Синкопа

После откровений в ресторане Леона, Юля немного отстранилась от Тины, от их общения, от шоу. Она смогла хотя бы на несколько дней сосредоточиться на семье. На своём сыне. Она проводила с ним всё свободное время, пытаясь компенсировать те недели, когда не уделяла Дане внимания. И это общение с улыбающимся, гиперактивным пятилеткой стало буквально исцеляющим опытом. Они смотрели мультики, играли, строили что-то из конструкторов, а после с грохотом и смехом разрушали свои постройки, изображая «атаку динозавров». Это была идеальная картинка счастливой семьи. Для всех наблюдающих со стороны. Но внутри себя Юля прекрасно понимала и чувствовала, что её разрывает на две части. Одна из этих частей – обычная, нормальная, но фальшивая жизнь с мужем и сыном, а другая – полная тайн, страсти, запретных слабостей и чувств к женщине. Или правильнее было сказать к женщинам: одной из прошлого, другой из настоящего. И если чувства к Еве давно переросли страсть и влечение, то чувства к Тине, практически безнадежные причиняли неприятный холод прямо в районе её сердца. — Сегодня ничего рокерского? — мягкий голос Тины выдернул Юлю из вихря собственных мыслей. Санина нахмурилась, глядя через зеркало на Кароль, которая стояла у неё за плечом в их гримерке. До начала прямого эфира оставалось меньше часа. И Юля пыталась настроиться, чтобы не облажаться на выступлении и не испортить песню Тины. — Я посчитала, что это будет неуместно, — Юля повела плечами, и смахнула невидимые пылинки с идеально скроенного брючного костюма серого цвета. Тина осторожно накрыла ладонями плечи Юли, ощутив, как та вздрогнула, но не отстранилась. Кароль вздохнула и на её губах появилась горькая улыбка. Как бы она не пыталась убеждать себя, что провокация Завадюка с выбором песни её не трогает, глубоко в душе это причиняло боль. — Спасибо, — тихо пробормотала Тина, ловя взгляд Юлиных глаз в отражении. — Я понимаю, что ты очень стараешься смягчить удар. И у тебя получается. А ещё я благодарна за новую аранжировку и твою поддержку. С тобой на сцене мне будет проще петь. — Это меньшее, что я могу сделать, — также приглушенно ответила Юля, сглотнув горечь, неожиданно появившуюся во рту. — Я не дам им шанса увидеть мои слёзы, — в голосе Тины внезапно появилась сталь. — Не сегодня, не на этом выступлении. Возможно, позжу я и расплачусь, но никто из них об этом не узнает. — У меня есть план Б, если что-то пойдет не так, — Юля слегка озорно улыбнулась. — Я всегда могу устроить небольшой скандал, достойный рок-звезды, чтобы отвлечь внимание. Но надеюсь, что мне не придётся этим пользоваться. — В тебе столько загадок, — Тина усмехнулась, чуть отодвигаясь, чтобы внимательно посмотреть на Юлю, которая снова пожала плечами, не подтверждая и не опровергая. — Теперь их чуть меньше, чем раньше, — с легким намёком ответила Юля, пытаясь скрыть за этим свою нервозность, которая так и не утихла. — Ну, знаешь, наш разговор в ресторане. «Даже сейчас боится произнести её имя вслух, — мысленно вздохнула Тина. — Интересно, почему они расстались? И кто был инициатором?». — Я же сказала, что твои тайны в безопасности, — спокойно повторила Кароль, видя, как в глазах Юли на мгновение вспыхивает огонёк её буйного характера, но тут же гаснет. «Самое забавное, что об их связи с Евой только ленивый в светском Киеве не говорил, — с усмешкой подумала Тина. — Но, видимо, Юля об этом не знала. Или не хотела знать». Санина только кивнула и снова беспокойно поправила пиджак. Она не знала, куда деть свои руки и как спрятаться от настолько пристального изучающего взгляда Тины. — Я хочу взять тебя за руку, — на резком выдохе выпаливает Юля и тут же зажмуривается, ожидая отказа. — Ты можешь, — Кароль делает шаг ближе, и сама нежно касается пальцами, пальцев Юли, которая тут же переплетает их, сжимая чуть крепче, чем планировала. — Те слова. Я не хотела их говорить. Я была слишком зла, и твоя попытка меня успокоить лишь подлила масла в огонь. Но я… я скучала по тому, как мы держимся за руки. С тобой это ощущается так естественно. Они несколько минут стоят так в тишине, держась за руки, пока Юля чуть шумно выдыхает и прикусывает губу. — Теперь я боюсь испортить твою песню, — голос предательски дрожит. Юля действительно не хочет доставлять лишних проблем. — Ты ничего не испортишь, — Тина на мгновение отпускает руку Юли, но только для того, чтобы обнять ту за плечи и притянуть к себе, успокаивающе поглаживая. — Если даже что-то и пойдет не по плану, ты всё равно уже сделала так много. Эта аранжировка. Твой вклад. И я буду на сцене с тобой. — Мы сделаем круто, — чуть слышно бормочет Юля, стараясь дышать медленнее. — Мы сделаем круто! — с лёгкой усмешкой подхватывает Тина, снова думая о том, насколько вся эта бравада, вся эта дерзость напускная. От той бунтарки, которой Юля старается казаться, после десяти лет с Евой почти ничего не осталось. Тина мягко отстраняется и подмигивает Юле, выпуская ту из своих объятий, видя, как лицо Саниной мгновенно меняется с расслабленного на привычно нейтральное. Это была её сценическая маска, которую она надевала перед каждым выходом к публике. — Надеюсь, вы одеты, — в гримёрку ввалился Орлов, тут же сканируя глазами пространство. — Очень смешно, — Кароль фыркнула, с недовольством глядя на Пашу. — Ты ещё громче ори на весь коридор. Как будто нам и так мало сплетен. — Тебя же это нисколько не трогает, — Юля ухмыльнулась, а в её глазах вспыхнул огонёк, — ну, слухи о нас. Тина рассмеялась, начиная переосмысливать свой вывод по поводу напускной дерзости. Всё – таки где-то глубоко внутри в Юле была эта бунтарская жилка, и теперь Тине хотелось ещё сильнее помочь Саниной вернуться к той, какой она была десять лет назад. — Ты всё ещё пытаешься получить сатисфакцию за допрос? — Тина подмигивает Юле, пока Орлов с недоумением наблюдает за ними обеим, не понимая контекст. — Может быть, — уже без ухмылки, а с тяжёлым вздохом ответила Юля, складывая руки на груди, закрываясь от Тины. — Но сейчас я хочу хорошо выступить и помочь тебе утереть нос Завадюку. — Так, — Паша переводил взгляд с Тины на Юлю и обратно, — не знаю, о каком допросе идёт речь, но сейчас есть важная информация для вас обеих. Вы выступаете за три номера до конца шоу. После вам придётся остаться в ложе для дуэтов. Поэтому нужно приложить все усилия, чтобы не дать этим стервятникам сожрать вас. — Теперь Орлов полностью сосредоточил свой взгляд, спрятанный за очками, на Тине. — Завадюк хочет от тебя эмоций и реакции после песни. Ты сможешь справиться? — Я постараюсь, — Тина сглотнула горький ком, — я не дам им такого удовольствия. — Я уже говорила, что у меня есть план Б, — Юля подмигнула Орлову, — я всегда могу устроить шоу на ровном месте, с кем-нибудь поругаться или что-нибудь сломать. — О, я в курсе, Санина, — Паша картинно фыркнул. — Но давай оставим этот план на самый крайний случай. Лучше сделай так, чтобы Тина чувствовала поддержку. Тогда у вас есть шанс выиграть этот бой используя план А. — Лучше бы ты меня тогда не останавливал в студии, — Юля вздохнула, сжав и разжав кулак правой руки. — Я бы сломала ублюдку челюсть, и вся бы эта дерзость и провокации закончились, так и не начавшись. — Ага, — Паша отрицательно покачал головой, ощущая, как по позвоночнику проходит ледяная волна от того, с каким спокойным видом Санина говорит о готовности причинить физические увечья. — Только вот тогда ты могла бы похоронить свою карьеру и, возможно, загреметь в тюрьму. — А вот это сильно вряд ли, — в голосе Юли появилась стальная уверенность, — у меня хороший адвокат. «Так вот о каких «выходках и привилегиях» она тогда говорит. — Тина, слушающая этот диалог, прищурилась, и в голове у неё сложилась очередная часть пазла о тайной жизни Юли. — Богоявленская несомненно прикроет Юлю и решит любую проблему. Вопрос только в том, что она потребует взамен. Снова вернуться? Или что-то отдать? А есть ли вообще что-то, что Юля ещё способна положить к ногам Евы?». — И всё же, тебе нужно быть осторожнее, — Паша, видящий, как глаза Юли снова начали темнеть, тактично отступил. — А сейчас, сосредоточьтесь на выступлении. Очень вероятно, что после песни Горбунов с подачи Завадюка снова будет вас провоцировать. Сегодня будет очень долгий вечер.

