Кривой гений в отражении

Мир расплывается. Медленно затягивается пеленой, что постепенно размывает контуры — не так, чтобы не видеть ничего вокруг, но достаточно, чтобы значительно уменьшить чёткость. Звуки внезапно становятся тише, будто глушатся водой, отдаляются, но при этом с напором льются в уши противоречивой громкостью. Чувства притупляются и одновременно обостряются, ведь нереальность мира, начавшего давить на тело вакуумом, обнаруживается только сейчас. Время останавливается, запирая в клетке помутнённый разум. Мир расплывается. Растекается, застывает, выцветая, отходя на задний план, фоном становится. Лишается обьёма и одновременно становится слишком объёмным для маленького него. Словно Хаджиме — наблюдатель. Словно его жизнь ему не принадлежит. Словно всё вокруг — тусклая ложь, фальшь, выдумка. Блёклость, расстояние до которой правильно определить невозможно. Словно лишь смотрит на происходящее, как на фильм, одновременно пребывая в нём в виде персонажа, за которым явно наблюдают невидимые зрители. В прошлый раз это было как игра, которую ему нужно пройти в реальном режиме, в позапрошлый — как сон. Что-то странное и непонятное тем временем вновь оплетает сетями и заковывает в цепи, за которые тянет, заставляя бесцельно плестись, медленно передвигая ноги и словно не замечая ничего вокруг, по ненастоящему песку такого же ненастоящего пляжа. Мир расплывается, пока в голове вновь эхом раздаётся до боли знакомый голос. Изуру. Что он опять задумал?

Скучно.

Изуру вечно скучно. Постоянно. Каждый день, час, минуту, секунду, долю секунды и наоборот. Для него всё предсказуемо. Всё удручающе-понятно и отвратительно-просто.

Как же скучно.

Хаджиме устал. Устал от приятного бархатного голоса в голове, когда Изуру говорит, устал от молчания, когда тот затихает, вызывая временным отсутствием лишь большее беспокойство. Устал от боли — и душевной, и физической — и (не)удачных попыток сдерживать Камукуру. У Хаджиме уже и сил не осталось на то, чтобы сопротивляться. Кажется, что бы ни делал, всё бессмысленно. И потому уже не пытается. Ведь это бесполезно. Голос в голове твердит то же раз за разом. Замкнутый круг. Порочный круг селфхарма в попытке вернуть ясность ума, тяжёлой работы на острове в попытке забыться, помощи всем вокруг в попытке искупить грехи прошлого и наконец избавиться от навязчивого чувства вины.

Тебе не удастся меня победить.

Хаджиме это знает и возразить не может. Изуру прав. И потому в душу вновь вливается ядом разочарование, отравляя, затягиваясь удавкой на шее и крепкими, но никому не видимыми нитками кукловода — и это не фигура речи, только не после обнаружения правды про истинного мастермайнда прошедшей в симуляции опасной игры — на конечностях.

Ты скучный, Хината.

«Уж точнее не скучнее тебя», — думает Хаджиме, потирая виски по привычке, чтобы справиться с головной болью, пусть это никогда и не помогает.

***

После выхода из симуляции, когда Изуру ещё молчал, признаков своего существования в голове не подавая, Хаджиме пришлось смириться с тем, что он не пропал бесследно — тело изменилось безвозвратно. Последствия Проекта нельзя убрать — ни насыщенно-красный цвет глаз, неестественный, чужой, неправильный, ни бледность кожи, трупную и безобразную, мерзкую-мерзкую-мерзкую, ни длину потемневших волос, отросших чуть ли не до пола, ни ровный шрам, скрытый под ними. Как сейчас помнит — впервые посмотрев на себя в зеркало, не поверил в то, что теперь живёт, а точнее, влачит бесцельное существование в теле Изуру. В том теле, которое раньше было его. Как сейчас помнит — хотел отстричь волосы, перекрасить, найти где-нибудь цветные линзы и завесить тканью зеркало в ванной, а лучше разбить его на осколки, чтобы больше никогда не видеть это тело. Но желание лишь желанием осталось, бесплотным и неотступным. Что-то внутри противилось самой идее, да и подстриженные волосы не изменили бы ничего. Цвет глаз можно только маскировать линзами, но в действительности его не исправить. Как сейчас помнит — одной ночью после внезапного пробуждения сорвался и отстриг волосы до плеч. Занёс ножницы выше, чтобы полностью укоротить, нещадно, жестоко-безбожно. Но отвёл взгляд от них на слишком долгую минуту, встретился с глазами из зеркала, глазами, отражающимися в стекле. Глазами чужими, не его, не родными. И отбросил ножницы, вздрогнув. Металл возвестил приговор. Он не имеет права портить это тело.

