Массаж

Комната словно уменьшилась — стены поджались ближе, потолок опустился, и каждый звук стал ощутимее, словно увеличенный микроскопом. Тусклый свет настольной лампы отбрасывал тяжёлые пятна; В них предметы, казавшиеся привычными часом назад, вдруг выглядели чужими и подозрительными. Когда шаги Кристофера сменились шипением воды из кухни, Хёнджин почувствовал, как грудь сжалась до болезненной тугости: ожидание приобрело вес и плотность. Время на часах — тускло мерцающих на стене — показывало уже восемь с небольшим вечера, и эта цифра давила отдельно от всего прочего. Мысль о Минхо мелькнула механично — как рефлекс, попытка ухватиться за что‑то знакомое. Её появление в голове тут же подхватил голос из кухни: — Ужас поздно, — голос Кристофера прозвучал из кухни, отстраненный, словно из другого мира. — Сейчас я выпью чай и мы пойдем в комнату, понятно? Хёнджин едва кивнул; язык не слушался. Его тело казалось ватным, будто каждая мышца отказывалась подчиняться. Кристофер выключил телевизор, и оставшийся гул исчез — тишина стала плотнее, как покрывало, которое нельзя снять. Затем прозвучали слова, от которых по спине пробежал холодок: — Сынмин просто мастерски врет, — продолжил Кристофер, его голос приобрел новую, ледяную интонацию. — Так что за Минхо можешь не волноваться. Каким бы жестоким не казался Сынмо, он заботится о Минхо. По‑своему. Слова легли не как объяснение, а как приговор: забота, замешанная на жестокости, превратилась в довод, от которого было трудно отмахнуться. Хёнджин почувствовал, как в голове всплывают оправдания и вопросы одновременно — «он же заботится», «что я почувствую, если не поверю?» — и все эти мысли сбивались в крошечный клубок, от которого становилось ещё хуже. Кристофер подошёл медленно, его движения были плавными и уверенными, без суеты. Он убрал прядь волос с лица Хёнджина — жест, где можно было увидеть и нечто почти ласковое, и собственническую натяжку. Затем поднял подбородок и коснулся ошейника; холодный металл отозвался пронзительной дрожью, пробежавшей вдоль шеи. — Хозяин, вы когда-нибудь отпустите нас? — Хёнджин шел на огромный риск, задавая такой откровенный, такой отчаянный вопрос. Кристофер усмехнулся, но усмешка не коснулась его глаз; они оставались холодными и чёткими. — Зачем уходить? — прозвучал его голос, спокойный, но полный невысказанной угрозы. — Ты выучился, поступил на работу, а толк? Денег почти нет, тебя никто не любит, а я даю тебе всё. При этих словах Хёнджин ощутил, как внутри что‑то сжимается. Логика Кристофера была проста и цинична: безопасность и забота преподносились как плата за покорность. Это было не требование силой — это была сделанная на холодном расчёте ставка, от которой трудно было отказаться, когда вокруг мало опор. Кристофер приблизился ещё ближе; его взгляд стал пристальным, проникающим. Он прошептал: — Я могу окружить тебя любовью, — прошептал он, его взгляд был пристальным, проникающим. — Но только ты не должен этому противится. Это единственное условие. Помни об этом. Эта фраза легла тяжёлой плитой. Она обещала тепло, но только в обмен на молчание и покорность — модель, в которой забота — это инструмент контроля. Хёнджин почувствовал одновременно и искру надежды, и волнующее отвращение: в слове «любовь» скрывался не только дар, но и упрямое требование. Его руки сжались в кулаки, но не дернулись. Тело отвечало на прикосновение рефлексами, тренированными годами выживания: опустить взгляд, не провоцировать, не делать лишних движений. Мысли метались — от «уйти» до «как выжить» — и каждая попытка найти верную логику оказывалась подмятой чужой уверенностью. Это была внутренняя война, в которой цена решений измерялась не только свободой, но и реальной безопасностью. Чан замер у двери, его поза была неподвижной, но в каждом мускуле чувствовалось напряжение. Он ждал, наблюдая, как Хёнджин наконец сдвинулся с места и направился в комнату для массажа. Воздух в помещении был прохладным, пах лемонграссом и кожей. Стол уже убрали, и комната казалась особенно пустой и безличной. Кристофер подошёл к дивану. Механизм сработал почти бесшумно, превращая мебель в широкую кровать. Хёнджин переминался с ноги на ногу, его пальцы нервно теребили край рубашки. Когда кровать полностью разложилась, он не мог скрыть лёгкого изумления — трансформация была плавной и оттого ещё более пугающей. Кристофер сел на край кровати, его движения были точными и экономными. Он наклонился, чтобы достать что-то из нижней полки. Хёнджин медленно последовал его примеру, опускаясь на прохладную поверхность простыни. Он сидел, опустив глаза, ожидая. И тогда в руках Кристофера появились наручники — чёрные кожаные, с матовой металлической фурнитурой. Хёнджин инстинктивно убрал руки за спину, и по его лицу промелькнула волна страха. Но когда Кристофер взял его запястья, тот не сопротивлялся — в его покорности была горькая резиньяция. Щелчок застёжек прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. — Ложись, — тихо приказал Кристофер. Хёнджин лёг. Его руки теперь были прикованы к железному изголовью короткой, но прочной цепью. