"Тренер, я тону в ваших глазах (и не только)!"

                                    Нёвиллет стоял у распахнутого настежь окна своей роскошной виллы, ощущая прохладный утренний ветерок, который, казалось, лишь усиливал его внутреннюю пустоту. В руке он держал высокий стакан с идеально прозрачной водой, куда был добавлен тонкий ломтик лимона и несколько кубиков кристального льда, мерно позвякивающих при каждом глотке.                                      Он был на вершине мира, чемпион по плаванию, мировая знаменитость, обладатель состояния, о котором простые смертные могли только мечтать, но вся эта мишура успеха не приносила ему ничего, кроме усталости. Он добился всего, что можно, но оставался бесконечно одиноким после того рокового дня, когда не стало родителей.                               Все знали его имя, узнавали его лицо, и эта непрекращающаяся слава стала для него золотой клеткой. Ему приходилось скрываться, избегать толп, которые жаждали лишь прикоснуться к его успеху, а не к нему самому, что ужасно раздражало и лишало свободы.                               Конечно, иногда его сестра, Фурина, забегала на огонек, устраивая "мини-торнадо" в его стерильной жизни, но и она была связана своими обязательствами, своей семьей и второй половинкой Арлекино, поэтому их встречи были, к сожалению, редки, оставляя после себя лишь мимолетный след тепла в холодном особняке.                         Он как раз вспоминал их последнюю встречу, которая произошла две недели назад. Разговор тогда получился на редкость едким и точным, затронувшим все его больные места, будто Фурина была не сестрой, а искусным хирургом, намеренно режущим по живому.                         - Нёвиллет, — начала она, откидываясь на спинку дивана и драматично закатывая глаза, словно готовилась к театральному монологу, – ты вообще не выходишь никуда.                               Как, скажи мне на милость, ты себе найдешь человека своей судьбы, если безвылазно сидишь дома, словно "старая дева" в башне, а если и выходишь, то только в свой бассейн, да и то по поздним вечерам, чтобы тебя, о великий чемпион, никто не дай бог, не узнал? – в ее голосе звенел чистый, незамутненный сарказм.                         – Я не выхожу только по одной, очень весомой причине, – произнес Нёвиллет, его голос звучал низко и строго, – и ты, Фурина, прекрасно знаешь, по какой.                          Я устал от нескончаемого парада поклонниц и, что еще хуже, поклонников, которые буквально вешаются мне на шею, пытаются соблазнить меня или затащить в постель только для того, чтобы стать супругом “мешка с деньгами” и знаменитости. Это отвратительно, Фурина. Это унизительно.                         Фурина фыркнула, поправляя несуществующую складку на своих брюках, и ее взгляд стал немного более сочувствующим, хотя сарказм не исчез полностью.                         – Ну да, конечно. К тому же, ты же у нас совсем другой, – она сделала акцент на последнем слове, и это было похоже на легкую, но неприятную шпильку.                               Нёвиллет, который всегда гордился своей ориентацией, но ненавидел, когда это выставляли как странность или повод для шуток, озлобленно посмотрел на сестру, скрестив руки на груди.                         – Ты так говоришь, будто я не гей, а какой-то инопланетянин с другой планеты, который питается солнечной энергией и боится публики!                         Я такой же, как и все люди, Фурина! Да, мне нравятся мужчины, и ты это знаешь, но я еще не нашел того единственного, кто действительно достоин моего сердца, а не моего банковского счета.                         – Ну, ну, ты так до старости будешь искать свою "великую любовь", Нёви, – Фурина не сдавалась, ее голос был полон притворной жалости.                         – А все твои мимолетные интрижки, которые ты иногда заводишь, чтобы заглушить одиночество, ни к чему хорошему не приводят.                          Вспомни последнюю интрижку. Твой ухажер прохода тебе не давал. А когда понял, что ты не собираешься становиться его личным банкоматом и трамплином к славе, он чуть даже не покалечил тебя.                          Вон, на бедре шрам так и остался, как напоминание о твоем романтическом гении. И теперь ты вообще замкнулся после него, боишься даже тень свою лишний раз позвать на свидание.                         