***

Изуру вызывал восхищение и ненависть одновременно. Как бы обидно ни было, как бы ни снедала изнутри зависть паразитом, но Камукура являл собой живую кладезь талантов бесчисленного множества Абсолютных. И эмоций не выражал благодаря опыту во имя Надежды — учёные уничтожили не только воспоминания. Может, даже и не чувствовал ничего, и не знает, каково это — когда душа рассыпается на осколки, оставляя пустоту столь безразмерную, что её невозможно заполнить, и становится физически больно.

…Ты не прав.

Полагаешься на логику лишь с одной стороны…

Чувства не убить операцией.

Хаджиме поражён. Нет, он действительно удивлён беспредельно. Изуру впервые говорит что-то такое, но ведь точно не впервые думает об этом, почему же раньше молчал? Для чего? Зачем? Ответ приходит мгновенно.

Люди любят чувства.

Сухо, бесстрастно. Коротко. Но почему-то слишком странно. Непонятно, в чём суть. Но Изуру замолкает, не говоря ни слова больше. Наверное, как обычно хочет вечную скуку разбавить наблюдениями за Хаджиме, догадается ли, к чему слова сказаны, или нет. Изуру сложный. Сложный и одновременно простой. Чужой омерзительно, до тошноты… и родной, свой. Потому и ответ напрашивается сам, почему-то немного грея душу. Изуру… Значит, ты не бесчувственный.

Да.

Всё так же безэмоционально… Но словно тон теплее. Может, ему кажется, нет, ему определённо кажется, но он поверит в эту ложь. Даже если обманет себя. Эта ложь ему нравится. Как и мысль о том, что Проект не вытравил человечность в Абсолютной Надежде до конца, что Изуру намеренно заботясь? молчал до этого, чтобы Хаджиме мог считать себя выше, лучше Камукуры хотя бы в эмоциях, ведь способен их чувствовать полностью, в отличие от него. …В груди даже не больно от осознания, что он всё же ни в чём не превосходит Изуру. В груди тепло. Теплее, чем когда-либо за последние дни, недели и месяцы. И эта теплота медленно льётся бальзамом на раны сердца.

***

Хаджиме считал, что всё покончено как с Абсолютным Отчаянием и его Остатками, так и с Камукурой. Всё покончено с Трагедией, чуть ли не уничтожившей весь мир за год — люди захлёбывались в бессмысленных насилии и жестокости, ставших рутиной. Но как оказалось позже, Изуру его не покинул. И вряд ли покинет вообще… ведь теперь он в его голове. Хаджиме даже не знает, как к этому правильно относиться. С одной стороны, здравый смысл утверждает, что лишь одни проблемы от голоса того, кто раньше участвовал в апокалипсисе — верный. Тот и комментарии отпускает постоянно однообразные, предсказуемые — нет, он точно не становится, как Изуру, он всего лишь один раз упомянул слово, им любимое, ничего страшного не произошло, верно же, верно же? — и является причиной страданий по ночам от кошмаров, нет, не кошмаров вовсе, а проносящихся сном воспоминаний, когда Изуру был Осколком Отчаяния. Или же это был Хаджиме?.. С другой стороны эта новость поразительно… Нет, не стоит продолжать. Ему нельзя так это воспринимать. Точно нельзя.