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, чувствуя холод металла через тонкую ткань рубашки. Кристофер лёг рядом. Он взял пульт, и на стене зажглась массивная плазма, заполняя комнату призрачным синим светом. Затем он открыл телефон, его пальцы безучастно скользили по экрану. В тишине, нарушаемой лишь приглушёнными звуками из телевизора, Хёнджин набрался смелости и прошептал: — Хозяин, зачем вы похищаете нас? Кристофер замедлил движение пальцев по экрану. Вопрос повис в воздухе, казалось, он застал его врасплох. — Мне, пожалуй, жалко упускать таких красивых парней, — ответил он наконец, его голос звучал задумчиво и многозначительно. — Ты даже не представляешь, как тяжело держаться при виде таких вас. — Но почему именно похищение? Это ведь незаконно, Хозяин, — голос Хёнджина дрожал, в нём слышалась глубокая подавленность, словно это был вопрос жизни и смерти. "Ты ведь понимаешь, что если ты найдёшь пару, ты не будешь со мной, а я этого не хочу", — прошептал Кристофер, его голос был низким, почти мурлыкающим, но в нем звенела нерушимая сталь. Его пальцы, словно капкан, сомкнулись на подбородке Хёнджина, поднимая его лицо, вынуждая смотреть в темные, непроницаемые глаза. Затем последовал поцелуй — медленный, властный, смиряющий. Губы Кристофера накрыли губы Хёнджина, сминая их, отбирая воздух, пока второй был совершенно безучастен, его разум отчаянно пытался осознать истинные намерения старшего. Стон от нехватки воздуха и беспомощности вырвался из его груди, но был поглощен поцелуем, а закованные в наручники руки дергались над головой в бессильной попытке отстраниться. Кристофер отстранился, его взгляд скользнул по задумчивому лицу Хёнджина, по его расфокусированному, расплывчатому взгляду, словно тот только что вернулся из глубокого транса. Легко откинувшись на подушки, Кристофер взял пульт, его движения были ленивыми и непринужденными, что только усиливало ощущение полного контроля. Хёнджин, все еще тяжело дыша, медленно перевел взгляд на свои запястья, закованные в наручники, крепко прикрепленные к изголовью кровати над головой. Его сердце сжалось от осознания своей беспомощности, и он заметно стушевался. — Хочешь комедии? Или ужастики? — голос Кристофера был ровным, без единой эмоции, словно он спрашивал о погоде. "Он спрашивает мое мнение? Такое вообще возможно?" — пронеслось в голове Хёнджина, парализованного смесью страха и недоверия. — Я спрошу один раз. — М-можно ужастик? — прошептал Хёнджин, его голос был едва слышен, на грани. Он инстинктивно сжался, хотя движения были ограничены. Ответ был выбран не из желания, а из подсознательного стремления угодить, угадать, что Кристоферу понравится больше, чтобы избежать худшего. Кристофер, не сказав ни слова, переключил канал. На экране замелькали знакомые кадры, открывая пятую часть знаменитой серии "Поворот не туда". Хёнджин знал о существовании этого фильма, но никогда не решался его посмотреть. Кристофер почти с каменным лицом смотрел фильм, его взгляд был сосредоточенным и холодным, лишь изредка он прищуривался, бросая короткие взгляды на Хёнджина. Хёнджин же нервничал неимоверно. Каждое шорох, каждый нарастающий звук саундтрека заставлял его сердце биться быстрее. Он беспокойно теребил цепь кожаных наручников, его пальцы нащупывали потертую кожу, пытаясь найти хоть какое-то физическое отвлечение от происходящего на экране. При особенно страшных моментах, особенно сценах убийств и пыток, он жмурился, закрывая глаза так сильно, что перед ними вспыхивали цветные пятна. Но руки не могли помочь закрыться от звуков – жуткие хлюпающие, скрежещущие и раздирающие звуки проникали прямо в мозг, вызывая приступы тошноты. Кристофер, видимо, заметил его реакцию. При следующей смерти, когда одного из персонажей безжалостно разрезало пополам, Кристофер сделал звук тише. В полумраке комнаты он отчетливо видел, как Хёнджин тушуется, жмурясь, его тело дрожит. Это выглядело, как подметил Кристофер, по-своему мило, но фильм уже подходил к концу. Такой смешной был младший весь фильм, пусть и пытался смело смотреть в лицо страху. Выключив телевизор, Кристофер неспешно отошел ко входу, погасил свет, погружая комнату в полную темноту, и вернулся на кровать, ложась рядом с Хёнджином. — Почему ты выбрал ужастик, если и так боишься их? — спросил Кристофер, его голос был низким и властным, и Хёнджин чувствовал на себе его пристальный взгляд, хотя ничего не видел. Хёнджин отчаянно не хотел смотреть в глаза Кристоферу, чувствуя себя пойманным в ловушку. — Вы б-бы выбрали их, — тихо проговорил Хёнджин, его тело сжалось еще сильнее, ожидая наказания за свою "ошибку" в выборе. Кристофер усмехнулся, этот звук был сухим и безжалостным. Он вновь подхватил подбородок Хёнджина, заставляя его лицо повернуться к себе. Его пальцы, теплые и сильные, стали еще одной тюрьмой. — Я бы выбрал то, что ты сказал. Ты как хочешь мне угодить? — Кристофер усмехнулся над строптивым младшим, который испуганно сжимал глаза, его щеки покраснели от смущения и унижения. В его словах звенела насмешка, наслаждение от того, что он видел, как Хёнджин пытался угадать его желания, как маленький зверёк, пытающийся выжить в клетке. Он чувствовал дрожь в теле Хёнджина, его быстрый, поверхностный пульс, и это только усиливало ощущение его собственной власти. — Я-я, — заикнулся Хёнджин, но слова застряли в горле, словно ком. Кристофер, словно удовлетворившись его неспособностью выразить мысль, отпустил его подбородок, отвернулся и потянул одеяло до самого подбородка, полностью игнорируя присутствие Хёнджина. Хёнджин, чьи руки позволяли лишь ограниченное движение, тоже отвернулся, стараясь создать хоть какую-то иллюзию уединения в этой невыносимой близости. Он отчаянно пытался уснуть, но тревожные мысли вихрем кружились в голове. Как там Минхо? С ним все хорошо? Неудержимое желание оказаться рядом со старшим нахлынуло, но было немедленно подавлено железной рукой невозможности. Кристофер перевернулся и, словно невзначай, положил руку на талию Хёнджина. Тот вздрогнул, его сердце бешено заколотилось, а дыхание перехватило. