«Гарри Поттер: Наследие Вонголы»

Прошло еще два года. Гарри Поттеру исполнилось шесть, и он был живым воплощением хаоса и нежности, которые царили в особняке Вонголы. Его утро начиналось не с тихого шепота в детской, а с оглушительного крика, разносящегося по всему дому: — ГААААРРИ-КУУУУН! ПОРА НА ТРЕНИРОВКУ! Рёхэй Сасагава, врывался в комнату мальчика с энергией, достаточной для питания небольшого города. Гарри, уже привыкший к такому пробуждению, лишь зарывался с головой под одеяло. — Рёхэй-ничан, еще пять минуточек... — доносился из-под одеяла детский голос. — Нет времени! Твой дух будет чахнуть без утренней зарядки! Вставай и покажи мне свой предельный режим! — Рёхэй без церемоний сдергивал одеяло, и начиналась ежедневная разминка, состоящая из безумных прыжков, криков «Limit Break!» и забегов по коридорам. Завтрак был не менее эпичным событием. Гарри сидел между Цуной, пытавшимся вести civilised беседу с Дечимо, и Ламбо, который то и дело норовил подсунуть ему в молоко что-нибудь острое или, наоборот, сладкое. Однажды утренний апельсиновый сок Гарри внезапно зашипел и вырвался из стакана зеленым дымом — результат ночных экспериментов Ламбо с «веселящей газировкой». — Ламбо! — взвыл Цуна, вытирая брызги с лица. — Сколько раз можно говорить! — Но он же не плакал! — оправдывался Ламбо. — Наоборот, смеялся! Гарри и правда хохотал, наблюдая, как Дечимо с абсолютно невозмутимым видом вытирает газету. Хаос был его родной стихией. Но за этим внешним безумием скрывалось нечто большее. Все началось с мелочей. Однажды Гарри, пытаясь дотянуться до высокой полки с печеньем, неосознанно подпрыгнул так высоко, что чуть не ударился головой о потолок. В другой раз, спасаясь от «тренировочной погони» Хибари, он пробежал по поверхности пруда в саду, как по полу, и лишь через несколько шагов, оглянувшись на расходящиеся круги на воде, понял, что произошло нечто невозможное. Все списали на естественную ловкость, которую развили в нем Хранители. Но Цуна начал замечать больше. Когда Гарри расстраивался или сильно концентрировался, воздух вокруг него начинал слегка мерцать, как в жаркий день над раскаленным асфальтом. А однажды, когда Гарри упал с дерева и сильно расцарапал колено, Цуна, подбежав к нему, увидел, как царапина на глазах затягивается, оставляя лишь чистую кожу. Это было не просто быстрое заживление. Это было что-то иное. Решающий момент наступил в один из солнечных дней во время «тренировки» с Гокудерой. Они отрабатывали уклонения, и Гокудера, увлекшись, запустил в Гарри деревянный сюрикен с такой силой, что тот засвистел в воздухе, как настоящий. Гарри, не успев увернуться, инстинктивно выбросил вперед руку, не в страхе закрывая лицо, а с решимостью остановить угрозу. И он остановил. Деревянный сюрикен завис в воздухе в сантиметре от его ладони, окруженный едва заметным оранжевым сиянием. Он дрожал, словно упираясь в невидимую стену, а затем с тихим щелчком упал на траву. Повисла гробовая тишина. Гокудера замер с открытым ртом. Даже Хибари, наблюдавший издалека, перестал чистить свои тонфы. — Гарри... — тихо произнес Гокудера. — Что это было? Гарри смотрел на свою ладонь, потом на сюрикен, его глаза были полны такого же изумления, как у остальных. — Я... я не знаю. Просто... очень не хотел, чтобы он в меня попал. В тот же вечер в кабинете Цуны собрались все Хранители. Гарри, сидевший на большом кожаном диване, чувствовал себя немного виноватым, как будто сделал что-то не так. — Он использовал Пламя, — первым нарушил молчание Гокудера. — Я уверен. Это было Пламя Неба. Очень слабое, но оно было! — Но откуда? — удивленно спросил Ямамото. — Мы же не активировали ему перчатки. Он даже кольца не носит. — Возможно, это его врожденная способность, — предположил Дечимо, поглаживая подбородок. — Мы всегда знали, что он необычный ребенок. Его происхождение, эта угроза «Волдеморт»... Возможно, в его мире есть свои аналоги Пламени. — Или Пламя проснулось в ответ на наше влияние, — добавил Шимон. — Он вырос среди нас, самых мощных источников Пламени в мире. Его тело и дух просто начали подстраиваться. Цуна молча смотрел на Гарри. Он видел в его глазах не страх, а любопытство и доверие. — Гарри, — мягко позвал он. Мальчик подошел. — Ты помнишь, что тогда почувствовал? Гарри