ-карта, рычаг или пин-код. Да хоть что-то! И, пока он шарил в ящиках письменного стола, рылся на полочках и в папках, переворачивал вверх дном органайзеры, он заметил у себя на запястье что-то. Не на том, что всё еще болтался наручник. На другом. Что-то розовое.       Он поднес руку к глазам. Это был малиновая твердая полоска — такая же малиновая, как полоса на полу — из чего-то, похожего на твердый пластик, и на гладкой поверхности было мелкими буквами выгравировано: «Спаси страждущих, Антуанетта».       Кей застыл. Это и есть ключ. Ключ, только наоборот. Такой браслет ставят сумасшедшим в психушке, чтобы они не сбежали. Запаивают прямо на руке или ноге. Кей знал это, потому что ходил на практику в дурку, еще учась на подфаке.       Кей попробовал сгрызть браслет зубами, но тот даже не погнулся и не думал трескаться.       — Чёрт, — выругался Кей. — Твою мать!       Он пнул стол, и одна из папок спикировала на столешницу и раскрылась прямо перед ним.       «Психиатрическая лечебница имени Святой Антуанетты», гласили буквы на титульном листе, полукругом обрамляя какую-то картинку, кажется, герб. «Медицинская карта пациента. Фамилия: Ц→хх--//-. Имя: Кей. Пол: мужской. Дата рождения: 27 сентября…»       — Да пошли вы, — злобно выплюнул он, выхватил из папки листы и запихнул их за резинку спортивных штанов на спине.       На столе не оказалось ни кнопки, ни карты, ни рычага. Кей повторно облазил все ящики и органайзеры, в поисках ножниц или хотя бы канцелярского ножа, но ничего не нашел.       Оглянулся на тошнотворный запах вареного лука и мяса. Дверь в столовую была приоткрыла, и он быстро направился туда.       Ну, должны же там быть ножи?       На обеденных столах было пусто, зато на раздаче, где стояли стаканы, тарелки и разносы, он заметил поднос с обеденными приборами.       Он кинулся к ним, схватил и откинул одну резиновую ложку, вторую, третью… на подносе не было ничего, кроме резиновых ложек.       Ну да, что он ожидал от психиатрической лечебницы?       Его захлестнула горячая волна раздражения, и он осмотрелся. Над столами раздачи смотрело черным маленькое окошко на уровне груди, и Кей подошел туда и просунул голову, щурясь в темноте.       Это была кухня. Да, черт возьми!       Он подпрыгнул, подтянулся на руках и влез внутрь, перекатился по металлическому столу и встал на ноги, игнорируя боль в бедре. Наощупь нашёл выключатель, и яркий свет ослепительно залил кухню. Он подошел к сервировочному столу и вытряхнул туда приборы из стоявшего на нем алюминиевого ведерка. Забряцал металл о металл. На поверхность стола выпал град десятков ложек.       — Ладно, — принимая вызов, сказал Кей, — ладно.       Он открывал ящик за ящиком, тумбу за тумбой, поронял этажерки с посудой и даже залез на антресоль. Заглянул в каждую кастрюлю и вазочку для конфет. И везде, из каждого холодильника и коробки, подноса, сотейника и пароварки и на него смотрели стройные ряды блестящих ложек. Смотрели и смеялись над ним.       Кей злобно оскалился на них, а потом рассмеялся в потолок. Ну да, как он мог забыть. Металлическая держалка для поварских ножей над раковиной.       Он медленно пошёл туда.       — Вы смо́трите? — обратился Кей к ложкам. — Смотри́те.       Он, не глядя на раковину, уставившись на горы валяющихся ложек, подошел к держалке для ножей. Протянул руку. И схватил силиконовую ручку. Победа?!       Он ухмыльнулся и перевел взгляд.       В его руке была еще одна ложка.       Как и на всей магнитной держалке.       — Да дайте же мне грёбаный нож! — заорал Кей и в ярости швырнул ложку на пол.       Она со звоном брякнула о своих подруг, подпрыгнула, съехала вниз и закатилась под холодильник.       Кей оперся по стол и шумно, раздраженно задышал.       Если бы он нашёл нож — всё, всё было бы по-другому. Только срежь эту дрянь с руки. Один рез. Всего один.       Ну за чтооооо мне этооо?.. Почему всё таааак?..       — Еще одно слово, — грозно зарычал сквозь зубы Кей, но так и не придумал, чем пригрозить этому противному ноющему голосу, и продолжил: — еще одно-единственное слово, и… Только дай мне повод. Малейший повод. Ясно тебе, сукин сын?       Голос замолчал.       Кей еще немного напряженно подышал, опираясь на холодный металл столешницы. Ладно. Пойдем с другой стороны. Буквально.       Он вылез из окошка обратно в столовую, вышел оттуда и быстрым шагом направился к туалетам.       Туалеты тоже были без дверей и кабинок, просто закуток в дальнем конце коридора, и пока Кей шёл по белой плитке, и его шуги эхом разносились по больничному крылу, он рассмеялся себе под нос.       Еще вчера он ни за что бы не подумал, что когда-то зайдет в туалет с чёткой идеей разбить белый фаянс и вскрыть себе вены осколком от унитаза.       Ну, не вены. Срежет малиновую полоску с запястья. Порвет браслет. Уничтожит Обратный Ключ.       Кей завернул у поворота в туалет и застыл на входе.       На плитке, на возвышении пьедестала, весело блестели впалыми металлическими боками два туалета.       Мистер И Миссис Дырка-В-Полу.       — Да чтоб вас, — взорал на них Кей, и его затрясло, и он зло ткнул в них пальцем: — Шлюхины дети. Я вам еще покажу.       Он подошел к стене туалета и затряс ручку окна. Не поддавалась.       Он вышел обратно в коридор и схватился за ручку другого ближайшего окна, крутил, вертел, толкал и тянул на себя, и тут она поддалась, и Кей отлетел назад, упав на холодную плитку пола.       