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как его тело напряглось. Кристофер спокойно дышал, его размеренное дыхание опаляло затылок Хёнджина, словно так и должно было быть, словно Хёнджин был просто игрушкой, которую Кристофер обнимает во сне. Хёнджин не смел сказать ни слова, не смел даже пошевелиться, боясь вызвать гнев Кристофера, чьи молчаливые угрозы были тяжелее любых слов. Прикрыв глаза, Хёнджин медленно погружался в негу сна, его сознание, измотанное и униженное, жаждало любого спасения. Вскоре он уснул, отделяясь от мира реальностей и ужаса. Осталась только теплая кровать и приятные сны, где не было ни цепей, ни страха. * Утро настало рано, но не от пробуждения Сынмина. Минхо сам вынырнул из неглубокого сна, его внутренние часы, казалось, были перенастроены на мучительное ожидание. Он лежал на кровати, чувствуя тяжесть и холод металла на своих запястьях. Его руки были прикованы наручниками к изголовью кровати, вытянутые над головой на максимальное расстояние, заставляя мышцы плеч неприятно ныть. Ноги были расставлены и закреплены жесткой распоркой, которая натягивала внутреннюю поверхность бедер, создавая постоянное, тупое давление. Во рту был тугой кляп, заставляющий слюну скапливаться и вызывающий легкое удушье, ведь старший иногда "мешал" младшему, или, как Минхо понимал, просто наслаждался его беспомощностью. Время было около семи утра, и впереди был целый час неизвестности и ожидания. Что делать в таком положении? Непонятно. Особенно когда ты даже элементарно сказать ничего не можешь, когда каждое твое желание выражается лишь сдавленным мычанием и бесполезным извиванием тела. Минхо пытался дернуться, но наручники впивались еще сильнее, распорка не давала ни миллиметра свободы. Решив не пытаться снова выбраться, он ослаб, откинулся на кровати, чувствуя, как бессилие накрывает его с головой. Его взгляд невольно скользнул по Сынмину, который безмятежно спал рядом, его лицо было расслабленным, дыхание ровным и глубоким. И Минхо был даже удивлен, какой тот красивый, когда спокоен, когда не пытается угрожать или наказывать. В этом утреннем свете его черты казались мягче, почти невинными, что резко контрастировало с его обычным поведением. Внезапно Минхо вздрогнул, когда теплая рука опустилась на его грудь. Сынмин не шелохнулся, но его пальцы начали медленно, почти ласково поглаживать кожу. Минхо попытался свести бедра, инстинктивно реагируя на прикосновение, но жесткая распорка не дала ему этого сделать, усиливая унижение. Рука Сынмина продолжала скользить ниже и ниже, ее движение было целенаправленным и медленным, дразнящим. Наконец, она подцепила резинку его черных боксеров, и в следующее мгновение член Минхо обхватила широкая, теплая ладонь. Одновременно с этим, Сынмин открыл глаза, на его лице играла хищная улыбка, полная осознания своей власти. — Ты на меня пялился, а, сучка? — прошептал Сынмин, его голос был низким и хриплым после сна, но каждое слово звенело жестким презрением. Одновременно с этими словами он сжал член Минхо. Боль, смешанная с внезапным возбуждением от прикосновения, вырвала из горла Минхо приглушенное, отчаянное мычание. Он чувствовал, как его тело реагирует, предавая его, а в глазах Сынмина блеснул триумф. Минхо помотал головой, но по члену стала медленно, с наслаждением водить теплая рука, заставляя парня прикрыть глаза и заскулить. Сынмин улыбнулся, видя реакцию старшего на ласку. Перевернувшись и легонько сжав шею над ошейником Сынмин увидел как мотает головой Минхо и приостановился, наслаждаясь зрелищем. Став быстрее надрачивать член Минхо, Сынмин столкнулся с тем, что Минхо почти бился в истерике от беспомощности и удовольствие, которые прерывалось тогда, когда Сынмин хотел. Минхо скулил, сталкиваясь с безжалостным взглядом Сынмина и его замедляющимися движениями. То хватка усиливалась, почти вызывая слезы, то ослабевала, становясь легкой как перышко. Тянувшись к прикосновениям, Минхо не заметил как Сынмин отцепил руки того и уже связывал их за спиной смирительной рубашкой. Кляп еще был на месте, а вот распорку Сынмин снял, поднимая Минхо за ошейник. Прицепив поводок, он повел парня не на кухню, а в игровую. Минхо знал, что Сынмин хочет поразвлекаться вновь, и ему оставалось это принять. Его привели в комнату, где обычно все и происходило. Все, что присутствовало тут было как неотъемлемая часть этой комнаты и зловещей ауры. Минхо встал на колени, опуская голову, как на нее опустилась тяжелая рука младшего. Томный запах кожи и освежителя воздуха с лавандой успокаивал и предвещал что-то новое, неизведанное и страшное одновременно. Младший водил рукой по длинным волосам Минхо, накручивая их на палец и отпуская. Минхо не смел двигаться, ведь ему нравились эти прикосновения. Сынмин поднял того на ноги, развязывая рукава смирительной рубашки. Минхо стоял и безучастно смотрел на все происходящее, пока Сынмин не снял кляп и не отошел от Минхо и спросил: — Ты можешь бежать, но у тебя две минуты, либо... ты подчинишься добровольно, оставаясь здесь сам, по собственной воле, — Сынмин шептал, но Минхо был заворожен. Сынмин тут же начал отсчет с 120. «Какой смысл бежать? Ведь он найдет? Или нет...» — ... Сто десять, сто девять... — Говорил Сынмин наблюдая за метаниями Минхо по комнате и испуганными глазами. «Ведь из не разоблачить, у них все чисто. А так мне придется поведать о всех трёх годах...» — ... Восемьдесят семь, восемнадцать шесть... «Сдаться по собственной воле? Будет ли смысл на будущее высвобождение? Имеет ли это смысл?» — ... Пятьдесят восемь, пятьдесят семь... «Я останусь добровольно... это оптимальный вариант?» — Три... два... — Говорил Сынмин улыбаясь все шире, а Минхо поднял голову. — Я остаюсь добровольно, — Проговорил Минхо и Сынмин плотоядно улыбнулся. Наконец Минхо сам согласился, да и прям на цифре «один». — Хорошо, — Проговорил Сынмин и схватил ошейник, поднимая взор шоколадных глаз на себя. — Теперь ты мой, и это беспрекословное решение. — Да, — Шепнул Минхо и Сынмин потянул того к кровати, вынуждая лечь к изголовью. Сынмин медленно начал расцеловывать шею Минхо, пока тот старался держать руки по швам, ведь по сути договор «на душу» заключён. Он не имеет права ослушаться, но ему становится приятны прикосновения Сынмина. Тот медленно вырисовывает узоры на коже и слегка раздвигает колени Минхо, заставляя того удивлённо вздохнуть в поцелуй. Но после всего, что происходило с ними, Сынмин стал стягивать с парня штаны и рубашку, но Минхо не сопротивлялся, а плавился под прикосновениями того, кого считал своим злейшим врагом все эти три года. Но сейчас Сынмин деликатно того гладил и целовал губы Минхо. Сынмин отстранился от Минхо, и парень испуганно провел взглядом за Сынмином, который отошёл к тумбочке, беря оттуда презервативы