И я звоню только по пятницам

      Почти вся следующая неделя пропадает в планировании, работе, минутном упрашивании Аркаши на поездку и неожиданном сюрпризе.       Среди тяжёлой недели просто звонок на телефон, потом — в дверь, а после — на руках небольшой букет белых пионов с маленькой запиской. Сказать, что Марин в шоке, — ничего не сказать. Он тут же звонит Аркаше. — Ты меня в девушки записываешь? — усмехается Марин, стоит гудкам пропасть. — Почему? — Догадайся, — дразнится Марин и тает, прочитав записку. В ухаживаниях Аркаша — мастер. И, наверное, хочется украсть всё его внимание, почувствовать себя по-королевски в его руках, но это слишком. — А-а… точно, я и забыл. Тебе нравятся хоть? — а в голосе отчётливо слышна дрожь. Переживает.       Забыл. Ага, как же.       Марин недолго молчит, с нежной улыбкой рассматривая красивый почерк. «Вино уже ждёт:) Пятница, как и я, надеюсь, забронирована». И так греет эта спрятанная надежда. — Ау? — Дурак ты, Аркаш, — отвечает Марин, потому что ведётся. А в груди так тепло и приятно, что хочется просто закрыть лицо руками и прочувствовать взрыв окситоцина, так внезапно окативший с головы до ног. — Нравятся. Конечно нравятся.       А в трубке тишина. Только Марин, как бы Аркаша ни старался скрыть, слышит его довольную молчаливую улыбку, соврать не получится. Слишком долго они дружили. — Так… ты узнал, мы живём в одном номере? — переводит тему Аркаша, а голос сдаёт с потрохами: слишком он счастливый, чтобы это не просачивалось. — Больше: мы живём в одной комнате, а номер общий с Олегом, Богданом и Кириллом, поэтому никаких приставаний, только отдых, — говорит Марин со смущённой улыбкой. — А в отдых не входит…? — Нет, Аркаш, — усмехается Марин и, смущённо ковыряя носком пол, добавляет: — Только, может… в пятницу? — Хорошо, я запомнил, — кокетничает Аркаша — и Марин закатывает глаза.

***

      В пятницу, когда до вылета остаётся два с половиной дня, Марин особенно взволнованный и уставший. Он уже думает, чтобы написать Аркаше и попросить его не приезжать, отменить эту пятницу, но получает короткое «опоздаю немного, попал в пробку» и, приняв судьбу, идёт в душ.       Когда раздаётся звонок в дверь, Марин на мокрое тело натягивает футболку и устало шлёпает босыми ногами к Аркаше. — Привет, — здоровается тот, но не успевает ничего сказать, как Марин лениво утыкается ему в грудь и слабыми руками тянет футболку на себя. Аркаша только закрывает входную дверь и отвечает на объятия свободной рукой, в другой держа бумажный пакет. — Что случилось? — Устал, — выдыхает Марин. Аркаша, крепко поглаживая по спине, утыкается носом во взлохмаченные мокрые пряди. — Хочешь, помогу расслабиться? — шепчет Аркаша. — У меня нет сил совсем… — Нет, давай выпьем, и я тебе массаж сделаю какой, — предлагает он, — или просто поваляемся.       Расслабленно улыбаясь, Марин кивает, отодвигается, чтобы Аркаша разулся, и берёт его под локоть, чтобы увести в освещённую тёплым светом спальню.       Стоит двери закрыться с едва слышным щелчком, как Аркаша ласково притягивает его к себе и прикасается губами сначала к виску, потом к щеке и, наконец-то, к губам. Марин еле сдерживает полный игривого удовольствия стон, потому что всё тело покидает тревога от одних касаний губ. Вместо стона — рваный выдох, отчего мигом вспыхивает жар, волной прокатываясь по коже.       А Аркаша ещё и придерживает ладонью за поясницу, позволяя расслабиться и, обвив руками шею, растечься. — Ложись, я открою вино, — шепчет Аркаша, поглаживая по спине. Марин смотрит на его улыбку, сцеловывает её, пробегается пальцами по шее. — Раздеться? — с усмешкой спрашивает Марин, нехотя отстраняясь. — Как хочешь, — улыбаясь, пожимает плечами Аркаша и, заприметив на тумбочке штопор и два бокала, достаёт бутылку из пакета.       