В его ладони осталась ручка окна. А на том месте на окне, куда она крепилась, виднелось желто-бурое засохшее пятно.       Он прошелся по всем палатам и подергал за каждую ручку каждого окна. Ни одна из них не двигалась, а из-под низу торчали буроватые потеки клея.       Внутри плаксивый голос уже открыл рот, но Кей усилием воли проглотил его, так что тот не успел сказать ни слова. Он быстрым шагом вернулся в свою палату, схватил систему капельницы и с размахнулся; окно взорвалось градом осколков, Кей бросил систему на пол, прошел по битому стеклу к окну и выглянул. Голова закружилась. Снизу до самой земли растянулись десятки одинаковых окон с бутафорскими ручками и редкие коробки кондиционеров. Было уже совсем темно, и земля безлико чернела далеко-далеко внизу.       Кей отошел от окна и сел на кровать. Сердце его упало.       Что-то не дает ему выйти отсюда. Что-то, или кто-то.       Плаксивый голос всхлипнул изнутри.       — Только попробуй, — предупредил Кей.       Он еще раз взял браслет в зубы и попытался прогрызть. Нет. Дернул наручник на другой руке. Тоже не поддается.       — Давай, думай, думай, — сказал себе Кей. — Неужели Мацукава смог изобрести легендарные мЯГкИе ИгЛы, а ты не придумаешь, как выйти за сраную дверь?       Он вышел из палаты и снова подошел к малиновой черте. За автоматической дверью призывно гудел темный коридор с лифтом, лестницей с левой стороны, а дальше прямо — соседнее крыло с вывеской «Антуанетта, спаси страждущих». И снизу, мелкими буквами: «Отделение для ебанутых».       Кей сдвинулся перед буквально на сантиметр — и дверь захлопнулась. Отошел назад. Фрррр — открылась.       Он поднял с пола степлер, упавший, когда он ворошил пост медсестры, и бросил вперед. Дверь сказала: добро пожаловать, товарищ Степлер! И он упал на плиточный пол и подкатился к двери лифта. Кей подобрал с пола какую-то папку и тоже швырнул. Здравствуйте, госпожа Папка!       Доброго вечера, мистер Телефонный Справочник!       Пожалуйста, чувствуйте себя как дома, уважаемый Стул Дежурной Медсестры!       Проходите, дорогая графиня Утка Для Ссак!       Кей расхохотался:       — Вы абсолютно не умеете работать с действительно буйными больными.       Он бегом забежал в ближайшую палату, сбросил с больничной койки тяжелый матрас и потянул на себя деревянный каркас, вытащил в коридор, затолкал вперед и прислонил к самой двери, не обращая снимания на то, что она захлопнулась ещё тогда, когда он наступил малиновую черту.       Развернулся, дверь за спиной зафырчала, снова открываясь, но Кей зашел в другую палату и вытянул наружу еще одну кровать и дотолкал до первой, но ее ножки не доходили до малиновой черты на один кроссовок Кея, и дверь молчала.       — Ну что, дура, — обратился он к ней, — ты готова?       И толкнул спинку кровати. Она скрипнула по плитке, глухо хлопнула в спинку первую кровать, Кей выдал максимальное усилие, упираясь в плитку носками кроссовок, и оба деревянных каркаса, скрипя по полу, сдвинулись вперед. Впереди что-то зарычало, остановилось и снова зарычало. Автоматическая дверь со всей ответственностью пыталась закрыться, но упиралась в бока деревянной кровати.       — Поняла? — мрачно показал ей Кей два средних пальца. — Можешь отсосать у меня.       Он залез на кровать ногами, прошелся по доскам, наконец, выпрыгнул за дверь больничного крыла и с удовольствием вдохнул свежий запах хлорки, спирта и стерильных повязок.       Это была чистая победа.       То, как он выбрался из отделения дурки.       Да.       Это был подвиг.       И никак не меньше.       Лифт никак не реагировал на вызов, а дверь все еще недовольно фырчала за спиной и успокоилась, только когда Кей сбежал вниз по лестнице.       Он заглянул между перил. Все этажи были темные. Как будто он вообще один в этой больнице.       — Плевать, — сказал себе Кей и побежал вниз дальше.       Это не проблема. То есть, это не его проблема. Это проблема больницы.       Бедро ныло, но и ему Кей велел заткнуться и поспешил дальше, за окнами на лестничных площадках сначала было виднелось только небо, потом показались голые кроны деревьев, потом их стволы, верхушки кустарников, а затем уже и машины, мусорные баки и дорожная разметка.       Лестница кончилась, Кей вышел за стеклянную прозрачную дверь и остановился у ресепшена. Впереди, прямо перед ним, стояла темная, манящая свобода улицы. Он толкнул дверь, и она поддалась. Он сделал шаг вперед.       Но слева, из какого-то закутка, кто-то кричал.       Кей снова посмотрел на улицу. Снова кто-то завопил.       — Моё ли это дело? — спросил себя Кей.       Нет, не твое, конечно же, не твое. Ты так устал! Скорее, беги отсюда! Прости, что просила тебя остаться! Мне жаль. Я была так не права! А теперь — беги, беги, беги! Какая тебе разница, кто там? Вдруг там что-то страшное в темноте, противное и опасное? Вдруг там что-то злое? А теперь уходи отсюда! Или ты мне не веришь? Мы же так давно с тобой вместе!       Кей все еще сжимал в руках ручку двери, но не двигался. Кто-то снова визжал снизу бахал чем-то железным.       — Знаешь что? — ответил ей Кей. — Самое противное и мерзкое, самое страшное, опасное, самое токсичное и самое злое здесь — это я. Так что да, — это моё дело. Потому, что так хочу я. А теперь, будь добра, заткни свой бесполезный рот.       Он развернулся и поспешил к шуму. За ресепшеном, через коридор, чернела приоткрытая железная дверь. Кей зашел на порог и крикнул:       — Там кто-то есть?       