***

Изуру лучше, в разы лучше Хаджиме. Он несомненно умнее, сильнее, быстрее какого-то бывшего ученика резервного курса. Он способен на всё, разбирается во всех областях, от спорта и техники до науки и искусства, и даже это — вряд ли предел. Он легко анализирует ситуации и моментально предсказывает их исход, прекрасно адаптируется и обманывает, без усилий читает людей, как открытые книги, не испытывает тревог, сомнений и страхов. Не способен поддаваться эмоциям и удачлив до безумия. То ли дело Хината. Ни на что не способный бесталанный неудачник. Скучный и посредственный, просто возомнивший о себе невесть что. Да, старательный, да, целеустремлённый, да, дисциплинированный. Но единственное умение — хорошо понимать людей и находить к ним подход. Как Фуюхико даже говорил ещё во времена пребывания в симуляции, у него должен быть талант Абсолютного Психолога.

Ты снова ругаешь себя?

Тебе это не нравится.

Так сложно прекратить?

Изуру действительно лучше. Это неоспоримая истина, от которой ему пора перестать отрекаться, как и от того, что в последнее время тот вызывает странные чувства. Эту истину он должен принять.

***

Хаджиме уже не надеется найти выход. Выхода нет. В конце концов, натура реалиста одержала вверх над глупыми, жалкими попытками в оптимизм. Вчера ему вновь снилось Отчаяние. В этом аду, раньше бывшем реальностью, небо затягивали бордовые облака, а солнце не появлялось на горизонте днями. Убийства совершались на каждом шагу, а люди носили чёрно-белые маски в честь сумасшедшего медведя, полностью закрывавшие искажённые безумием лица. В этом аду нет, реальности Комаэда отрезал собственную руку и пришил вместо неё кисть мёртвой Эношимы, чтобы слиться в одно с отчаянием аморальности во имя надежды, Кузурю сменил свой глаз на чужую голубизну трупа, чтобы увидеть возбуждающую сладостную безысходность, которую видела она, хоть и скрывал деяние чёрной повязкой. В этом аду Ханамура приготовил родную мать и съел, о чём после не без радости рассказал остальным ученикам 77-го «В» класса, а Невермайнд привела к массовому суициду родное королевство. В этом аду опыты на людях и всевозможные пытки, нередко проводимые Цумики, считались естественным, а вспыхивающие тут и там пожары лишь приносили счастье отчаяния. И этот ад не обходил стороной и Изуру нет, Хаджиме как члена Отчаяния. Нет, даже не так. Именно Камукура нет, Хаджиме спровоцировал начало Трагедии. Стоит лишь подумать, как новая волна ненависти к себе, желчного сожаления поднимается внутри, заставляя сжать кулаки в преддверии очередного самобичевания. И апатичной серости уныния скуки — нет, он не похож на Изуру, ему скучно не из-за предсказуемости мира, Изуру оставил все знания себе — как не бывало.

Ты опять за своё.

Да. Хаджиме терпеть не может Изуру. Потому и презирает собственную слабость, сподвигшую на участие в бесчеловечном проекте. Глупец, понадеялся стать Абсолютной Надеждой для мира, спасением от несуществующих опасностей, надеялся на родительскую гордость, и Чиаки… Чиаки погибла. Родители тоже. Ради чего? Ради такого. Хаджиме ненавидит себя. Проклинает, ругает всей доступной лексикой, пеплом не только голову готов посыпать, но и похоронить заживо всё тело в пепле, сварить в кислоте отвращения. Принял близко к сердцу слова охраника о бесполезности бесталанных резервников, пусть и не чистой монетой, несмотря на разговоры с Чиаки продолжал верить в свою ущербность и подписал согласие на проект. Проект, который вместо пользы миру окунул его в анархичное сумасшествие и хаотичную жестокость. Но что насчёт Изуру? Камукуры в честь основателя академии. Он — монстр, порождённый Хаджиме. Готовый вступить в ряды разрушителей, разорителей, настоящих преступников, лишь бы минута прошла без скуки. Идеал во плоти. Не-добрый идеал. Вина в том есть лишь Хаджиме. Если б не он, Изуру не появился, не занял чужое тело, не присвоил его себе, не ушёл, оставив напоследок в своём теле, не вернулся бы сначала во снах, а затем и в голову. Если б не он, Изуру ничего бы не сделал. Его вины здесь нет. Хаджиме определённо ненавидит себя.