и смазку. Подойдя к парня, Сынмин сел между его ног, смотря в тёмный океан напротив. Минхо сильнее раздвинул ноги, предоставляя себя. Сынмин улыбнулся, открывая смазку с характерным щелчком крышки. Минхо прикрыл глаза, сжимая губы в тонкую линию, но Сынмин его мягко поглаживал по бедру, успокаивая. Когда парень расслабился, Сынмин разогрел смазку в руках и мягко, с нежностью вошел одним пальцем в горячее нутро Минхо. Парень рвано выдохнул, чувствуя заполненность. Сынмин мягко постарался протиснуть второй палец, и Минхо расслабился. Два пальца рсспирали его, растягивая. Хотелось заскулить, но парень лишь мотал головой, сжимая простыни и впиваясь ногтями в ладони, оставляя красные следы-полумесяцы. Сынмин гладил Минхо по мягким, длинным и шелковистым волосам, заставляя парня издавать тихий, едва слышный скулеж. Просунув третий палец, Сынмин наконец услышал блаженный стон Минхо сквозь сжатые губы. Парень выгнулся на кровати, когда пальцы коснулись простаты. Начав ерзать, Минхо раскрыл губы в немом крике и тут же опал на кровать, тяжело дыша. — Господин... — Ерзал и не успокаивался Минхо, метаясь, пока Сынмин целовал его. — Пожалуйста, больше... — Подожди, — Мягко успокаивал Сынмин и слегка сжал талию парня. Минхо открыл заплаканные от удовольствия глаза и взглянул в глаза Сынмина, в которых плескалась любовь и безграничное восхищение. Три пальца покинули нутро Минхо и парень потянулся к ласковым рукам, которые раньше причиняли ему боль, и тут же услышал как открывается презерватив. Закрыв глаза и промычав от резкого сжимания бедер и тут в его нутро вошел член Сынмина. Минхо расслабился, громко простонав, и закрыл глаза. Сынмин начал двигаться, успокаивающе целую шею и грудь парня, медленно надрачивая Минхо. Парень метался по кровати, цепляясь руками за плечи Сынмина. — Господин, — Стонал Минхо, чувствуя приближение своего пика. Сынмин отпустил руку, и Минхо зажмурился, пуская слезу от досады. — Я скажу тебе, когда можно, — Прошептал Сынмин, совершая быстрые, хаотичные движения. Минхо метался от удовольствия и пытался не стонать громко, но Сынмин его опередил, — Не сдерживай себя. И Минхо кончился. Он громко простонал, от стимуляции и одновременно хотел остаться хороши для Сынмина, раз избрал путь добровольного подчинения. Он и сам не думал о том, что когда-либо так поступит. Что когда-то ему захочется добровольно сдаться похитителю, подчинившись. Сынмин с рыком кончил в презерватив, и шепнул Минхо на ухо. Минхо сразу не сдержался и кончил, плача от длительной и назойливой стимуляции чувствительных точек. Сынмин мягко поднял парня на руки, аккуратно неся до ванной. Положив Минхо в ванную, Сынмин включил воду и стал ждать пока вода наберется, слушая спокойное дыхание Минхо. — Это было ведь только на один раз, да? — Тихо спросил Минхо, прикрывая глаза и откидывая голову на край ванной. — Я больше не хочу тешить себя надеждами. — Можно и не один, — Неоднозначно сказал Сынмин и замолчал, беря в руки Лейку душа и принявшись мыть мягкие волосы. Минхо замолчал, пока Сынмин медленно поглаживал волосы того. За три года те стали длинными, даже очень. Волосы теперь доставали до лопаток и ниже и было очень не привычно осознавать, что Минхо словно девушка. Но эти руки, которые сейчас массировали голову успокаивали. Минхо медленно засыпал после такого напряженного времяпровождения, а Сынмин перебирал волосы того, смывая шампунь и бальзам. Пусть он иногда и жестоко обходится с Минхо, Сынмин его любит. Подняв на руки хрупкое тело старшего, которое уже давно не было в той спортивной форме как раньше, но всё-таки подтянутое. Донеся парня до комнаты, Сынмин взял смирительную рубашку и одел ее со скрипящим сердцем. Ему было страшно. Он не хотел потерять Минхо, и очень жалел что приходится вот таким способом это доказывать. Оставив старшего на постели, Сынмин вышел из комнаты, не закрывая ее, просто прикрыв, оставив щелку света и выход для старшего. Пойдя на кухню, Сынмин встал к плите, готовить еду, и решил порадовать старшего сладким печеньем. Да, пусть он и не кондитер от бога, но простое печенье с корицей сделать он сможет. Его мама учила в детстве.

***

Хёнджин проснулся с утра в абсолютной, звенящей тишине пустой комнаты, которая была всего лишь ловушкой, тщательно спланированной тюрьмой, лишенной каких-либо отвлекающих звуков. Время было около восьми утра. В комнату неторопливо вошел Чан, неся в руках небольшие ключи, его движения были спокойны и уверенны, выдавая полный контроль. Он аккуратно, почти ласково, расстегнул наручники, освобождая запястья, на которых уже начали проступать синяки, и поднимая Хёнджина под спину, словно безвольную марионетку. Парень непонимающе смотрел на Кристофера, его глаза были полны вопросов, но он молчал, зная бесполезность любых слов. Хёнджин поднялся с кровати, первым делом, по зову инстинкта, идя в туалет. Кристофер не шел рядом, как обычно, не контролировал каждый его шаг, спокойно направляясь на кухню. Хёнджина сразу это напрягло – это была новая, изощренная форма контроля, заставляющая его самого искать ловушки там, где их, возможно, и не было. Но спокойно выйдя из ванной, Хёнджин увидел уже готовый завтрак – на столе стояли две тарелки, полные еды. Он сел, пол пристальным, оценивающим наблюдением Кристофера. — Почему вы не боитесь меня отпускать? — Спросил Хёнджин тихим голосом, почти шепотом, с опаской и боязнью наказания, которое, он знал, могло последовать за любой попыткой свободы. — Тебе не уйти как минимум отсюда, — Спокойно говорил Кристофер, не обращая внимания на то, как испугался парень. Его голос был ровным, без тени угрозы, что делало его слова еще более жуткими. — Дверь закрыта на кодовый замок, который не так-то просто взломать. Если хочешь выпрыгнуть из окна, я точно тебя добью, не дам тебе шанса даже на быструю смерть. — Затем он сменил тон, словно они просто обсуждали бытовые планы: — Сейчас мы завтракаем, а после едем в магазин. Свадьба моей сестры – важное дело, и нам нужно купить