Что-то забилось там и закричало, металлически бахая.       Какой-то бедолага, как и он сам, оказался заперт в этом чертовом месте.       Кей вдохнул поглубже и пошел вниз по металлическим ступенькам. Света практически не было, так что приходилось идти наощупь, крепко цепляясь за ржавый поручень, становилось холоднее, и руки покрылись мурашками.       — Где ты? — снова крикнул он.       Что-то завозилось и забахало справа, и тут нога Кея как-то неловко подвернулась, и он еле удержался о перила, чтобы не упасть. Лестница кончилась. Он прошел через широкий темный коридор. Где-то впереди и сбоку горел желтый свет, и Кей поспешил туда, расталкивая по пути пустые каталки и спотыкаясь о простыни на полу.       В большом светлом помещении, посреди каталок и столов с весами и какими-то инструментами, у дальней стены стоял металлический шкаф, и кто-то кричал там.       Изнутри.       — Эй, — громко позвал Кей. — Я здесь! Я тебя сейчас вытащу.       Какой-то голос — то ли Логики, то ли Саможаления, изнутри сунулся ему рассказать, что он, если еще не догадался, то, вообще-то, в морге, а этот железный шкаф — холодильник для трупов, а трупы должны, нет, просто обязаны лежать спокойно и не мельтешить.       Кей поморщился и проигнорировал его.       — Я тут! — забахало что-то изнутри одного из ящиков.       Кей отвернул ручку, вытянул тяжелую дверь наружу, и из ящика кто-то выпал и шлепнулся прямо на белый холодный пол.       На Кея посмотрела пара глаз… нет, две пары. Три, четыре, пять… десятки пар оранжевых, розовых, зеленых, голубых, красных и фиолетовых окровавленных осьминогов.       А потом и серые, мёртвые глаза Хинаты.       Не может быть…       — Ты живой, — потрясённо выдохнул Кей и задержал дыхание. Глаза и нос защипало.       — Они сказали, что, раз я человек и не помню ничего… — начал было Хината, но сбился.       Хината одним движением поднялся с пола и крепко схватил Кея за талию, вжимаясь лицом в футболку. Кей тоже опустил на него руки, и они стояли так несколько минут, ничего не говоря.       Наконец, Хината отпустил его и сказал:       — У меня для тебя кое-что есть.       Кей кивнул.       Хината что-то вытащил из кармана толстовки, протянул вперед и неуверенно начал:       — Честно говоря, я стащил это из твоего дома. Не злись! Но я подумал… Эмм… Не знаю, почему я так подумал… Но, мне показалось, что тебе это будет… Необходимо.       Он сжимал в руках карандаш. Деревянный.       — Хорошо, — без лишних вопросов сказал Кей, забрал карандаш и сунул его в карман спортивных штанов. — Можешь не объяснять. Я тебе доверяю.       И они вышли из морга, расталкивая каталки, поднялись по темной железной лестнице, вышли затворили за собой тяжелую дверь, пересекли холл ресепшена, и, наконец, вышли на улицу. Ночной город обдал их свежим, каким-то даже веселым ветром.       Вокруг никого не было. Не ездили машины, не ходили прохожие. Никто не выходил в ларек за сигаретами. Окна домов молчали темнотой.       — Наверное, надо вернуться домой?       — Нет, — помотал головой Хината и показал рукой куда-то вдаль, в сторону городского кладбища, где темное небо сияло светлым, даже почти белым заревом за черными силуэтами парковых деревьев. — Нам… Мне надо туда. Я думаю… нет, я уверен, что нужно идти туда. Как будто именно там все дороги сольются в одной точке.       — Ладно. Пойдем.       Кей уже раздумывал, как именно против через весь город и огромный парк с его больной ногой, как его взгляд упал на одну из машин.       Недалеко от больницы, припаркованный у детской площадки, стояла мамина черная Тойота Чайзер.       — Нет, — хмыкнул он, — поедем.       — А ты умеешь водить? — сказал Хината, идя вслед Кею.       — М, — сказал Кей. Точно. Его же всегда возила мама или Акитеру. — Неа. А ты?       — Немного. То есть, легковушки — немного. Но я хорошо вожу трактор и зерноуборочный комбайн.       Они влезли в машину — Кей на пассажирское, Хината на водительское. Кей достал ключи из-под солнцезащитного козырька сверху. Хината завел мотор Чайзера, стер пыль с лобового стекла дворниками, немного постоял, разогревая двигатель и настраивая под себя кресло и зеркало, и они тронулись.       Обогнули детскую площадку, выехали на центральное авеню, пронеслись по пустым дорогам и перекресткам прямо на красный. Доехали до поворота на опушку, свернули на грунтовую дорогу, и заскользили между высокими деревьями навстречу к белому зареву.       Под колесами поскрипывал нерастаявший снег, хрустел лёд, мелкие ветки и еловые шишки. Медленно издалека выступал огромный, обрамленный белым светом, силуэт то ли какого-то здания, то ли непонятного аттракциона.       Впереди, за каменным мостом через небольшую уже ожившую речку, тускло заблестели открытые ворота городского кладбища.       Они въехали на мост, и машина завиляла на гладкой корочке гололёда. Хината переключил скорость с четвертой сразу на вторую, но их все равно носило туда-сюда, и он напряженно спросил:       — Тут ведь передний привод?       — Что такое привод? — взорал Кей, хватаясь руками за ручку над боковым стеклом, но тут почувствовал, как заднюю часть машины повело вперед, ворота кладбища уехали куда-то в сторону. Взвизгнули колеса и буксанули, машина зарычала высокими оборотами, Хината газанул еще, и тут мир перевернулся.       