Глубина отчаяния

Поле на окраине Сеула было оцеплено. Желтая лента хлопала на пронизывающем ветру, словно зловещий маркер, отделяющий обычный мир от того кошмара, что разворачивался внутри. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом влажной земли, разложения и химической чистоты, исходящей от машин криминалистов. Эмили вышла из служебной машины, и холодный воздух обжег ей легкие. Она натянула перчатки, ее взгляд был собранным и острым, как скальпель. Сокджин последовал за ней, его обычная легкомысленность испарилась, уступив место мрачной концентрации. — Предупреждаю, картина не для слабонервных, — сказал старший офицер на месте, его лицо было серым от усталости и отвращения. Они прошли за ленту. И вот она, «картина». Тело молодого человека, того самого, что улыбался с фотографии в папке, лежало на примятой траве. Он был одет в нарядный, темно-синий костюм, явно не по размеру. Галстук был завязан идеальным узлом. Руки аккуратно сложены на груди. Но от шеи и ниже начинался ад. Грудь и живот были вскрыты с хирургической, бесчеловечной точностью. Ребра аккуратно раздвинуты, обнажая пустующую полость. Внутренние органы были извлечены. Часть из них — сердце, печень, почки — отсутствовали. Но самое жуткое заключалось в том, как была обставлена эта бойня. На место отсутствующих органов были аккуратно разложены... куклы. Старомодные фарфоровые куклы в кружевных платьицах. Их стеклянные глаза безжизненно смотрели в дождливое небо. Лицо жертвы было тщательно загримировано: неестественно розовые щеки, подведенные глаза и губы, растянутые в широкой, жуткой улыбке, которая была вырезана по уголкам рта, чтобы получилось подобие «улыбки Джокера». Эмили почувствовала, как по спине бегут мурашки. Это был не просто акт насилия. Это был ритуал. Унижение, возведенное в ране искусство. — Господи, — тихо выдохнул Сокджин, стоя рядом с ней. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к телу. — Он не просто убил его. Он его... переустроил. Собрал заново по своему чертежу. Эмили заставила себя дышать глубже, отстраненно, как учили на курсах. Она подошла ближе, игнорируя протестующий взгляд криминалиста. — Разрез... Идеален. Нет следов борьбы, — проговорила она вслух, больше для себя, чем для других. — Он обездвижил его. Возможно, химически. Или он держал их какое-то время, прежде чем... творить. Она посмотрела на кукол. Их пустые взгляды будто пронзали ее. — Куклы. Символизируют контроль. Беспомощность. Он видит их не людьми, а своими игрушками. Марионетками. — А грим? — спросил Сокджин, его голос был низким и напряженным. — Эта клоунская ухмылка? — Насмешка, — ответила Эмили, чувствуя, как холодная ярость начинает закипать у нее внутри. — Над их жизнью. Над их смертью. Над нашей беспомощностью. Он говорит: «Смотрите, как я могу заставить их улыбаться, даже в этом». Это его автограф. Она отошла от тела, чтобы осмотреть периметр. Ее взгляд упал на землю. Рядом с телом, на чистом, будто специально подготовленном участке почвы, лежал небольшой предмет. Не природный. Это была маленькая фигурка, вырезанная из темного дерева. Фигурка ангела. Но у ангела не было лица, только гладкий, отполированный овал на месте головы. — СокДжин, — позвала она. Он подошел, и его плечо почти коснулось ее. Она указала на фигурку. Криминалист осторожно упаковал ее в пакет. — Трофей? Часть ритуала? — предположил Сокджин. — Или приглашение, — мрачно сказала Эмили. — Он оставляет нам подсказки. Он хочет, чтобы мы играли в его игру. По дороге назад в машину они молчали. Давящая тяжесть увиденного висела между ними. Дождь перестал, но серое небо давило на город. Сев на пассажирское сиденье, Эмили закрыла глаза, пытаясь вытеснить образ безликого ангела и стеклянных глаз кукол. — Ты в порядке? — тихо спросил Сокджин, заведя двигатель. В его голосе не было и тени привычного подтрунивания, только искренняя озабоченность. Эмили резко открыла глаза. — Со мной все в порядке, инспектор. Лучше подумайте, где он их держит. Ему нужно место. Тихое, изолированное. С водой, чтобы убираться. Со столом для... работы. Сокджин посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то новое — не вожделение, а уважение, смешанное с легкой тревогой. — Ты так глубоко погружаешься в это, Кан? Прямо в его голову? — Это моя работа, — отрезала она, глядя в окно на проплывающие огни города. — И если я не сделаю этого, он убьет снова. А следующая «картина» может быть еще ужаснее. Она почувствовала, как его взгляд задержался на ее профиле, но на этот раз это не вызывало у нее раздражения. Была только общая, леденящая душу уверенность: этот маньяк только начал. И его следующая жертва уже, возможно, ждет своего часа в темноте, даже не подозревая, что скоро станет частью чьего-то больного художественного замысла. А они с СокДжином были всего лишь зрителями, которые опоздали на самый ужасный спектакль.