костюмы. — Но вы не боитесь побега? — Спросил Хёнджин, не в силах скрыть дрожь в голосе, его глаза лихорадочно бегали, ища выход. Кристофер рассмеялся, глубоко, низко, и этот смех прозвучал как удар. — А что мне боятся? — Улыбнулся тот, демонстрируя идеальный ряд зубов, в которых не было ни капли тепла. — Почти половина Сеула подо мной. Моя власть простирается далеко, и я могу легко отрезать «твои слухи», любую информацию, которую ты попытаешься распространить, ведь меня здесь знают. Твои слова будут звучать как бред сумасшедшего. Хёнджин кивнул, его желудок скрутило от страха, но он медленно приступил к еде, понимая, что Кристофер вообще не шутит. Пусть он сейчас и улыбается, его тон не сулит ничего хорошего, а лишь обещает безжалостное подавление. Ел Кристофер быстро, его движения были отточены и эффективны, параллельно отвечая на сообщения, которые сыпались на его телефон, и иногда листая ленту свежих новостей, словно он был на деловой встрече, а не завтракал со своим пленником. Тут же на его телефон позвонили. Тихая, но настойчивая мелодия разрезала тишину комнаты. Кристофер, не говоря ни слова, мгновенно прижал Хёнджина к стене, одной широкой ладонью закрывая ему рот, показывая молчать. Его глаза, холодные и расчетливые, требовали абсолютного подчинения. Он ответил на звонок. — Привет, — Сказал он улыбаясь, глядя прямо в испуганные глаза Хёнджина, его хватка была крепкой, не давая и шанса на сопротивление. — Ты вернулась? Да, я видел про свадьбу. Не волнуйся, мы будем. Мы? Я и... мой муж. — Кристофер широко улыбнулся, и Хёнджин вздрогнул, сглатывая, почувствовав, как мир вокруг него рушится, а его личность растворяется. — Да, тебя давненько в Корее не бывало. Кстати, так удачно, что я с братом Уджина знаком. Да-да, Сынмин. Он мой коллега, представляешь? Хёнджин прикрыл глаза, сжимая губы до боли, стараясь не издать слабый стон, почти прося пощады. Эти слова были не просто ложью, они были пыткой, уничтожающей его последние остатки достоинства. — Не волнуйся, я буду во всей своей красе. А про мужа не волнуйся, не мне одному таким быть, Сынмин тоже с мужем. — Кристофер врал, и врал нагло, наслаждаясь каждым произнесенным словом, каждым оттенком лжи. Ему нравилось это ощущение всевластия, нравилось наблюдать за реакцией Хёнджина, ломать его, превращая в послушную марионетку. Мило попрощавшись с любимой сестрёнкой, Кристофер отложил выключенный телефон и отстранился от напуганного Хёнджина, оставляя его дрожащего, сломленного, наедине с этой новой, ужасающей реальностью.

***

Хенджин уже сидел в машине. Руки его были закованы в наручники, а во рту был кляп, прикрытый сзади капюшоном худи, а спереди - медицинской маской. Парень н двигался, лишь смотрел на Чана и ждал, что тот предпримет. Чан быстро забил в навигаторе путь к магазину костюмов на заказ, а Хёнджин откинулся на сидении, прикрывая глаза, ведь больше он ничего не может. Парни ехали в тишине, полностью погружаясь в радио, которое включил Чан. Но тут Кристофер неожиданно затормозил, съезжая на обочину, и остановился. Хенджин встрепенулся. Что случилось? Тут же, как машине подошел мент. В темной форме и с небольшой камерой на кармашке, он нес в руках планшетку. Попросив открыть затонированное окно он удивлённо посмотрел на Кристофера. — Крис? — Спросил парень и улыбнулся, — А что ты тут делаешь? И кто это с тобой. — Привет, Джин, это Хёнджин, мой муж, мы едем в магазин костюмов на свадьбу моей сестры, — Усмехнулся Чан и протянул документы, а Хёнджин отбросил попытки сбежать. Раз Чан знаком с ментом, тот не поверит в состояние парня. — Джинни, это Сокджин, мой клиент и уже друг. Хенджин вспомнил ненужное позывное о помощи и сжал пару раз кулак, поместив внутрь большой палец. Сокджин не обратил внимание, как тут же спросил. — Чего он молчит? — Хенджин так надеется, что он поймет, как Кристофер быстро обрывает вопрос. — Представляешь! Он тут подхватил ангину и слег, пришлось сегодня кое-как везти, чтобы приехать на замеры для костюмов. А так он голос сорвал, — Пожал плечами Крис и Хёнджин постарался улыбнуться глазами, что получилось не очень правдоподобно, да и так тоже хорошо. — Буду бояться за свою жопу, — Хлопнул по плечу Чана мент и отошел, пропуская машину. — Ага, будто он мне такой нужен, — Процедил зло Крис тихо, но Хёнджин услышал. Ему стало грустно, что он такой почти ндинс верный необычный, едет сейчас в наручниках, кляпе и не смеет выдавать свое положение. — Ты хорошо продержался, — Сказал Кристофер и хлопнул Хёнджина по бедру, вызывая тихое мычание в кляп, — Не буду так больше. Но вообще ты меня радуешь. Хенджин будто бы рад тут быть, но, как говорится, хочешь жить - умей вертеться. Остановил машину крис прямиком перед магазином Cartier и вышел, выпуская Хёнджина, но перед этим снимая кляп и прося! ПРОСЯ, быть потише. Они зашли в магазин и там играла тихая и спокойная музыка, прям на контрасте с тем, что сейчас испытывает Хёнджин. — Здравствуйте, мне нужно сделать на заказ два костюма, как из нынешней коллекции. — Спокойно сказал Кристофер, и Хёнджин стушевался. «тут все так дорого», подумал он и встал рядом с Крисом. — Здравствуйте, да конечно, вы с молодым человеком? — Спросила милая девушка с коротким хвостом рыжих волос и Кристофер кивнул, — Тогда пройдемте со мной. Кристофер взял Хёнджина под руку и вел того в примерочную. Когда они пришли, консультантка попросила снять верх и замеряла плечи, талию, рукава. После, черед джинсы она померила штаны и показала ткани и цветовую гамму. — Давайте в цветах темной зимы, — Сказал Кристофер и сам встал на подиум, ожидая пока консультантка снова померяет его. Когда его поменяли он без запинки выбрал материалы и сразу оплатил покупку, где ему сказали подождать три дня для кроя костюмов. Он еще сказал размеры Минхо и Сынмина, как понял Хёнджин, и после оспатил снова. Неужели Кристоферу и правда не жалко денег на своих подчиненных? Он такой щедрый. Хотя так думать нельзя, он же похитиеть! ... Зато красивый.