Кровь прилила к мозгу, Кей закричал, влетел головой в крышу, коленями в бардачок, потом снова упал на сиденье и перевернулся опять, бешено заметались туда-сюда дворники.       Перед глазами почернело, начали расплываться красные круги.       Засыпай, дорогой. Ты так измучился. Давай, иди сюда, тут тебе будет хорошо. Тут тепло, спокойно и сладко. Ты ведь этого хочешь?       Заткнись, подумал Кей и всеми силами цеплялся за ускользающее сознание.       Что-то слева лязгало и бренчало, клацнула открывающаяся дверь.       Хината схватил его под руками, потащил наружу и снова завопил свое:       — Не спать!       — Я и не спал, — проворочал языком Кей, а мир перед глазами гудел, кружился, блёк и темнел. — Я только немного отдохну…       С головы, по виску, лбу, щеке, заливая глаз и закатываясь в нос, лилось что-то жидкое и горячее, катилось по шее и впитывалось в ворот рубашки.       Какая-то холодная рыба снова шлёпнула его по щеке, только в этот раз рыба была в какой-то одежде… что ли… в платье?.. Кей с усилием разлепил глаза, и понял, что это была не рыба, а ладонь Хинаты, перемотанная бинтом.       Он лежал и смотрел на черное небо, в сердце гулко бахало в череп, а по вискам, щекам, шее все лилось и лилось… потом что-то мягкое прилипло к его голове…       И тут в глазах стало невыносимо ярко, и чей-то суровый голос жестким тоном сказал:       — Имя? Фамилия? Форма жизни?       Что-то мягкое еще раз его коснулось дыры в голове, и ушло. Кто-то рядом зашуршал и поднялся с места. Кей поднял тяжелые веки. Спиной к нему, выйдя из-за Чайзера, освещаемый белым заревом и светом фонариков, стоял Хината. Перед ним толпилось несколько людей, одетых в полицейскую форму, и впереди всех стоял кто-то, и Кей вспомнил голос Ивайзуми:       — …Дата рождения? Ну?.. Мне что, повторять?       Хината поднял голову и медленно произнес, делая большие паузы между словами:       — Хината Шоё. Родился… двадцать первого июня тысяча девятьсот девяносто шестого года. Десятого ноября, две тысячи четырнадцатого, — тут его голос дрогнул, но он решительно продолжил. — Умер.       Нет!       Кей попытался что-то крикнуть, но захлебнулся чем-то горячим, теплым и отдающим железом, и оно пошло у него из носа пузырями.       — Ну что ж ты сразу не сказал, — пробубнил Ивайзуми, записывая в блокнот, — давай, уже пора. Чего стоишь-то?       — Что? Я не пойду, — сказал Хината, отступая на шаг назад. — Я не могу. И, и тут помощь нужна…       — Ты пойдешь, — рявкнул Ивайзуми, рванулся вперед и схватил Хинату за грудки.       Другие за его спиной тоже всполошились, и уволокли Хинату, несмотря на его вопли, куда-то в сторону белого свечения.       Кей беспомощно смотрел, как они всё отдаляются и отдаляются…       Это что, всё? Это за этим они ехали сюда?       Чтобы Хинату забрали, а Кей остался истекать кровью в одиночестве?       Кей попытался подняться, но голова как будто разломилась, снова загремели молнии черед глазами, он скорчился от боли, но она все не отступала, а только наливалась в голову, горько пульсировала и раздвигала надвое его череп.       — Хватит, — попросил Кей. — Хватит.       Но она промолчала и просто захватила глаза и горло, позвоночник и печень, бедро, разрослась там и, с новой силой, пульсируя, влилась в голову.       «Иди», прогремело в голове.       — Нет. Всё, — застонал Кей, — на этот раз точно всё. Умоляю, хватит.       Волна смерти прошла по сонной артерии, заглянула в голову и разорвала капилляры в носу, спустилась по позвоночнику вниз и пчелиным роем закружилась в порванном бедре.       «Иди», гремел китовый гул в голове. «Иди!».       — Не надо больше, — скулил Кей, — пожалуйста…       В горле что-то забулькало, он закашлялся и оно полилось у него по щеке и заплыло за ухо. Глазные яблоки кололо раскаленной проволокой.       Ты хочешь? Ну скажи, ты — хочешь? Хочешь вернуться сюда, во тьму? Ты хочешь упасть в объятия забвения?       — Да, хочу, Господи, — взмолился Кей, и из глаз, по щекам, закатываясь у ши и на шею у него побежало что-то горячее и мокрое. Мир вокруг расплылся в пятнах. — Господи, Боже.       Я больше не могу. Забери меня к себе. Господи, дай мне улететь на небо. Я больше не вынесу, Боже. Боже! Уничтожь меня! Удали отсюда! Расщепи меня на атомы! Сотри меня из этого мира! Господи, будь Ты милостив, дезинтегрируй меня! Господи!       Кей с хлюпаньем вдохнул и прохрипел в ночное небо:       — Боже, сжалься же надо мной. Дай мне умереть.       Он ждал. Ждал, давясь чем-то горячим, когда грянет гром. Когда небо расколется и по воздушным ступеням снизойдет Он. Или, когда облака расступятся и покажется оттуда Длань Господня, с Перста Его сорвется вожделенный, спасительный разряд молнии.       Каркнула ворона. Хрустнула ветка. Зашелестели голые кроны деревьев на ветру.       Но небо молчало. Никто не спустился. Никто не выпустил дезинтегрирующий луч смерти.       Кей всё ещё был жив. Он втянул в себя воздух через сжатые зубы.       И он открыл рот.       И захрипел:       — Ах ты, — зло прошипел он, — бородатый сын спидозной шлюхи. Чтоб ты сгнил от рака на своём сраном облаке, старый ты вонючий мудак.       Кей перевернулся на живот, подставил под себя колени, потом локти, и поднялся. Изо рта и носа капали бордовые, жидкие капли. Всё ещё живые. Поднялся сначала на колени, и встал вертикально, цепляясь за мятую и раскорёженную дверь Чайзера.       Горячая Волна снова накатила, в глазах замутило, но Кей не выпустил из пальцев боковое зеркало, удержался на ногах.       