задумался. —Было... тепло. Внутри. Здесь, — он ткнул пальчиком себе в грудь. — Как будто маленькое солнышко проснулось. И я просто очень сильно подумал, что не хочу, чтобы тот деревяшка попал в меня. И оно... послушалось. «Оно послушалось». Простота этой фразы поразила Цуну. Для них, Хранителей, Пламя было результатом лет тренировок, силы воли, техник. Для Гарри это было естественным продолжением его желания. — Хибари, — Цуна повернулся к Хранителю Облака. — Что думаешь? Хибари, стоявший в тени, медленно вышел на свет. Его глаза, холодные и оценивающие, изучали Гарри. — Он не травоядный, — наконец изрек он. — Но и не хищник. Пока. Он... птенец. С крепким клювом. — Он подошел к Гарри и протянул ему свою перчатку с кольцом. На кончиках пальцев вспыхнуло лиловое Пламя Облака. — Потрогай. Гарри с интересом потянулся к фиолетовому огню. Он коснулся его кончиками пальцев и вздрогнул. — Щиплет! — воскликнул он, но не убрал руку. — Но... приятно. Сильное. — Хм, — Хибари убрал руку. — Он может чувствовать природу Пламени. Редко для птенца. Решение было единогласным. С этого дня обучение Гарри вышло на новый уровень. Теперь это были не просто игры и общефизическая подготовка. Это было первое знакомство с Пламенем. Естественно, у каждого Хранителя был свой подход. Гокудера пытался объяснить ему теорию и заставить медитировать, чтобы «почувствовать внутренний источник». Гарри засыпал на пятой минуте. Рёхэй кричал, что нужно «выпустить дух наружу предельным взрывом!», от чего у Гарри просто начинала болеть голова. Ямамото предлагал «просто расслабиться и поймать поток, как мяч», что было столь же непостижимо. Ламбо, узнав, что Гарри может «делать фокусы с огнем», пытался научить его поджигать вещи взглядом. Закончилось это чуть не пожаром на кухне. Помог, как это часто бывало, Хибари. Он не объяснял ничего. Он просто брал Гарри в сад, сажал перед собой и зажигал свое Пламя. Лиловый огонь танцевал на его перчатках, окутывал его тело. — Смотри, — говорил он. И Гарри смотрел. Он видел не просто огонь. Он видел абсолютную, несгибаемую волю. Волю быть свободным, быть сильным, защищать свою территорию. И однажды, глядя, как Хибари одним ударом рассекает камень, покрытый Пламенем, Гарри снова почувствовал то самое «маленькое солнышко» в груди. Оно затрепетало, забилось, пытаясь повторить эту мощь, эту абсолютную уверенность. И у него получилось. Небольшая вспышка. Всего на секунду. Но этого было достаточно. Над его головой, прямо в воздухе, вспыхнул крошечный, размером с монетку, язычок чистого, ярко-оранжевого Пламени. Он горел недолго, пару секунд, и погас, оставив после себя легкий запах озона и полную тишину. Гарри сидел, тяжело дыша, с лицом, пылающим от восторга и усталости. Хибари смотрел на него без тени удивления, лишь с легким одобрением в глазах. — Хикихи, — тихо произнес он. — Птенец начинает оперяться. Новость мгновенно облетела весь особняк. Гарри, окруженный восхищенными (и немного ревнивыми) возгласами Ламбо, с гордостью демонстрировал свой «фокус» Цуне. Тот смотрел на маленькое оранжевое пламя, танцующее на ладони ребенка, и его сердце сжималось от смеси гордости и тревоги. Его Гарри, его милый, добрый мальчик, делал свои первые шаги в мир, где сила была не просто игрой. В мир, где ему однажды придется столкнуться с тем, от кого его спасли. Цуна положил руку на голову Гарри, и Пламя погасло, почувствовав его успокаивающее присутствие. — Ты становишься сильным, Гарри, — тихо сказал Цуна. — Но помни, для чего нужна эта сила. — Чтобы защищать семью, — не задумываясь, ответил Гарри, глядя на него своими большими, изумрудными глазами. — Как ты, Цуна-ничан. В этот момент Цуна понял: каким бы ни был его прошлый мир, какая бы угроза ни ждала его в будущем, Гарри Поттер был Вонголой. И Вонгола защищает своих до конца. А где-то в магическом мире, в заброшенном замке, лорд Волан-де-Морт в ярости швырнул свою палочку. Его ритуал снова провалился. Связь с мальчиком, когда-то такая четкая и ненавистная, теперь казалась размытой, затуманенной каким-то чужим, ослепительным светом, который он не мог ни понять, ни пробить. И впервые за долгое время в его бессмертной душе шевельнулся не просто гнев, а холодная, рациональная опаска. Кем стал тот мальчик? И что за сила его укрывает?