Но ненавидит ли Изуру?

***

Тело не своё, но в зеркале отражается. Почему нельзя шевельнуться и остаётся лишь стоять пригвождённым, прибитым молотом к полу? Почему удаётся только наблюдать за своим-чужим со стороны? Он не должен быть зрителем, кто украл его тело — наглый вор, прячется внутри? Мир — туманом. Вопросы скальпелями и гвоздями вонзаются во все органы, ледяной пот прошибает, одежда льнёт липкой второй кожей. Дыхание бьёт рекорды скачками, пульс сорвался с планки, чёрная ткань с зеркала сброшена. Но он не помнит, кто её снял — среди его друзей опять предатель, он и забыл это чувство, в голове кольцевое дребезжание мешается ощущением чьей-то ледяной улыбки в черепе и щеках. Изуру никогда не улыбается, он не садист, личность растроилась вместо чудовища Изуру и сходящего с ума Хаджиме на двух психов и на грани сидящего него? …Тело точно его? Разве это его глаза? Они слишком красные. Или…недостаточно? У него точно именно такие? А волосы разве не длиннее? Это точно он вообще?.. Это не он. Тревожно бьёт в голове, пульсируя в висках паникой, у него меньше рост, у него не такое телосложение. Но что он делает здесь и как сюда попал? Вытащите меня, кто-нибудь, пожалуйста, я не должен быть здесь. За зеркалом или перед ним… Не понять никак. Странный голос, разве он говорит? Другой, и он точно не открывал рта, а звуки странные, не похожие на речь, запутанные застревают в горле, обгрызенные кости. Пуля за пулей каждый мертвец, виденный в кошмарах прошлой реальности, вгоняется в череп, он выдернут из наваждения-омута-болота в тьму непонимания. Атаки вопросов, отчёт к нулю с начала. Это тело — Изуру. Но оно...не похоже. Тогда чьё сейчас? Чьи мысли в его голове, где чья душа?.. По инерции движение, кулаком в зеркало, стекло — на кусачие осколки-бесы. Перелив бесконечности уменьшенных-кривых-искореженных чужих тел в отражении, нагнан ужас, капает алый. С кожи на пол, заливает остатки страшного зеркала, воздух пропитывает, попадает в рот с прокушенной губы, на его языке, уже в его глотке, всё пронизано алой пеленой…

Что происходит?!

***

Хаджиме задыхается. Сколь тщетно он ни пытался вспомнить — не может вспомнить ничего. Вчера точно потерял себя. Изуру точно вышел наружу, точно брал контроль над его телом. Но он-то не помнит ни-че-го. И это пугает. Это беспокоит. Сейчас, в нынешнем состоянии Камукура вряд ли что-то сделает, даже имея возможность контролировать тело. Но он же чёртов гений. Он и с таким справится. К тому же, кто его знает? Изуру — сплошная загадка и простота одновременно. Не будет трудным за один день посеять хаос: поссорить ради забавы его, Хаджиме, друзей или взорвать остров. И спросить их он не может. Никому нельзя знать о том, что Изуру совсем не побеждён, не оставлен далеко в прошлом неприятным опытом. Никому нельзя знать о потенциальной угрозе в лице верного товарища. Никому нельзя знать о возможной опасности. Это его вина, лишь его, и он должен справиться сам. И вдруг Изуру вновь говорит. Сначала Хаджиме ничего не слышит, он отчаянно не хочет ничего слышать, но звуки постепенно набирают громкость, на одной ноте особенно резко ударяя по нервам. Хаджиме электрическим разрядом вскакивает со стула, где прежде сидел и зарывался пальцами в волосы, кусая губы неосознанно. Вскакивает в лихорадке от голоса Изуру, не моргает даже, сердце не бьётся в груди, желая вырваться наружу, нет, оно расплавляется и застывает в колючую проволку, вытекая через рваную дыру в груди и шипами вспарывая кожу, а затем передавливая жгутом грудную клетку. Изуру никогда не повышал голос.