Стой, стой! Подожди! Ну ты же хочешь? Давай провалимся вместе? Я покажу тебе цветущие поляны и зеленые луга. Я покажу тебе теплый прибой, рассветы и закаты с далеких планет! Я покажу тебе моря и океаны, северное сияние и вершины самых крутых гор, самые высокие водопады и самые чёрные пещеры на дне океана, если ты захочешь. Если захочешь, я покажу тебе Луну и звёзды, и тысячи, тысячи Солнц… Я подарю тебе блаженство. Вот же, оно рядом, Кей, лишь руку протяни. Только давай, сдайся, — и упади со мной во тьму. Слейся со мной в забвении.       И Кей ответил, сплевывая кровавую, тягучую густую слюну, и она вязко слетала на подбородок и футболку:       — Хер тебе. Заткнись, на хрен. Я никогда, и никуда, с тобой не пойду. Тебе ясно?       Перед глазами еще некоторое время искрились разноцветные круги, но потом зрение расчистилось, и Кей отчётливо понял, не сознанием, но каким-то спинным мозгом, что это отпустило его больше за ним не вернется.       Прямо в паре метров от него высился какой-то небольшой холмик свежей земли. Кей подошел туда, и увидел рядом прямоугольную дыру. Он заглянул в нее, и там, на дне ямы, лежал раскрытый ящик с белым шелком внутри. Гроб.       А в гробу ничего не было.       Кей оглянулся и понял, что стоит посреди кладбища.       А все могилы раскопаны и пусты.       — И вы меня хотите этим напугать? — осклабился он, сглатывая кровь. — Слабовато.       «Иди», приказал Большой Голос.       — Я знаю.       И он, держась за разбитую голову, пошел вперед, к светящемуся белому ореолу.       Кей миновал кладбище, прошел через лысую опушку, и прошёл вдоль каменного забора, который когда-то давно был построен для местного ипподрома. А там, за углом этого забора, свет уже сиял близко и ярко.       Рядом кто-то прошел, не обращая внимания на Кея, прямо к тому свету. И еще. И еще… с сумками и чемоданами, с рюкзаками и коробками в руках. Дети и взрослые, мужчины и женщины. Разговаривали и смеялись. Что-то обсуждали. Ели мороженое и доставали орешки из пакетиков. Все спокойно и чинно шли на поляну к этому белому зареву, будто делали так каждый день.       На поляне, с редкими деревьями и кустами, находилось нечто, испускающее белый мистический свет. Оно больше, чем выброшенный на берег кит или севший на мель круизный лайнер. Больше, чем многоэтажный дом. До такого огромное, колоссальное, что пронзило Кея каким-то первобытным, диким животным ужасом перед чем-то бо́льшим и неизведанным.       Кей вместе со всеми прошёл вперед, ближе.       Сотни людей на поляне лежали на пледах, жгли костры и пели под гитару. Будто они все собрались просто провести тут свой хренов уик-энд.       — Да отпусти его! — кричал кто-то у самого края опушки. — Отпусти, я сказал.       Кто-то выругался, и из небольшой толпы выпал разноцветный костюм, и сразу поднялся.       — Хината! — крикнул Кей.       Хината обернулся и кинулся к нему, споткнулся и они вместе шлепнулись на землю.       Подоспели остальные.       — А он что здесь делает?!       Перед ними стоял Ойкава Тоору, в странном серо-голубом костюме. Кей никогда не видел таких костюмов.       — Ивайзуми! — яростно гаркнул Ойкава. — Это была твоя ответственность!       — Я могу его пристрелить, — невозмутимо предложил подошедший Ивайзуми и снял с портупеи пистолет.       — Ты только здесь полицейский. Убери это. Я сказал: убери, — приказал Ойкава. — Нельзя вредить им.       Ивайзуми повиновался.       — Ох ты, бестолочь моя, — сочувственно сказал подошедший со стороны Яку, присел на корточки, достал из кармана такого же, как у Ойкавы, костюма, платок, и приложил к щеке Кея. Бережно вытер под носом. — Ну что ж тебе не сидится дома? А? Чего ты такой неугомонный?       — Он же человек, — вздохнул Ойкава, устало потирая переносицу. — Они все такие.       — А вы что, — сказал потрясенно Кей, — а вы, что — не человек, что ли?       — Горе ты моё луковое, — вздохнул Яку и обратился к Ойкаве: — надо ему всё рассказать. Поздно. Уже некуда деваться. Он сильнее.       — Сильнее тот, у кого травмат, — мрачно сказал Ивайзуми.       — Помолчи, Ивайзуми, — раздраженно прикрикнул на него Ойкава.       — Что вы должны мне рассказать? — одними губами сказал Кей.       Ойкава вздохнул. Вытащил из нагрудного кармана небольшую карточку, на которой Кей разобрал только темное фото лица.       — Проционская лётная гвардия, — сказал он, — начальник космического корабля «Голубая Планета».       — Первый помощник капитана, — вслед за ним представился Яку, промокая Кею платком бровь, — Межзвездный флот Альтаира.       Сбоку послышалось: космическая армия Альдебарана. Окрестности Веги. Таразед и Эридан. Лира, Глизе и Юпитер.       — Сегодня все отправляются домой.       — А я? — прохрипел Кей. — Я тоже хочу домой. Я устал от этого дурдома вокруг. Почему вы меня не позвали? Где я живу?       Может, на Адаре, или в созвездии Пегаса? На Луне? На Проксиме Б в Альфе Центавре? Может, на Меркурии, или в окрестностях Ориона, где-то на Бетельгейзе?       — Твой дом здесь, — сказал Яку.       — Что это значит? И… и что… что вы хотите этим сказать? — пролепетал Кей, и тут до него дошло: — я что, единственный человек на Земле?       Ойкава замялся. Прикусил губу.       