Быть любимой

На следующий день Марья вернулась с мельницы затемно. Весь день под жерновами, в мучной пыли, давившей горло и забивавшейся в самые потаенные складки одежды. Ноги гудели от усталости, спина ныла. Она мечтала только о том, чтобы умыться теплой водой и о своей кровати. Переступив порог, она едва успела снять платок, как дверь с треском распахнулась. — Марька! Марья вздрогнула, чуть не выронив пустой узелок из рук. На пороге, запыхавшаяся, с глазами, горящими азартом, стояла Феня. — Господи, испугала ты меня! — выдохнула Марья, прижимая руку к груди. — Чего несешься, пожар что ли? — Хуже! — Феня захлебнулась от восторга. — Танцы! У клуба! Гармонист тот самый, ярмарочный, Ященко! Мужики столы сдвинули, лампу керосиновую выставили... Все наши уже там! Беги переодеваться! — Да ну, Фень, — Марья безнадежно махнула рукой, чувствуя, как ноют все кости. — С мельницы-то еле ноги волочу. Умаялась я. — Брось! — Феня уже хватала ее за руки, пытаясь раскачать. — Там веселье, музыка! Все парни наши собрались! И Нюрка ждет! Неужто одна сидеть будешь, как сыч? — Может, и посижу, — вздохнула Марья, но в глазах у нее уже мелькнула неуверенность. Мысль о вечере в одиночестве, после вчерашнего яркого дня, вдруг показалась тоскливой. — Марька, да очнись! — Феня подтащила ее к сундуку. — Надень-ка свое голубое чудо, с ярмарки-то! Все его вчера заметили! Покажешься в нем — все местные кавалеры с ума сойдут! Марья позволила подруге открыть крышку сундука. Пальцы сами наткнулись на складки нарядного сарафана. Ткань была прохладной и приятной на ощупь. — Ладно уж, — сдалась она, и по лицу ее пробежала улыбка. — Только погоди за порог, переоденусь. Феня с визгом выскочила из горницы. Марья, оставшись одна, медленно сняла запыленную рабочую одежду. Вода в рукомойнике была прохладной, освежающей. Она умылась, смывая следы дневной усталости, и надела чистую сорочку. Потом взяла тот самый, нежно-голубой сарафан. Надевала его бережно, будто совершая некий ритуал. Ткань мягко облегла стан, знакомые складки легли точно так же, как и вчера. Она на мгновение поймала свое отражение в темном оконном стекле — уставшее, но освеженное, с таинственным блеском в глазах. «И впрямь, хорош сарафан», — подумала она, поправляя складки. — Ну что, умерла там что ли? — послышался нетерпеливый голос Фени из-за двери. Марья распахнула дверь. Феня ахнула. — Вот это да! Красота-то какая! Ну, теперь все наши девицы обзавидуются! Пошли, а то музыку уже слышно! Она схватила Марью за руку и потащила за собой в сгущающиеся сумерки. На душе у Марьи было и тревожно, и радостно. А где-то в глубине теплилась смутная, еще не осознанная надежда — вдруг... Феня, не отпуская Марьину руку, потащила ее по деревенской улице. Из-за поворота уже доносились залихватские звуки гармони и притоптывание десятков ног. Воздух был теплым, пахло пылью, скошенной травой и легким дымком — кто-то развел неподалеку костерок. — Видишь? Видишь? — Феня тыкала пальцем в сторону клуба, вернее, к большому дощатому сараю, служившему и избой-читальней, и местом для собраний. Площадка перед ним была полна народа. Посередине, на расстеленной дерюге, гармонист Виктор Ященко, тот самый, с ярмарки, заливался, закинув голову. Его пальцы порхали по клавишам, выбивая быстрый, плясовой наигрыш. В свете керосиновой лампы, подвешенной на жерди, кружились пары. Девушки в ярких платках, парни в расстегнутых рубахах. Пыль столбом поднималась из-под их ног. Марья на мгновение застыла на краю этого живого, дышащего радостью круга. Сердце заколотилось чаще — то ли от быстрой ходьбы, то ли от чего-то другого. — Ну чего ты стоишь, как вкопанная! — дернула ее Феня и, подхватив под руку, втолкнула в самую гущу. Поначалу Марья чувствовала себя неловко, скованно. Но музыка была заразительной, а смех и возгласы подруг — Фени, Нюрки, уже пустившихся в пляс, — растопили ее смущение. Ноги сами понесли ее в такт знакомой мелодии. Она забыла и про усталость, и про свою обычную сдержанность. Платок с васильками развевался, нежно-голубой сарафан мелькал в общем хороводе, привлекая взгляды. Она кружилась, смеялась, отвечая на подначки и шутки парней, и в этом веселье была какая-то особая, светлая легкость. И хотя в толпе она пока не видела того, на кого подсознательно надеялась, мысль о нем уже не была тревожной. Она