Всё в порядке…

Хаджиме уже готов улыбнуться на грани безумия и трезвости, третья личность, видимо, появилась, а если правильнее, вторая, он такой сумасшедш…

…Я ничего такого не делал.

Никто и не понял, что это произошло.

Я сымитировал твоё поведение.

И следующие слова мгновенно выбивают почву из-под ног. Он действительно ничего не сделал? Даже постарался скрыть перемену личности? Значит ли это, что даже если Изуру возьмёт контроль в следующие разы, ничего не случится? Он не будет пытаться устроить подобие Убийственной Игры или массовый геноцид. Не будет трогать его друзей и остров. Не будет… Хаджиме оседает на пол, чувствуя, как всё тело обмякает, становится сотканным из ваты. И смеётся. Смеётся-смеётся-смеётся, без остановки. До исступления, до хрипов, до потери голоса, до сухой боли в горле и горячей — в бледных щеках, пусть услаждается возможная новая личность. Изуру слишком много. В его мыслях, в его голове, в его внешности. Изуру невыносимо-больно много. В словах Изуру чертовски мало заботы. Но мало её для обычного человека. Для Изуру с его характером в словах слишком много заботы. Настолько много, что она защёлкивается ошейником на шее.

***

Кровь разлита лужей. Но Изуру, выбрав наименее запачканную область, подходит к трупу, садится перед ним на корточки и достаёт перчатки из кармана. Выпотрошенное тело представляет собой возможный интерес — спасибо великодушному убийце, что провёл вскрытие, но ушёл по каким-то делам, видимо, рассчитывая потом вернуться для изучения анатомии на трупе. И хотя знания в области медицины делают даже изучение мертвеца для Изуру предсказуемым, руки всё равно тянутся к телу. Ощупывают органы без отвращения и брезгливости, с явным интересом. Лёгкие — на ощупь словно губка, намоченная водой и пропитанная ею основательно. Странно трогать подобное, но довольно…приятно? И вправду, пожалуй. Почки — как мясо. Да, как бобовидной формы мясо, начавшее размораживаться, если не брать в расчёт обычно вытекающую в таких случаях жидкость. Довольно гладко, без бугров, без патологий. Печень — плотнее. Кишечник же эластичен. Изуру сжимает, и тот легко поддаётся. Кажется, что выпадет из рук, хотя всего лишь склизкий… И всё же трупы Изуру раньше не трогал. Потому ощущения воистину прекрасно разгоняют скуку. Взгляд плавно перемещается обратно на тело. Жировая ткань — в голову само приходит сравнение с сыром — проглядывает через широкий крестообразный надрез на щеке. Выглядит, может, и уродливо, но отстранённо-апатично Камукура подмечает, что выполнен он старательно, с хирургической точностью. Структура ткани оказывается предсказуемо неоднородной, из отдельных частей, связанных между собой. Жир не вытащить целым пластом, лишь кусками. И то в руках разваливаются, а несколько и вовсе отлетели. Хорошо, что не в глаз. На ощупь довольно упруго, но меньше, чем мармелад, и явно больше, чем желе. После осмотра подкожно-жировой клетчатки Изуру принимается за конечности. На руках красуются раны. Некоторые, судя по всему, неглубокие и старые, оттого покрыты корочкой и почти зажили, другие — поновее — зажить не успели, кровь размазана. И они, в отличие от первых, достаточно глубокие. Хватает двух минут на анализ, чтобы понять ситуацию. Старые раны — селфхарм. Будет неудивительно, если во имя Отчаяния. Новые несмертельные раны, испещряющие руки от плеча до кисти и задевшие артерии — от убийцы или убийц, причём довольно умелых, раз знают места пальпации магистральных сосудов. Дополнительно Изуру подмечает красно-фиолетовые трупные пятна на задней части обнажённых ног после того, как их приподнимает. А раз тело лежит горизонтально, нужды переворачивать тело нет — и так понятно, что кровь под действием гравитации соберётся ещё и на задней части головы, ягодицах и спине. Довольно... завораживающее зрелище как будто. И в утративших живой блеск глазах неровные горизонтальные серовато-жёлтые потемнения. Высыхания участков склеры и роговицы. Пятна Лярше. После изучения трупа, развеявшего скуку, Изуру встаёт и уходит. А по пути попадаются ещё мертвецы. У одного содрана кожа, у второго на шее болтается обрывок верёвки — видимо, задушили. У третьего — точнее, третьей, тело-то женское — к рукам пришита ткань наподобие рукавов какого-то одеяния, у четвёртого, обезглавленного, на теле следы прижигания раскалённым железом… Хаджиме вскакивает на постели. Простыня пропиталась потом насквозь, как и одежда. В голове проносятся ускоренным хоррором, триллером все виденные ужасы. Сердце стучит в висках, щеках, но не на своём законном месте в груди. На часах почти четыре утра, но после такого кошмара нет, воспоминания уснуть кажется нереальным. Ад кажется нескончаемым. Умереть с каждым днём хочется всё больше и больше, петля затягивается с каждым днём всё туже и туже, он это чувствует наравне с ошейником заботы от Изуру. Чувствует, что его начинает тошнить не только от снов и прошлого, не только от Изуру, его изменившегося отношения к Хаджиме и себя, но и от друзей, от неба над головой, от кислорода, что он вдыхает ежедневно, ежечасно. Но суицид совершают лишь слабые. Хаджиме не хочет быть слабым. Потому, дрожа, он распахивает окно, пытаясь успокоиться как можно быстрее, чтобы не продлевать минуты слабости. Пусть комната проветрится, а свежий воздух прогонит тени кошмара. Шаг, шаг и ещё ровно четыре шага в сторону ванной. Подсчёт не помогает совершенно. Но выкрученный на полную кран и оттого поистине ледяная вода спасают, заставляя дрожать уже от холода и концентрироваться на плохом состоянии тела, а не души. Заставляя забыть о только что поднятом цунами ненависти-отвращения-презрения к Изуру, будто ничего и не было. Сегодня Хаджиме больше не спит.