Марин решает стянуть только шорты и улечься на живот прямо на середину кровати. Сегодня можно, сегодня он уставший. Он скрещивает руки, ложится на них и из-под прикрытых век наблюдает за Аркашей, разливающим вино.       Чего стоят только его сильные руки, вены на них, приглушённый аромат дезодоранта, внимательный взгляд… Марин прикрывает глаза, разрешая мыслям течь в произвольном, может, немного изощерённом порядке. И он растворяется в планах, которые должен успеть сделать за выходные, предполагаемых видах моря и вместе с тем документах для работы.       А тихий скрип кровати и лёгкое касание мягких, пухлых губ к шее возвращают к моменту. Тут можно расслабиться и отвлечься от проблем и рутины. — М-м-м… — тянет Аркаша, мелкими поцелуями будя Марина от тревожного «сна». — Расслабься, только ты и я.       Марин от нежного, хрипловатого шёпота неровно вздыхает и поддаётся каждому прикосновению. А Аркаша играет на границе между заботой и желанием, когда целует шею особенно приятно и жадно. На слабых от усталости руках Марин приподнимается — губы Аркаши соскальзывают на кадык, язык увлажняет кожу — и с губ срываются тихие-тихие стоны. Поразительно, насколько чувствительным он становится рядом с Аркашей. — Хочешь выпить или уже спать? — интересуется Аркаша, а Марин узнаёт сладкий тон голоса. — Ты не дашь мне поспать, — довольно шепчет Марин и притягивает его так, чтобы зацеловать мягкие губы. — И то правда, — после пары поцелуев усмехается Аркаша и отстраняется за бокалами.       Марин продолжает лежать на животе, попивая не приторное вино. Оно медленно расслабляет уставшую голову и делает ватными мышцы.       И между ними затягивается лёгкая беседа. О возникающих из ниоткуда пробках, о прошедшем дне, о мелочах будущего путешествия, которые кажутся важными только в моменте, когда о них говоришь… Всё это время ладонь Аркаши мягко, невзначай скользит по пояснице под футболкой, расслабляя только сильнее.       Когда на дне бокала остаётся совсем чуть-чуть, Аркаша уже допил и сидит на его бёдрах, ладонями массируя спину у самых ягодиц.       Марин чуть ли не мурчит, когда Аркаша большими пальцами разминает поясницу круговыми движениями, пробирается выше, закатывая футболку до самой шеи, и чередует сильное, приятное давление с едва ощутимым, щекотным.       Всё тело становится тяжелее — почти пустой бокал Марин держит кончиками пальцев, словно из последних сил, что Аркаша замечает, поэтому убирает посуду на тумбочку, а после короткой заминки возвращает прикосновения с нежными поцелуями в затылок и шею. Марин часто тихо вздыхает, но так очевидно расслабляется под ним, что Аркаша не может сдержать самодовольной улыбки.       Грубоватые пальцы переходят выше, давят между лопаток, растворяя в касаниях едкое напряжение. Сначала немного больно, после — приятно. А Аркаша растягивает момент массажа, прислушиваясь к мариновым реакциям и удовлетворяя его ещё, пока не слышит сбивчивый шёпот. — Что? — мягко переспрашивает Аркаша, наклонившись. — Твои руки… боже… — сипло бормочет Марин, и Аркаша только сейчас замечает, насколько у того красные щёки и уши и как покрыты мурашками руки.       Усмешку Аркаши слышно очень хорошо.       И продолжает массировать разнеженное, чувствительное тело, зацеловывает шею, затем, направляющими движениями помогая стянуть футболку до конца, касается губами пары позвонков, затем — лопатки и, в конце концов, изгиба шеи. Такого манящего.       Марин окончательно теряется во времени и мыслях, оставаясь только в ощущениях собственного извивающегося под тёплыми, умелыми руками тела.       И это так хорошо: просто передать контроль, на один вечер забыть обо всех обязанностях и ответственности, отдаться в руки человека, которому доверяешь. Не держаться за момент, не делать выбор, а позволить ему вести, задавать темп и взять верх. Это то, что нужно после долгой рабочей недели.       