Он сказал, что нет, конечно. Он не единственный. Есть еще несколько тысяч человек. Например, за полярным кругом в Антарктике, и в джунглях Амазонки. И еще немного — в степях Австралии и где-то на Камчатке. Он сказал, что семьдесят лет назад, во время человеческой второй мировой, конвенция была нарушена и началась ядерная война. Человечество почти вымерло. Остались крохи. Самые стойкие.       Но планета Земля прекрасна. Одна из немногих, где возможна белковая жизнь. Где есть растения и животные. Насекомые и грибы.       И обитатели с разных галактик стали летать на Землю отдыхать. Отдыхать от жаркого гелия звезд. Вдыхать кислород и озон после дождя, а не испарения ртути и аммиака. Купаться в прохладной воде вместо раскаленного вольфрама.       Сначала их были единицы, но потом — больше. И вот теперь они живут по всей планете. Но с одним условием: не вредить местным обитателям. Коровам, кошкам, ящерицам. Обезьянам. Мухам и черепахам. Паукам, крысам. И людям.       Правда, пришельцы не могут полноценно существовать в белковой форме больше десяти-двенадцати земных лет. Дальше они начинают медленно погибать — хотя некоторые и правда умирают, но с прилетом корабля они восстают, и их можно вылечить… Да и перелёт между всеми планетами и звездами до земли немаленький. Поэтому примерно каждые десять земных лет они улетают, и сразу же прилетает новый корабль, с другими отдыхающими.       — А моя семья? Мама? Мой брат? А, а — мои знакомые? Вы?       Ну, сказал Ойкава, чем-то приходится жертвовать, но они всей галактикой пытаются решать этот вопрос этично. Они привезли свои технологии. Видишь во-о-о-он ту вышку? Там стоит наше испульсно-резонансное устройство адаптации. Как и на многих других вышках по всей планете. У вас таких технологий на Земле не было никогда. За несколько дней до взлета они начинают работать. И все пришельцы вспоминают о своей прошлой, вечной жизни на других планетах, звездах и других небесных телах. А когда корабль взлетит, устройства начнут работать с другой программой, и у всех людей на Земле будет уничтожена вся память о прошлом.       — И что? Я стану пустой болванкой? Я забуду, как держать ложку?       Нет, не станешь. Ты не утратишь свои навыки. Просто ничего не будешь помнить о людях, которые были с тобой рядом. Ну, не людях.       Существах.       А потом, когда наутро прилетит другой корабль с другими пассажирами, и они расселятся, и у них также будет временно стерта память о космосе, то тут уже дело техники. Мозг у белковых форм жизни, в особенности у человека, невероятно пластичен. Он дорисует все недостающие детали. Адаптируется ко всем переменам, так что не переживай.       — Вот поэтому люди клёвые, — сказал кто-то сзади.       К ним подошли Куро Тецуро с гитарой за спиной и Бокуто с плавательными очками на голове.       — Человечество, — вперед!!! — завопил Бокуто и поднял руки со сжатыми кулаками. — Привет с Полярной Звезды!       — Привет землянам со Стрельца А со звездочкой! — продолжил Куро.       Они оба уселись рядом на траву.       — А ты, Хината, совсем ничего не вспомнил? — сказал Яку.       Хината сидел рядом, в ужасе переводя взгляд с Яку на Ойкаву.       — Я вспоминал какие-то вещи. Я… откуда-то я понял, что у осьминогов три сердца… но я никогда раньше об этом не знал… А еще я вспомнил, что у Тойоты Чайзер задний привод… но поздно.       — Угу, — сочувственно кивнул Яку. — Такое иногда бывает. Неправильно умер и забагался.       — Неправильно?..       — Ты упал, потерял сознание и замерз. Но твое тело было еще технически живо всё это время, хотя и стало разрушаться. Видимо, из-за этого сигнал вышек не совсем корректно доходил до твоего мозга. Вот ты и вспоминал какие-то обрывки прошлого и будущего, но цельной картинки у тебя не было.       — Я даже не могу правильно умереть, — сокрушился Хината, качая головой.       Он вытер подбородок рукавом костюма и поднялся с земли.       — Что мне теперь делать?       — Заходи в корабль, — пригласил Ойкава. — Поднимайся внутрь. Стюард тебя проводит в твою гелиевую капсулу. Вернешься на Солнце, вылечишься там. Все с тобой будет хорошо.       Хината озадаченно обернулся на Кея.       — Здорово, — сказал Кей, и воскликнул: — Здорово! Это же просто замечательно!       Хината просиял.       — А ты… у нас совсем нет времени, чтобы доставить тебя домой. Там, — Ойкава кивнул куда-то в сторону края опушки, — стоит машина, синий седан. Ключи внутри. Можешь взять ее и езжать домой. Через несколько часов прилетит другой рейс. Просто поспи, и завтра ты даже ничего не вспомнишь об этом. Я сообщу командиру, что тебе нужна медицинская помощь.       Кей осклабился.       — Вы меня за дурака держите? — зло сказал он. — То есть я… то есть, я бегал по городу, как идиот, я попал в обезьянник, выпал из окна, я сбежал из дурки… я перевернулся в машине и чуть не умер — и теперь я просто все забуду? Просто бац — и все? Почему вы вообще меня не остановили?!       — Мы только и делали, что пытались тебя поймать… — начал Яку, но не успел закончить.       — Да, — снова вступил в разговор Ивайзуми. — Ты забудешь. Не пытайся ничего записать на камеру или диктофон. Это бесполезно. Память с устройств тоже будет уничтожена. С каждой флешки, дискеты и с самого крошечного сайта в интернете.       — Ивайзуми! — одернул Ойкава.       — Да пошли вы, — мрачно сказал Кей. — Да пошли вы все в жопу. Я не собираюсь ничего забывать.       — И что ты сделаешь? — с вызовом выступил вперед Ивайзуми.       — Ивайзуми!!!       — Люди крутые! — брякнули сзади.       