***

Минхо проснулся в комнате, снова в смирительной рубашке. Железные объятия ткани плотно стискивали его грудь и руки, напоминая о каждой минуте его плена, о каждом проявлении неповиновения, которое привело к этой унизительной форме контроля. Солнце на горизонте еще не садилось, но небо уже окрасилось в тревожные оттенки малинового и темно-оранжевого, предвещая закат. Стало невыносимо грустно, почти физически больно, ведь он снова не стал для Сынмина чем-то особенным, чем-то большим, чем просто животное, которое нужно держать на привязи. Он опять был в смирительной рубашке, доказательство его вечного подчинения. Встав с кровати, ощущая скованность в каждом движении, Минхо медленно, неуклюже подошел к двери, и к его удивлению, та оказалась открыта. Не заперта, не под наблюдением. Просто открыта. Минхо смутился, этот ход был неожиданным, выбивающим из привычного ритма подавления, но решил пойти на поиски Господина. Его охватило странное чувство: это было впервые, когда он бродил по коридорам дома сам, без зоркого надзора Сынмина или мрачного присутствия Чана. Это пугало до дрожи в коленях, ощущение полной, но обманчивой свободы было одурманивающим. И в то же время давало надежду на новую, хорошую жизнь, на иллюзию того, что все могло измениться. Увидев винтовую лестницу, Минхо медленно, с опаской по ней спустился, боясь оступиться и упасть, и пошел к кухне, ориентируясь по слабым звукам и запахам. Он ожидал увидеть все что угодно. Начиная с конца света, предвещаемого цветом неба, и заканчивая единорогами, танцующими на потолке, но точно не Сынмина, который поет под нос какую-то легкомысленную мелодию и готовит одновременно, его бедра мягко покачивались в такт тихой музыке, доносящейся из невидимого динамика. Это зрелище пугало и смешило одновременно. Минхо не двигался, замерший в дверном проеме, осматривая Сынмина, словно диковинное животное. Пройдя бесшумно по полу, словно тень, Минхо сел на стул и подтянул ноги к себе, смирительная рубашка не позволяла сидеть иначе. Ему было непривычно просто так сидеть, без надзора, без постоянного ощущения чужих глаз на своей спине, без страха немедленного наказания за любое неверное движение. Когда Сынмин, напевая, повернулся, он поднял вопросительный взгляд на Минхо, его глаза блеснули смесью удивления и скрытого торжества, и уставился на наглого старшего, который нарушил все негласные правила. — А как же достойное приветствие? — Спросил Сынмин наглым тоном, в котором сквозило предвкушение. Ему было слишком интересно послушать отговорки, увидеть, как Минхо будет извиваться. — Господин, а мое с вами хм... перемирие длилось один раз? — С лукавой улыбкой спросил Минхо, его глаза мерцали вызовом, покачивая связанным туловищем, словно игривый щенок, несмотря на полное отсутствие свободы. — Если продолжишь вести себя как скотина, то да, — Сынмин фыркнул, его улыбка исчезла, и он решительным шагом подошел к Минхо. Одним ловким движением он расстегнул и снял смирительную рубашку, высвобождая его руки и тело. Это был жест, демонстрирующий полный контроль: он не только наказывал, но и миловал. Затем Сынмин снял с плиты дымящуюся кастрюлю с Чигэ – острым корейским супом – и понес его к Минхо. Парень уже взял приборы, его руки, освобожденные от смирительной рубашки, дрожали от непривычки, и сидел ждал Сынмина, лениво покачивая ногами. Он с интересом пятилетнего ребёнка рассматривал Сынмина, словно увидел того впервые. Его мозг пытался обработать эту новую, более мягкую, почти домашнюю сторону его похитителя. Хотя такую спокойную, человеческую сторону он видит впервые, и это было одновременно притягательно и тревожно. — Вы часто так танцуете? — Спросил Минхо, указывая подбородком в сторону кухни. Сынмин усмехнулся, поднимая голову от тарелки супа, его глаза встретились с глазами Минхо. — Да, особенно когда готовлю, расслабляет, — Усмехнулся Сынмин, и его взгляд на мгновение стал мягче. Затем он снова зачерпнул ложку супа, чувствуя на языке жгучие ощущения от приправ, словно огонь, который он сам разжигал в их отношениях. После сытного ужина Сынмин аккуратно отнес тарелки в раковину и начал мыть их, пока Минхо, удобно устроившись неподалеку, рассматривал парня. В каждом его движении, в спокойном наклоне головы и неторопливых жестах Минхо видел все новые и новые грани умиротворения и сосредоточенности, которые ощутимой волной передавались и ему самому. Шелест воды и легкое позвякивание посуды создавали успокаивающий фон. Когда тарелки уже блестели от воды и обильной пены моющего средства, Сынмин нежным, но уверенным касанием поднял Минхо за плечо и повел его в сторону гостиной, жестом приглашая опуститься на мягкий диван. Когда Минхо наконец погрузился в уютную глубину подушек, Сынмин, взяв пульт, включил телевизор. По экрану замелькали каналы, словно калейдоскоп ярких, но бессмысленных картинок. Бесконечные новости, шумные ток-шоу, кричащая реклама – ничего из этого не цепляло взгляд. Но в какой-то момент, между очередным рекламным блоком и кулинарным шоу, Минхо мельком увидел канал с фильмами, на секунду задержав взгляд на кадре из мелодрамы. Сынмин, пусть и промотал его дальше, заметив это, случайно оставил свой телефон лежать на журнальном столике. Минхо, невольно, уставился на яркий экран. Там была открыта переписка Сынмина с его братом, у которого совсем скоро должна была состояться свадьба. Минхо, не в силах оторваться, прочел небольшой отрывок диалога: Братец: Привет, как считаешь, какой костюм подойдет больше мне? (Два фото ниже) 6:42 p.m. Зануда: Привет, думаю тебе к лицу темно-синий, то есть второй. 