Прикосновение за прикосновением — и Марин нутром ощущает долгожданную дрожь. Он приглушённо стонет в подушку, а Аркаша вжимается пахом в мягкие ягодицы. — Хорошо? — проверяет Аркаша и, получив утвердительное мычание и сжатые на наволочке пальцы, повторяет толчок.       Марин выгибается, а в каждом ленивом движении, томном вздохе и неразборчивом шёпоте ответное желание и тихая-тихая просьба. И Аркаша слышит, поэтому медленно, но уверенно накрывает всё тело под собой и поцелуями доводит до экстаза. Вжимаясь в подушку, Марин ощущает влажный язык всем лицом, горящим от возбуждающих касаний. Одной рукой упираясь рядом с лицом Марина, второй Аркаша скользит по плечу, рёбрам, талии, остановившись только на резинке трусов. — Продолжай, — просит-стонет Марин, потираясь ягодицами о напряжённый пах.       Аркаша, усмехнувшись, приподнимается и, оттянув пальцами край, приспускает их. Марин тяжело дышит, поддаётся горячим рукам и шепчет его имя, когда Аркаша, стянув и своё бельё, скользит между ягодиц, вжимается до закатанных глаз парня снизу.       Голо и так интимно…       Марин стыдится, но приподнимает таз, двигается, чтобы прочувствовать его между бёдер, позволить прижаться наготой к наготе.       Это и происходит, и Аркаша, сжав пальцами кожу на боку, оставляет вымученный стон за ухом.       Как же хорошо слышать его наслаждение…       Под пьяной дымкой каждое осторожное, возможно, робкое движение становится скользким, мутно-ватным — и из горла сами вырываются сдавленные, пошлые стоны.       Удовольствие слишком явно и огромно, чтобы его скрыть.       Аркаша вжимается, движется медленно, но ритмично, целует, утыкается губами в загривок, пряча собственные стоны от трения, и заставляет Марина сильнее выгибаться, хвататься пальцами за постельное и поддаваться.       Когда щёлкает крышка смазки, Марин не слышит, зато очень хорошо ощущает скользкие аркашины пальцы между ягодиц, а затем плавное, влажно-тёплое давление. Дыхание учащается, а жжение со временем сходит на нет. И Марин готов отдать всё за это прекрасное ощущение заполненности и горячего тела поверх собственного. Подушка плохо сдерживает его стоны, а губы дрожат от тянущего чувства внутри: тело принимает, открывается, поддаётся и просит, и Марин не имеет совершенно никакой власти над ним. — Боже… — всхлипом роняет он, пытаясь удобно повернуть голову, но это бесполезно, ведь Аркаша влажно зацеловывает его шею и плечи. — Ты меня с ума сводишь…       Каждое движение сопровождается дрожью, волнами желания и мольбы о большем. Марин выгибается, тянется за касаниями, пока костяшки белеют оттого, насколько сильно он сжимает наволочку.       В ответ он слышит горячий, сбитый шёпот, смешанный с улыбкой, прямо у уха, слишком близко: — Ты даже не представляешь, что со мной творишь.       И жадное трение тел друг о друга становится глубже, невыносимее. Марин стонет громко, открыто, без тени сдержанности или стыда.       И Аркаше это необходимо. — Мой… мой хороший, — выдыхает в затылок, ускоряя движения.       Эти слова проедают Марина изнутри, ломают голову, все цепочки мыслей, ведь… хочется. Хочется. Только стоит ли?       Серия пары быстрых толчков обрывается тем, что Аркаша крепче обхватывает его за талию и меняет позу, осторожно приподнимая. Марин повинуется, тяжело дышит, стоя на дрожащих руках и слабых коленях. Горячее тело прижимается, накрывает его снова, вынуждая чуть выгнуться в пояснице, и новое положение плавит мозг, ведь каждое движение ощущается глубже, жарче, и Марин всё хуже сдерживает сладкие стоны, граничащие со всхлипами и умоляющим хныканьем. — Слишком… м-м-м… — выдавливает из себя Марин, не узнавая собственный тон голоса: низкий, хриплый, беззащитный. — Так и должно быть, — на горячем сбитом выдохе улыбается Аркаша, скользя влажной ладонью по животу и притягивая ближе.       Голова пустая, а тело живёт своей жизнью, и Марин совсем не против, потому что явно не в состоянии контролировать каждое движение. Но в груди чувства мечутся, захлёбываются от своего же количества.       