Как в замедленной съёмке, Кей поднялся с земли и занес руку себе за спину. Поднял край футболки и вытащил из-за резинки штанов пачку каких-то мятых листов с завернувшимися от пота, воды, крови и грязи краями.       «Спаси страждущих, Антуанетта».       — И что? — прорычал Ивайзуми, делая еще шаг вперёд.       Кей отступил, но тут что-то небольно кольнуло его в правое бедро. Он засунул руку в карман спортивок и зло рассмеялся.       Он перевернул листы чистой стороной к себе, и вытащил из кармана штанов карандаш. Деревянный.       И он занес его над бумагой.       Ивайзуми в ярости застыл перед ним, глядя на карандаш в руке Кея:       — Ты не посмеешь…       — Нет, — сказал Кей, глядя ему в глаза, и он чувствовал, как его голосом говорит тот самый Большой Голос, с тот китовый рёв в его голове. — Я посмею.       — Да, люди клёвые! — воскликнул сзади Куро.       Ивайзуми дернулся вперед, но Ойкава схватил его за плечо:       — Поднимайся на борт, — жёстко сказал он. — Занимай свою кремниевую капсулу. Это приказ начальника корабля.       Ивайзуми злобно посмотрел на Кея, стряхнул руку Ойкавы с плеча, но послушно зашагал прочь, к сияющему космическому чудовищу.       — Горюшко мое, — ласково начал Яку. — Ты, конечно, можешь всё записать. Так или иначе, твоя память все еще будет работать до тех пор, пока ты не уснешь. Но когда проснешься, ты подумаешь, это всего лишь записи. Всего лишь слова — просто глупости. Что это ничем не подкрепленная выдумка.       — Правда? — ухмыльнулся Кей, поворачиваясь к нему. — Зато у меня есть это.       Он поднял левую руку, и на ней брякнули наручники, которые на него надели в полиции, чтобы запереть в клетке. А потом правую, где все еще блестел малиновый браслет с гравировкой, который на нем запаяли, чтобы он не смог выйти из психушки.       — Это доказательства моей свободы и нормальности. Так что, знаете что? — сказал он. — Идите нахер. Вот что.       — Я О-БО-ЖАЮ людей, — восхищенно застонал Бокуто сзади. — Они самые невероятные существа во вселенной!       — В следующий отпуск снова летим сюда, — также восхищенно проговорил Куро.       Большой Голос внутри Кея одобрительно загремел смехом. И тогда он понял, что именно это такое есть. Это и есть то, твердое, горячее, непобедимое, что течет в жилах каждого человека. То, что пропитывает каждую клеточку их тел. То, что вшито в ДНК людей так тонко и основательно, что это нельзя выделить никаким анализом. Этот Большой Голос и есть суть человеческая — Голос трех столпов, на которых стоит каждая клетка тела, те несокрушимые тонкие субстанции, которые не дают людям сдаваться.       Упрямство, злость и неукротимое любопытство.       — Ох уж эти люди, — закатил глаза Ойкава, но Кей видел, что он улыбается.       — Ладно, — сказал Яку. — Хорошо. Пиши. Надеюсь, я прочитаю твою книгу, когда в следующий раз прилечу на Землю. А теперь пора лететь.       — Да, действительно, — сказал Ойкава. — Пора герметизироваться. А то капитан будет недовольна, мы и так часто опаздываем.       Толпа начала расходиться, Ойкава уже развернулся, но Кей вдруг сказал:       — А кто капитан?       — Я думала, ты догадался, — раздался женский голос со спины. — Ну ты и Фрося!       Незнакомый. Но какой-то… Кей точно слышал что-то похожее. Он резко обернулся.       Сзади, затягиваясь сигаретой, в белой фуражке, коричневых ботиночках и синем костюме с капитанским значком, стояла…       — Ириска?!       — Ох, котёнок, — сказала она, потушила сигарету о землю и подошла к нему. — Какой же ты всё-таки глупый. Ну, иди ко мне.       Кей встал на колени и обнял ее. Ирискины коготки мягко царапнули его по коже.       — Прости меня, Ириска…       — Ничего, котёнок, — она похлопала его по шее и отстранилась. — Я переживу. Только береги моих земных собратьев.       — Хорошо.       — И обязательно запиши в своей книге, что я — адмирал межзвездной флотилии Кассиопеи и капитан пассажирского туристического корабля «Голубая планета».       — Обещаю, — сказал Кей.       Ириска отошла от него и сказала:       — Ну что ж, пора. Прощайтесь, котята, и будем взлетать. Яку, обойди пассажиров, проверь капсулы, — распорядилась она. — Ойкава, найди профессора Хавличека, он мне нужен в кабине пилота. Уточни, установил ли доктор Мюллер новый жёлтый забор в компрессорной.       Ириска, помахивая трехцветным хвостом, деловито пошла первая. За ней двинулись Яку и Ойкава, и Куро с Бокуто. Они все двинулись к трапу в корабль. Кей с Хинатой переглянулись и тоже зашагали за ними.       Когда все уже поднялись на ступени, Хината повернулся, закусил губу, сжал кулаки, разжал, открыл рот, но передумал и закрыл, и все же, в конце концов, сказал:       — Спасибо тебе. Правда. Не знаю, что я бы без тебя делал. Мне было так страшно и непонятно.       Кей улыбнулся и ткнул пальцем Хинате в лоб:       — Да пожалуйста. Выздоравливай.       — А ты обо мне напишешь в рассказе?       — Возможно, — протянул Кей, потирая подбородок, — но ничего не обещаю. Может, дам пару глупых реплик… а может, и нет.       — Вот ты зараза, — рассмеялся Хината, поднялся на несколько ступенек и обернулся через плечо: — Если я вернусь и увижу, что меня нет в тексте, я дам тебе по жопе.       — А ты дотянешься? — хмыкнул Кей.       — Вернёшься? — обернулся Ойкава и застыл на ступенях.       Яку и Ириска тоже развернулись и встали молча.       Хината посмотрел на них и сказал:       — Ну, вы же все собираетесь снова на Землю?       