6:58 p.m. Братец: Да ну, ладно, слово брата-закон, так что посмотрю, подойдет ли и понравится ли Ханне😉 7:00p.m. Сынмин взял телефон, и экран погас, погружая комнату в тишину. Минхо же медленно опустил голову, чувствуя, как на него наваливается волна ностальгии и тоски по семье. Тяжелая грусть сдавила его грудь. Как там его коты, пушистые, озорные? А братец? Наверное, они выросли, стали совсем взрослыми. Скучают ли они по нему? Помнят ли его глупые выходки, его смех, его прикосновения? Ждут ли они, когда он наконец вернется домой? Все эти вопросы, острые и болезненные, витали в голове Минхо неупорядоченным хаосом, пока Сынмин, чутко уловив перемену в его настроении, не прервал тишину. — Ты хочешь позвонить брату? — Сынмин мягко улыбнулся, его глаза чуть прищурились, скрывая истинные мысли, но голос звучал на удивление участливо. Минхо, вздрогнув, поднял взгляд. В его глазах, до этого потухших, вспыхнула такая отчаянная надежда, что он умолял всем своим существом. — Пожалуйста, господин, — прошептал Минхо, и его голос почти утонул в воздухе, словно мольба была слишком хрупкой, чтобы звучать громко. Сынмин удовлетворенно усмехнулся, точно сытый кот, довольный своим положением. — Хорошо, подожди тут, — сказал Сынмин, легко поднялся и бесшумно вышел из комнаты. Минхо остался сидеть на диване, чувствуя непривычную свободу своих рук, которые теперь были не связаны. Он до сих пор не понимал, куда девать эту внезапную, незнакомую пустоту, куда пристроить свои пальцы, привыкшие к ограничениям. Сынмин вернулся так же бесшумно, как и ушел, с легкой улыбкой на губах. — Кстати, Чан уже решил, что ты мой муж по рассказам, — усмехнулся Сынмин, будто бросил мимоходом ничего не значащую фразу. Минхо вскинул брови, нахмурился, почувствовав легкий румянец на щеках от такой неожиданной формулировки, но, вздохнув, лишь покорно кивнул. Сынмин, с легкой улыбкой на губах, протянул телефон Минхо. Тот с трепетом забрал его, и на лице Минхо расцвела широкая, искренняя улыбка. В его руках оказался его старый, родной телефон, который, пусть и давно устарел, был для него целым миром воспоминаний. Главное, что там сохранилось все, что было ему дорого: начиная от фотографий, где он беззаботно обнимал своего любимого Суни, и заканчивая сокровенными записями в личном дневнике, хранящими его мысли и чувства. Открыв историю звонков, Минхо содрогнулся от внезапного осознания, что уже целых три года он действительно не получал ни единого звонка. Казалось, что все просто забыли о нем, стерли из своей жизни. Набрав номер брата, Минхо поднял взгляд на Сынмина, и в его глазах читалась почти детская надежда. Наконец, он услышал долгожданные гудки, каждый из которых отзывался эхом в его груди. На звонок ответил низкий, хриплый голос, и Сынмин, несмотря на короткое знакомство, без труда узнал брата Минхо. — Алло? — произнес голос в трубку. Феликс говорил тихо и сонно, словно его только что разбудили. — Привет, братик, — прошептал Минхо сквозь подступающие к горлу слезы. Он услышал, как на другом конце провода у Феликса резко прервалось дыхание. — Это т-ты, Минхо? — спросил Феликс, и его голос уже дрожал. Он почти разрыдался в трубку, услышав единственный, такой родной голос брата после стольких лет молчания. — Да, я, — сказал Минхо с нежностью, и Сынмин заметил, как глаза парня блестели от нескрываемой радости, словно два бриллианта в свете люстры. — Как ты там, в Инчхоне? — спросил Феликс, и его голос набрал скорость, словно он боялся упустить хоть секунду разговора. — Тут Суни, Дуни и Дори до сих пор по тебе скучают, не перестают ждать твоего возвращения, — Феликс тараторил, едва успевая выговаривать слова, и его бурная, взволнованная реакция была вполне понятна после такой долгой разлуки. — Я... устраивал личную жизнь, — сказал Минхо, и, улыбнувшись Сынмину, добавил, — Я вышел замуж. — Правда?! — воскликнул Феликс, и по звуку было слышно, как он захлопал в ладоши, выражая искреннюю радость. — Мне Крис не говорил! — Крис? — переспросил Минхо, и его дыхание внезапно перехватило, словно легкие пронзила острая стрела. Упоминание этого имени мгновенно стерло его улыбку. — Да! Крис, массажист твой, — весело прощебетал Феликс, совершенно не замечая изменений в голосе брата. — Я у него уже как месяц на сеансах. Он говорил, что ты в Инчхоне и ездишь к нему так далеко на сеансы! А еще я познакомился с его мужем вроде бы. С Хёнджином! — Стой стой, — сказал Минхо и тяжело сглотнул, смотря в глаза Сынмина напротив, — Как ты узнал про Криса? — Мне рассказал Ники из моего колледжа, ты же с ним вроде учился? — сказал Феликс, и голос его заметно поник. — А что-то не так? — Нет-нет, просто... мне тоже рассказал Ники про него, — сказал Минхо и вздрогнул, боясь при Сынмине сказать лишнего слова. — Ладно, братец, мой муж меня зовет, еще позвоню как-нибудь, когда не буду занят. — Удачи тебе, люблю, — проговорил Феликс. И послышались короткие гудки трубки. Минхо, дрожащей рукой, резко отбросил телефон в сторону, словно обжегся, и сдавленно, почти бессильно, ударил дрожащим кулаком по груди Сынмина, не сдерживая хлынувших слез. Голос застрял в горле, слова застряли где-то глубоко внутри. Сынмин покорно сидел, не шевелясь, внимательно наблюдая за каждым движением и эмоцией парня. — Почему? — Голос Минхо сорвался на надрывный шепот, переходящий в отчаянный крик. — Почему ты не сказал, что Феликс может пострадать?! Почему?! Сынмин терпеливо слушал весь этот выплеск эмоций, не сопротивляясь. Однако эту разъяренную, но хрупкую кошку нужно было срочно успокоить, иначе дальше неизбежно последовали бы бесконечные упреки в свой адрес и безрассудная попытка к побегу ради спасения брата. Встав с дивана, Сынмин крепко взял Минхо за запястье, почти потащил его на кухню, не давая опомниться, под аккомпанемент истерических рыданий и несвязных проклятий в адрес Кристофера. Пусть это и выглядело со стороны абсурдно, укол вины пронзил грудь Сынмина. Когда он дошел до кухни, он отточенным, почти механическим движением из глубокого заднего ящика достал шприц с транквилизатором, который всегда был наготове, стратегически спрятанный. Когда Минхо увидел блеск металлической иглы, он тут же инстинктивно отпрянул, отчаянно забился, пытаясь уйти, спрятаться, но Сынмин был слишком силен. Его стальная хватка не позволила этого, и когда иголка вошла в шею, Минхо коротко, пронзительно вскрикнул от боли и ужаса. — Тише, котенок, — ласково прошептал Сынмин, прижимая губы к пульсирующему запястью, которое он держал, удерживая Минхо от дальнейших судорожных попыток вырваться. — За что ты так сильно меня ненавидишь, что каждый раз причиняешь эту невыносимую боль? — надрывным, хриплым голосом произнес Минхо, чувствуя, как силы покидают его тело, а мышцы расслабляются против его воли. Он изо всех сил цеплялся за ускользающее сознание. — Я так хотел счастья хотя бы для семьи... — прошептал Минхо, и это была его последняя мольба, его последняя мысль перед тем, как он безвольно обмяк и опал бы на кафель, если бы крепкая рука Сынмина не подхватила его обмякшее