Я тебя терплю.

Себастьян зашёл в комнату с таблетками и тарелкой борща. Поставил на тумбочку. — Обезбол. Обязательно поешь. — Уже повернулся уходить, но она тихо сказала: — Болит. — Элеонора сидела на кровати, поджав ноги. — Бок, голова. — Голос сорвался, она злобно сглотнула. Себастьян медленно развернулся. Подошёл, садясь на край кровати. — Конкретней, где болит? — Говорю же, везде! — Резко дёрнула плечом и тут же зашипела от боли, — Вот бля, особенно тут. Он вздохнул. Пальцы коснулись её виска, начав медленно разминать. Она замерла. — Расслабься, весь лоб в морщинах. — Не указывай, — буркнула, закрывая глаза. Твёрдые тёплые руки гладили виски, спускаясь ниже к шее, разминая зажатые мышцы. Девушка невольно подалась вперёд. Приподняв свитер, дворецкий обнажил большой синяк на боку. Достал из кармана тюбик с мазью. Выдавил на длинные пальцы. — Будет холодно. Она вздрогнула от прикосновения к ушибу. Но боль быстро сменилась приятным теплом. Пальцы втирали мазь медленно, аккуратно. Круговыми движениями. Элеонора перевернулась на спину. Взглянула на него. В темноте лицо казалось не таким надменным. — Ты меня ненавидишь, да? Пальцы замерли на коже. — Нет. — Врёшь. Я же сволочь. Все так говорят. — Ты сложная, — рука снова задвигалась, — но не настолько, чтобы ненавидеть. Мне жалко тебя. — Жалко? — Элеонора резко села, оттолкнув его руку. Он не отреагировал, смотря спокойно. — Твой единственный способ что-то почувствовать, сделать кому-то больно. Это достаточно грустно. Элеонора умолкла. Слова попали точно в цель. В ту пустоту, которую она пыталась заполнить своими выходками. — Иди уже. Заебал. — снова ложась, отвернувшись к стене — Лекарство выпей. И поешь. — Сама знаю. Дверь закрылась. Девушка лежала, слушая завывающий за окном ветер. Место, где были его пальцы, горело. Через час, поборов лень, привстала, подползая к тумбочке. Зачем-то доела отставший борщ. До конца.