Нёвиллет инстинктивно прикоснулся к левому бедру, где под дорогой тканью брюк скрывался тонкий, но заметный рубец – "подарок" отчаянного и завистливого бывшего, который не смог принять отказа. Он закатил глаза, пытаясь скрыть болезненное воспоминание, но Фурина уже нажала на нужный рычаг.                         – Это в прошлом, – резко произнес Нёвиллет, отворачиваясь.                          – Я теперь не собираюсь заводить бессмысленные и опасные интрижки. Мне это не нужно.                         – Ну да, уже безнадежно, – драматично вздохнула Фурина, вставая и начиная прохаживаться по гостиной, как будто сцена была недостаточно большой для ее артистизма.                          – Ты теперь будешь, как «старый пень» сидеть дома, вылазить и выезжать только на обязательные соревнования или поздние ночные тренировки, чтобы избежать лишнего контакта с реальностью. Превратишься в "водяного" отшельника.                         – Да, пока так, – произнес Нёвиллет более строго, не позволяя ее едким словам пробить его броню.                         – У меня нет никакого желания сейчас что-то затевать или, тем более, с кем-то начинать отношения. Тем более, на кону Олимпиада. Все мои силы и фокус направлены туда, и ты это знаешь.                         Фурина фыркнула, остановившись напротив него, и ее губы изогнулись в хитрой усмешке, которая всегда означала, что она что-то задумала.                         – А, ну да, я же забыла! Ты хочешь блеснуть на Олимпиаде, найти там свою родственную душу, завоевать золотую медаль и свалить в унисон, оставив нас всех в недоумении. Найти себе, наконец, достойного, не "инопланетянина"!                         – Фурина! – возмущенно произнес Нёвиллет, чувствуя, как давление повышается.                         Он сделал глубокий вдох и тихо добавил, смягчая тон, – знаешь, родители бы меня поддержали. Они всегда понимали мою потребность в уединении, но и всегда хотели моего счастья и подлинного партнера.                               На это высказывание Фурина промолчала. В ее глазах промелькнула тень уважения к их покойным родителям, и она резко поменяла тему, понимая, что зашла слишком далеко и задела чувствительную струну.                         – Ладно, братец, мне пора, – сказала она, ослабляя напряжение.                          – А то моя вторая половинка, Арлекино, наверное, меня уже заждалась. Она терпеть не может задержек, ты же знаешь.                         Она подошла к выходу, но обернулась, игриво подмигнув, и произнесла с дьявольским огоньком в глазах: – ну, удачи тебе в поимке твоей "идеальной" второй половинки. Не утопи ее в своем бассейне от переизбытка чувств, когда найдешь.                         – Ох… – только и смог выдавить Нёвиллет, качая головой.                         – Иди уже, Фурина. И привет передавай Арлекино. Надеюсь, она у тебя не сильно устала от всех твоих драматических заявлений.                         Фурина улыбнулась во весь рот, сияя от удовольствия, что ей удалось вывести брата из равновесия.                               – Непременно. Она тебя, кстати, обожает, хотя и считает слишком занудным. И обязательно в следующий раз мы придем вместе. Может, ей, то удастся тебя переубедить, что жизнь не кончается от встречи с одним мерзким ублюдком, который не оценил твою красоту и щедрость. Пора вылезать из своей скорлупы, Нёви.                               С этими словами она исчезла, оставив Нёвиллета стоять в тишине. Сейчас, вспоминая эту сцену, он понимал, что слова Фурины, хоть и были сказаны с изрядной долей сарказма и преувеличения, попали точно в цель. Он действительно застрял.                               Его жизнь превратилась в бесконечный цикл тренировок и изоляции, в то время как весь остальной мир жил, любил и совершал ошибки.                               Нёвиллет допил лимонную воду, ощущая, как терпкий вкус бодрит. Его одиночество стало невыносимо, и ему срочно требовалась смена обстановки, а может быть, и мудрый совет. Надо что-то менять.                               Поездка к Чжун Ли, старому другу, который всегда мог предложить спокойствие и отличный чай, казалась идеальным решением. Это был первый шаг наружу, хоть и маленький, после долгого заточения, и Нёвиллет решил, что пора прервать этот порочный круг уныния и изоляции, пока слова сестры не стали его полной реальностью.