тело. Подняв на руки почти невесомое, безжизненное тело без сознания, Сынмин осторожно понес парня в свою спальню. Внезапный страх охватил его самого. Парень был в нестабильном состоянии, и угроза его собственной безопасности, особенно если делиться с ним одним ложем, была вполне реальна. Аккуратно опустив Минхо на кровать, Сынмин взял кожаные наручники и надежно зафиксировал широкие, мягкие ремешки на руках Минхо сзади, привязывая их специальным бондажом к ногам. Вместо распорки на ногах были специальные фиксаторы, напоминающие поножи. Тщательно закрепив все соединения ремешками, Сынмин переодел широкий, но не давящий ошейник и привязал его к изголовью кровати, полностью исключая любое неконтролируемое движение и лишая парня возможности упасть. Ошейник не сжимал горло, он был свободно зафиксирован, лишь задавал границы дозволенного передвижения и служил визуальной границей его мира. Ноги, за крепкое кольцо, были прицеплены к изножью, намертво фиксируя тело, вытягивая его вдоль кровати. Внезапная волна жалости захлестнула Сынмина, видя его таким беспомощным, но он решил бодрствовать всю ночь, следить за ним, лишь бы парень успокоился. Аккуратно вставив небольшого диаметра кляп и закрепив повязку на глазах, Сынмин присел на край кровати около головы парня и стал нежно поглаживать его шелковистые волосы, пропуская их сквозь пальцы. Это действовало умиротворяюще, разгоняло напряжение, и Сынмин постепенно расслаблялся, мысленно проигрывая сценарии их следующей встречи, продумывая сюжеты пробуждения Минхо. Внезапно тишину нарушил звонок телефона. Это был Чан. — Привет, как ты там? — спросил парень, из трубки доносилась приглушенная мелодия. — Костюмы я уже заказал. С этим вопросом покончено. — Хорошо, только можно попросить тебя? — спросил Сынмин голосом, полным едва сдерживаемой усталости. — Да, чего случилось? — спросил Кристофер, и сквозь шум в трубке послышались обрывки фраз, которые Чан кому-то говорил на фоне. — С Ликсом пока ничего не делай, — сказал Сынмин, глядя на Минхо, чья грудь во сне мерно вздымалась и опускалась. — Что случилось? — Тяжело вздохнув, предчувствуя неладное, устало выдохнул Чан и разочарованно цокнул языком. — Я дал Минхо позвонить Феликсу, а тот проболтался о тебе, — сказал Сынмин. В трубке повисла долгая, напряженная тишина. — Ладно, но впредь будь осторожнее, действуй осмотрительнее, — сказал Чан, предупреждая Сынмина. Сынмин ответил четким, армейским «Так точно», и резко оборвал связь. После тревожного звонка и полученного предупреждения от Чана, Сынмин ощутил странное, но глубокое умиротворение, словно тяжелый камень скатился с души. Теперь он мог наконец спокойно, без лишних волнений и спешки, заняться уходом за Минхо. Он бережно взял расческу с прикроватной тумбочки и принялся медленно, почти гипнотически расчёсывать длинные черные волосы парня. Каждая прядь была мягкой и послушной, струилась между зубчиками, издавая едва слышный шелест. Эти волосы были необыкновенно длинными, ниспадающими почти до плеч, как у девушки, — такие так и просились, чтобы их заплели в косы или собрали в элегантный хвост. И Сынмин не мог не отметить про себя, что такие волосы, помимо своей красоты, были бы ужасно удобны для связывания. Но эта мысль, скользнув по краю сознания, быстро растворилась, уступая место более светлым, приятным образам. Сейчас все его мысли переметнулись к идеальному будущему, где существовали только он и Минхо, в их собственном, уединенном мире. Усталость, накопившаяся за день, навалилась тяжелой волной, и сон манил к себе, словно искусный торгаш на шумной улице, обещая забвение и отдых. Так хотелось поддаться этому искушению, закрыть глаза и провалиться в мягкую темноту. Но сначала Минхо. Его состояние было приоритетом.

***

И вот Сынмин дождался, как и предчувствовал. Время медленно, но верно перевалило за полночь. Парень, чтобы хоть как-то занять себя, вяло просматривал в телефоне всякие бесполезные видео, когда вдруг почувствовал едва заметное движение. Минхо ворочался, его тело пыталось перевернуться, но упругие ремни фиксации не давали ему этого сделать. Спустя минуту спокойствие ночи нарушило испуганное мычание, доносящееся из-за кляпа, и отчаянные, но бесполезные подергивания связанного тела. Минхо начинал приходить в себя. Сынмин, неторопливо потянувшись, провел ладонью по волосам Минхо, желая успокоить его, но лишь столкнулся с еще более активными, паническими брыканиями. Однако Сынмин не собирался сдаваться. Положив руку на голову Минхо, он мягко гладил его черные волосы, слегка потягивая отдельные пряди, напоминая о своем присутствии, о том, что он здесь, рядом. И Минхо, после четырех тщетных попыток разорвать бондаж и вырваться из пут, наконец сдался. Его тело расслабилось в кожаных ремнях, и Сынмин испытал тихое удовлетворение. Он медленно гладил старшего по щекам, аккуратно обходя края ремешков кляпа, и нежно касался шеи там, где не сдавливал ошейник. Старший продолжал бесполезно сжимать и разжимать кулаки, в его жалкой попытке обрести хоть какой-то контроль над своим телом, над своей судьбой, но Сынмин своим ровным, томным дыханием, которое он целенаправленно приблизил к уху Минхо, и мягкими, успокаивающими пальцами вновь погружал того в пограничное состояние между реальностью и сном. — Не бойся, — прошептал Сынмин прямо в ухо Минхо, и тот вздрогнул, его голова чуть повернулась в сторону звука, а из-за кляпа вырвался глухой, неразборчивый звук. — Я уже говорил с Чаном. Все хорошо с Феликсом, у Чана нет на того никаких мотивов, — Сынмин говорил лишь частичную правду, искусно смешивая ее с обманом. Чан действительно пока отступил, но это «пока» не означало «навсегда». Минхо расслабился, отдаваясь в руки Сынмина и правда веря в то, что Чан не станет вредить Ликсу. Сынмин стал напевать песню "all I want for Christmas is you", пусть она была и не в тему, зато очень сильно успокаивала и дарила некую заботу. Минхо медленно погрузился в уже глубокий, и не медикаментозный сон, а Сынмин наконец смог лечь и сам. Он лег рядом с Минхо, открывая книгу, которая лежала для лучших времен. Сейчас они и настали, ведь Минхо уснул и доверился, а не подчинился. Замявшись на словах «Живи так, как хочешь ты», Сынмин улыбнулся и посмотрел на Минхо, размышляя о том, сможет ли у них быть хорошее будущее вместе, или же это вранье?