***

Хаджиме медленно закатывает рукав рубашки — после начала селфхарма он сменил короткий рукав на длинный. На коже виднеются неглубокие порезы, что никак не заживают — он всегда отдирает даже тонкие светлые корочки, вновь и вновь обнажая кровавое месиво под ними, не позволяя организму лечить увечья — и шрамы, что портят всю красоту чуть ли не вампирской бледности. Да, спустя много месяцев Хаджиме находит новое тело красивым. На самом деле, чего стоит только цвет кожи, аристократичный, возвышенный, и вовсе не трупный, и вовсе не мерзкий. Насыщенно-красная радужка смотрится инородно, но вовсе не неправильно и вовсе не противно. Прекрасная гармония с резкими чертами лица. А густые потемневшие волосы, чуть ли не чёрные… Они и подавно прекрасны, плевать, что ухаживать за ними требуется дольше. Ему не сложно потратить несколько минут на любование новым телом. Хината привычно-спокойно заносит тонкое лезвие, намереваясь нанести очередную рану. Но засматривается, проходясь тупой стороной карманного ножа по коже...с восхищением. И откладывает орудие. Тело нельзя назвать своим. Это тело Абсолютной Надежды, Изуру Камукуры. Не его… Он не имеет права так распоряжаться с этим тело. Должен это запомнить. Не может портить такую красоту. Такое великолепие. Но боль внутри никак не стихает, что бы он ни делал. И ровно через неделю Хаджиме меняет селфхарм на курение.

***

Первая затяжка выходит болезненной. С непривычки табак адски жжёт лёгкие, нёбо и язык, заставляя сгибаться пополам в надрывистом кашле. Вторая затяжка облегчения не приносит. Но Хаджиме затягивается снова и снова, желая утонуть в страданиях. После нескольких настойчивых попыток он привыкает и огорчённо вздыхает, понимая, что боль была лишь кратковременной, но принимает такой исход. И теперь он, не признавая, что ему это нравится, курит по пять сигарет в день. Осторожно, чтобы никто не заметил, и скрытно. Совсем немного. Чтобы успокоиться только. Конечно же, увеличивать дозу он не собирается. И бросить привычку тоже может. Просто пока не планирует.