И вдруг лениво просыпается и расползается по горячим внутренностям одна ледяная мысль: а что было бы, если бы Аркаша остался? Например, до понедельника, до следующей пятницы.       Но проходит мгновение — и Марин чуть ли не валится обратно на подушки: следующая волна крышесносного удовольствия. А за ней ещё одна, сбивающая предыдущую с ног. И как же по нему бьют эти прерывистые, низкие стоны Аркаши у затылка, по всей коже.       Они оба сдаются, уже не владея сознанием.       Аркаша тянет выше, заставляя усесться на его бёдрах, и Марин, потерявшийся в наслаждении, сам двигается, стоя опасно близко у края. — Чш-чш-чш, — замедляет его Аркаша, силой удерживая в одном положении.       Марин всхлипывает, извивается в сильных руках, но замедляется, отходя от кромешного удовольствия. Аркаша целует вспотевшую шею, держит, обхватив руками под грудью и посередине живота. — Аркаш… не могу… — голос срывается, растягивает гласные и звучит так несчастно и сдавленно, что… — Тише-тише, можешь, — низкий, перевозбуждённый. Марин цепляется пальцами за его предплечья, еле успокаивается под давлением сильных ладоней, которые не дают утонуть в этом бешеном ритме. И в том, как они прижимаются друг к другу, видно напряжение.       Мариновы бёдра сами рвутся продолжать — и Аркаша помогает, опуская ладонь вниз, пока Марин не запрокидывает голову на его плечо и не выстанывает жалкое: — Ещё, ещё… пожалуйста.       Кажется, ещё чуть-чуть — и он сломается, разрушится от ядовитого сочетания разных чувств внутри, сладкой боли и яркого, огромного желания.       И Аркаша это ощущает, начиная двигаться быстрее, глубже, чувственнее, выслушивая каждый громкий, грязный стон. Марин глотает воздух, закатывает от удовольствия глаза, и всё равно Аркаши мало, хочется ещё, ещё немного.       Ну пожалуйста.       Аркаша не стесняется брать грубее, вжиматься и зацеловывать уже изнывающую от боли шею — и Марин сжимает губы в полоску, выгибаясь на очередном толчке. Руки, дыхание, дрожащие бёдра, колени, которые натёрлись из-за смятого одеяла, — всё тело ослабевает. Слишком. И это слишком — всё, чего Марин когда-либо мог желать.       Заполненный ватой мозг еле-еле улавливает низкий стон Аркаши и сбивчивое дыхание, когда тот замирает внутри. Горячий, жадный, но такой необходимый.       Оба не могут связать и двух слов, оставаясь в моменте переплетённых, вспотевших тел.       Проходит несколько минут, когда Аркаша всё-таки укладывает и себя, и Марина, которого потрясывает от слабости и гигантского потока чувств. Простыни принимают прохладой и влагой горячие тела. Аркаша обнимает его, перекинув руку поперёк живота, и нежно, медленно целует в загривок, заднюю сторону шеи. А воздух между ними повисает густой, горячий, смешанный сбитыми выдохами. Марин чувствует себя и выжатым, и одновременно лёгким.       Как же хорошо…       Марин жмурится, избегая очевидной мысли, что смогла пробраться сквозь послеоргазменную усталость: он боится того желания, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы Аркаша продолжал делить с ним постель, ласково целовать и…       Руки прижимают крепче, гладят уставшее разнеженное тело, обнимают, растапливая любые трезвые рассуждения в ласке. Марин приподнимает краешек губ. — Ты меня выжал до нитки, — еле слышно бормочет он, накрывая руки Аркаши своими. — А ты и не против, — по голосу слышно, что не один Марин выжатый, — я начал — и смотри, кто уже просил «ещё», — усмехается Аркаша, выделяя последнее слово громким пародирующим стоном. — Ой всё, — отмахивается Марин, тихо посмеиваясь. Но усталую дрожь в голосе ничем не скрыть, и Аркаша хрипло смеётся в ответ.       Смех вибрацией расползается по спине, к которой он беззастенчиво прижимается, — и Марин позволяет себе растаять, раствориться в касаниях, забыв обо всём, что волнует.