просто жила этим моментом, этой музыкой, этим теплым летним вечером, полным обещаний. --- А за этим весельем, из густой тени, что падала от конюшни, за ней наблюдал Даниил. Его сюда, конечно же, притащил Сергей — явился под вечер с таким видом, будто сообщает о чрезвычайном происшествии. — Командир, дело срочное! Без тебя не справиться! — Какое еще дело? — нахмурился Даня. — Там... народное гуляние! Музыка! А ты тут с книжкой сидишь, закиснешь ведь! Уговоры были недолгими. Сергей действовал напором и простой деревенской логикой: «Не пойдешь — всю ночь под окном гармонить буду!» Даня сдался, бурча что-то невнятное про «дурацкие затеи». И вот он стоял в стороне, прислонившись к теплому бревну стены, с чувством глупейшей неловкости. Но все его показное недовольство испарилось, когда он увидел в кружащейся толпе знакомый нежно-голубой сарафан. Он смотрел, как Марья танцует — сначала сдержанно, а потом все свободнее и радостнее. Как смеется, запрокинув голову, как развеваются ее волосы. В этом не было никакой уличной развязности — одна чистая, искренняя живость. И он не мог отвести глаз. Сергей, появившись рядом как из-под земли, толкнул его локтем в бок. — Ну что вытянулся, как штык? Видишь, твоя-то как расцвела! Иди, приглашай, пока другие не опередили! Даня отшатнулся, будто от ожога. — Не буду я... Не умею я тут...И не моя она. — Ой, да брось! — хитро прищурился он.— И чего там уметь-то? Подойди и скажи: «Марья, позвольте танец». Все ж просто! Но просто это только в словах Сергея. Даня чувствовал, как подступает давно забытый, дурацкий мандраж. Руки вспотели. Он сделал шаг вперед — и замер. В этот момент музыка сменилась. Зазвучала другая, более плавная и протяжная. Гармонист запел что-то лирическое. Пары стали сходиться медленнее, ближе. И тут Даня, отшвырнув прочь все сомнения, решился. Он не пошел — он почти что прошел сквозь толпу, прямолинейно и целеустремленно, как шел когда-то в атаку. Он остановился перед ней, перекрывая собой весь остальной мир. Музыка, смех, голоса — все это ушло в туман. Марья, запыхавшаяся и сияющая, обернулась на высокую фигуру, преградившую путь. Увидев его, она слегка отшатнулась от неожиданности, а потом лицо ее озарила улыбка — теплая и немного смущенная. Даня вытянулся по струнке, по-военному, и его голос прозвучал чуть хрипло, но твердо: — Марья. Разрешите... эту пляску? Он не сказал «танец». Он сказал «пляску», как говорили здесь, по-деревенски. Даня не протягивал руку. Он просто стоял и смотрел на нее, ожидая ответа, и в его обычно строгих глазах плясали отблески керосиновой лампы и что-то еще, неуловимо теплое. Марья на мгновение замерла, глядя в его серьезное лицо, освещенное колеблющимся светом лампы. Вокруг продолжали кружиться пары, но для них время словно остановилось. — Разрешаю, — наконец выдохнула она, и ее улыбка стала еще шире. Даня кивнул, коротко и четко, и сделал шаг вперед. Его движения поначалу были скованными, неуверенными — сказывались годы, проведенные не на танцах. Но ритм музыки постепенно взял свое, и он нашел нужный такт. Он не пытался выделывать замысловатые па, как некоторые парни. Его танец был простым и твердым, как и он сам. Он взял ее руку — осторожно, но уверенно, и его ладонь была теплой и шероховатой. Они закружились медленнее, чем другие пары, но в этом была своя сила. — Я не думала, что вы придете, — сказала Марья, слегка запыхавшись. — Я тоже, — коротко ответил Даня, и в углу его рта дрогнула почти незаметная улыбка. Они танцевали, и толпа вокруг будто расступилась, предоставив им пространство. Феня, проходя мимо с каким-то парнем, подмигнула Марье, та лишь покачала головой, смущенно краснея. Когда музыка стихла, Даня все еще держал ее руку, будто забыв отпустить. — Спасибо, — тихо сказала Марья. — Это вам спасибо, — так же тихо ответил он и наконец разжал пальцы. В ту же секунду к ним подскочил Сергей, сияющий как медный грош. — Вот это да! А вы, командир и плясать умеете! — он хлопнул Данилу по плечу, тот лишь вздохнул. — Марья, не отпускай его, пусть еще потанцует! Но тут гармонист заиграл что-то снова быстрое, и общее веселье возобновилось с новой силой. Сергей, схватив под руку сначала одного, потом другого, втянул их в общий хоровод. И уже не было прежней неловкости — только смех, музыка и тепло летней ночи, которая только начиналась.