Они все замолчали.       Ириска, делая большие паузы и дёргая ушком, начала подбирать слова:       — Ммм… Котенок. Даже если мы напрямую полетим на Солнце, отклонившись от маршрута… Ты там пробудешь какое-то время, чтобы восстановиться. А потом, если… когда полетишь обратно…       Ириска замолчала.       — Что? — Тревожно сказал Хината, и добавил еще громче: — что будет? Что?       Ириска нервно облизнула усики, и слово взял Яку:       — На Земле пройдет лет триста, прежде чем ты сможешь вернуться.       У Кея упало сердце. Хината застыл как вкопанный. Одна нога на ступени выше, другая ниже.       — Триста лет?.. — шокировано повторил Хината.       Он стоял и потрясенно молчал.       Кей почувствовал, как у него затряслись губы и зачесалось в носу. Холодный ветер подул в спину, забрался под футболку. Особенно отчетливо стала ощущаться на лице, груди и бедре вязкая, холодная кровь, и что-то еще… Одиночество?.. Что ли…             — А что… а что будет, если я не полечу? — сказал Хината, не поднимая головы.       — Не говори ерунды, — сказал Ойкава.       Там твой дом. Твоя семья. Только благодаря технологиям твое тело из гелиево-водородного стало углеродным. Ты — существо с звезды. Ты не состоишь из молекул, на самом деле. В твоей реальной, вечной жизни, ты состоишь из узла электромагнитных полей. А твой мозг — возмущение в потоке гелия. Ты не говоришь, а вибрируешь в магнитосфере. Не думаешь, а резонируешь в потоках. А вместо эмоций — вспышки водорода.       И ты никогда не умрёшь, там, на Солнце. Дома. Даже если ты и рассеешься, ты конденсируешься и продолжишь жить. Всегда. Вечно. До конца Вселенной.       Ты не человек. Ты плазменная форма жизни.       И тебе не место на Земле.       — Что будет, — решительно повторил Хината, — если я не полечу? Солнце умрёт?       — Нет, конечно, — пожала лапками Ириска. — Ничего такого не произойдет. Ты умрёшь, а мир не остановится, Солнце не погаснет, и Вселенная не коллапсирует. Просто ты тоже все забудешь, и умрёшь, как человек. Солнце, конечно, довольно близко, и оно будет тебя лечить, но ты всё равно абсолютно точно умрёшь. Может, через пять земных лет, или через десять. Может, через пятьдесят. Кто знает.       — А когда будут прилетать следующие корабли, ты больше никогда не будешь ничего вспоминать о своей настоящей жизни. Технологии, увы, пока несовершенны, — добавил Яку. — Так что давай, не глупи. Пойдем. Мне тебя еще укладывать в капсулу.       Хината сжал поручень, поднял голову и сказал, и Кей слышал, как у него дрожит голос:       — Я не полечу.       — Хината! — укоризненно позвал Ойкава. — Иди на борт! Не заставляй меня…       — Я не полечу, — повторил Хината и, не поворачиваясь, опустил ногу на одну ступень. И еще на одну.       — Не твори глупостей! — вспылил Яку. — Это что такое?! У тебя впереди еще сотни, тысячи лет приключений. Миллионы неизведанных звёзд и планет, квазаров и чёрных дыр. Тысячи галактик! Ты ещё столько всего не видел. Пылевые облака Кел’Вириана? Звездные туманности у Деметры? Океаны ртути на Илларионе? У тебя же было столько планов, куда лететь после Земли! Да во Вселенной таких планет, как Земля, столько…       — Я понимаю, — сказал Хината. — Но, пожалуйста, — он повторил: — пожалуйста. Позвольте мне остаться.       Яку уже развернулся, и зашагал по ступеням вниз, чтобы затащить Хинату на корабль, но его остановила Ириска.       Она потянула его за штанину и сказала:       — Пусть остается. Это его выбор. Герметизируйте борт.       — Спасибо, — сказал Хината.       Он развернулся, быстро сбежал вниз, спрыгнул со ступенек корабля на землю и встал рядом с Кеем, касаясь его руки своей.       — Прощайте, — сказала Ириска, — котята.       Входной шлюз захлопнулся.       Трап загудел, быстро свернулся внутрь, как бумажный праздничный язычок, и махина загудела. Корабль отдал пары, тихо зарычал и поднялся с места так легко, будто не весил совсем ничего. Он несколько секунд повисел в небе над деревьями и стремительно скрылся, расчерчивая светлеющее небо белой стрелой.       — Что ты наделал, — наконец, совладал с собой Кей, все еще глядя на белый след. — Что ты натворил. Почему ты не полетел?..       Кей, наконец, нашёл в себе силы посмотреть на Хинату, но тот быстро отвёл взгляд.       — Когда-нибудь я тебе расскажу, — смущённо улыбаясь, сказал он, заправляя прядку волос за ухо, и добавил: — да и вообще, как я могу допустить, чтобы такой балбес, как ты, остался на планете один?       Кей закатил глаза и сел на землю. Времени было мало. Он замёрз и хотел спать. Он подложил ногу под бумаги и начал карябать карандашом. Он начал с университета, Мацукавы, мягких игл и отказа профессора Хавличека… Потом о стуке Хинаты в окно… Как пытался померить пульс трупу…       — Зачеркни свою фамилию, — сказал Хината, перегибаясь ему через плечо, а рукой касаясь его шеи холодными пальцами. — Не надо ее писать.       — Ты так считаешь? — поднял на него глаза Кей.       — Уверен.       — Я подумаю… Мм… Хотя нет, обойдешься. Вот, уже пишу: Ц…       — Я тебя сейчас укушу! — пригрозил Хината.       — Расскажи это Папе Римскому.       — Думаю, он тоже улетел. На Сатурн куда-нибудь…       Они расхохотались.       Они так и сидели на траве, оба в окровавленной грязной одежде, периодически выясняя, кто из них бо́льшая вонючка, и писали корявыми буквами свою историю.       Воздух этим утром был как никогда свеж.