***

      Марин, приятно отдохнувший после сна, лениво открывает глаза, промаргивается и вытягивает ноги, устраивая ленивые утренние потягушки, в которых Аркаша явно рад поучаствовать, прижимаясь и гладя горячей ладонью низ живота. — Доброе, — почти одновременно хрипло произносят они и тихо смеются.       Греющие лучи, пробиваясь сквозь полупрозрачные шторы, медленно оглаживают нагие переплетённые тела, смятые простыни, сбитые подушки и одеяло в ногах. Марин вытягивается и разворачивается к Аркаше. Которое утро они так встречают вместе? Третье?       А Аркаша, сонный, смущённый и нелепо улыбающийся, такой красивый. В уголках глаз собрались морщинки, в волосах пляшет солнце, а на носу, щеках, до самых висков расползлись веснушки, яркие от румянца. Улыбается так счастливо, что Марин не может не заразиться и не поцеловать своей улыбкой чужую. Глаза в глаза — и так хочется застрять в этом моменте на пару длинных мгновений…       А если бы так было всегда? Не только по пятницам?       Аркаша зевает, и Марин подхватывает. — Я могу остаться до завтра, — предлагает Аркаша, и только Марин может слышать его неуверенность, робкость, с которой он старается скрыть истинное желание. — Не прогонишь меня?       Марин улыбается. — У нас целая неделя отпуска в одном номере впереди, а с тобой я и половины дел сделать не успею, — мягко отвечает Марин. — То есть… — мурчит Аркаша, и Марин готов закатить глаза, уже зная, что он скажет дальше. — Мне надо успеть в два раза быстрее, чтобы не отнимать твоё драгоценное время?       Марин усмехается и всё-таки закатывает глаза: Аркаша уж слишком очевидный. — То есть тебе надо встать и приготовить завтрак, герой-любовник.       Тихий смех, но Аркаша всё же прячет взгляд. Марин сразу замечает, как дрогнули уголки губ, а в прикрытых глазах мелькает тень дряхлого разочарования. Просто расстроился, что не может остаться дольше, чем положено. — Эй, — приподнимает уголок губ Марин и, словив взгляд, вселяет надежду ласковыми, медленными поцелуями. Возвращая всё его внимание к себе, Марин не сдерживает непривычно счастливой улыбки. — Знаешь, — бормочет Аркаша между поцелуями и отвечает на мариново вопросительное «м?». — Я бы и не вставал вообще. — Тогда останешься без завтрака, — усмехается Марин, не открывая глаз. — Тогда можно и рискнуть, у меня тут сладость повкуснее завтрака, — мурлычет Аркаша, а в голосе слышны лениво-довольные нотки — и Марин смеётся. Руками Аркаша скользит по его телу, обнимает и просит ещё поцелуев, в чём Марин не отказывает.       Пара минут — и Аркаша нехотя отстраняется, перекатываясь на спину, и потягивается. Морщит нос и, кряхтя, поднимается.       Марин усмехается, когда слышит хруст локтей, и отпускает короткое «Старость — не радость», на что получает смешливо-насупленный взгляд. Он приподнимается на локоть и следит за широкой спиной, усыпанной веснушками. Аркаша наклоняется за футболкой, лежащей на полу, и мышцы становятся заметнее. Солнце оглаживает каждую веснушку, путается в волосах — и Марин, неосознанно улыбаясь, подмечает: — Красивый.       Раздаётся слышный смешок Аркаши, и Марин падает спиной на кровать.