***

В очередной вечер Хаджиме курит. Затягивается, а затем, прикрыв глаза от успокаивающего наслаждения, выдыхает дым. Делает новую затяжку, а потом ещё. Ничего не предвещает беды. На острове всё стабильно, внутренняя боль привычно утихает под натиском табака, а Изуру и вовсе молчит. Хотя последнее напрягает. И, как оказывается, не зря.

Куришь.

Раздаётся в голове. Хаджиме от неожиданности роняет сигарету из рук. Изуру удачно объявился в настолько неподходящий момент. Хаджиме тушит сигарету носком ботинка. Изуру продолжает.

Руки ты резать перестал, побоявшись окончательно испортить их вид.

Но портить лёгкие ты не боишься.

Как интересно.

А Изуру сегодня на удивление болтливый. Правда, это не радует совершенно. Ибо понятия о том, как ему оправдываться и стоит ли вообще оправдываться, Хаджиме не имеет. Остаётся лишь молчать. Курить хочется сильнее. Боль внутри, в душе, разрастается пожаром, не политая тщательно, не потушенная должным количеством никотина. А учитывая нарастающее волнение, желание увеличивается в геометрической прогрессии.

Так и будешь молчать?

Или ты сейчас занят мыслями о том, как хочется покурить?

Изуру, конечно, читает его, как раскрытую книгу. Для него никогда не было проблемой понимать людей, что уж говорить о том, в чьей голове он фактически «пребывает».

Я мог бы привести тебе немало плохих последствий от курения в деталях.

Но, пожалуй, промолчу.

А Изуру сегодня на удивление добрый. И потому Хаджиме даёт слабину. «Мне действительно хочется покурить». Честно признаёт он, нервно кусая губу и опуская взгляд в пол, хотя на него никто не смотрит. Конечно же, Изуру о нём не беспокоится, а значит, на его здоровье тому должно быть откровенно плевать, вот только разве будет подобный гений так просто принимать этот факт?

Тогда кури…

Разрешение обнадёживает. Значит, не придётся мучиться от страданий, табак привычно всё заглушит. Разрешение радует, чтобы затем разнести вдребезги предвкушение.

…Кто я тебе, чтобы останавливать?

Потянувшийся было за пачкой в карман Хаджиме останавливается. В словах Изуру нет грусти, это сухая, чёрствая констатация факта. Но вопрос заставляет задуматься. Кто же Изуру для него на самом деле?

***

Через месяц Хаджиме бросает курить. Он не замечает неприятные ощущения от отказа. Кашель, головокружения, одышка и прочее его вовсе не волнует — он не обращает внимания на облегчение организма. Ведь главное — он больше не портит лёгкие Изуру, и плевать, что пустоту в душе не заполнить никотином, а любимое лезвие больше не заглушит боль в груди новыми ранами на руках. Он не сдирает корочки и носит бинты, чтобы скрыть тот кошмар, который посмел устроить. Ненависть к Изуру и к себе почему-то тоже медленно пропадает. Приходит благодарность за нарастающую заботу голоса в голове. Неосязаемую, почти не заметную, но это чувствуется на особо личном уровне, ведь Изуру — лучшая версия Хаджиме, да даже не Хаджиме, а всего человечества. Они даже умудряются немного — урывками — перебрасываться парой фраз или обсуждать разные темы. Хаджиме даже узнал, что он болен... Диссоциативным расстройством и-ден-тич-нос-ти. А пережитые наяву кошмары называются «дереализацией» и «деперсонализацией». При сменах личностей, которые действительно учащаются, оба пользуются записками. Все записки от Изуру, выведенные его чётким строгим почерком, Хаджиме прячет в ящик комода. Кошмары приходят реже, сон налаживается, позволяя наконец вставать с утра менее мёртвым, чем раньше. Лишь Камукура чаще молчит. А Хаджиме вообще-то скучает. Ведь он наконец-то понял одну хорошую вещь… Изуру, оказывается, никогда не был для него врагом.

Он Изуру л.ю.б.и.т?..