***

Когда первые аккорды новой аранжировки начинают звучать, а пальцы Юли обхватывают стойку с микрофоном, она полностью отключает в себе любые чувства и мысли. Никакой драмы о том, про что эта песня, про кого она, кого она напоминает Тине. Юля не может изменить то, что Тина до сих пор любит своего покойного мужа. А значит, нет смысла себя изводить. Во всяком случае, прямо сейчас. Когда она вернется домой, то наверняка ей придётся в очередной раз справляться с теми демонами, со злостью и с невозможностью взаимности, но пока ей нужно поддержать Тину и при необходимости подставить плечо. Из них двоих больше боли и давления испытывает сейчас именно Кароль. Первый куплет льётся с её губ ровно, низко и проникновенно. Она поёт технично, безупречно, вкладывая в звук не боль, а некую отстранённую, почти вселенскую грусть. Она не проживает песню — она лишь является её проводником. Её взгляд застыл где-то вдали, над головами зрителей, в другой реальности, где нет ни этой сцены, ни этой боли в груди, которую она заковала в лёд. Она — всего лишь голос, инструмент, стена, за которой может спрятаться настоящая героиня этого вечера. Она отгораживается от ревности, от горечи, от собственного сердца, бьющегося в такт музыке, будто молотом по наковальне. Припев она выдыхает с силой, и в её голосе проскальзывает не боль, а вызов. Она бросает его всем, кто ждёт падения. Она — её щит. И тогда на сцену выходит Тина. Под вспышками камер её лицо кажется застывшей маской из фарфора. Но свет прожекторов выхватывает влажный блеск в её широко открытых глазах. Она не видит зал. Она не видит ведущих. Она видит только его. Тот день. День смерти Жени… Второй куплет звучит, и её голос — это не пение. Это исповедь, вырванная из самой глубины души. Он тихий, сдавленный, но абсолютно чистый, пронизывающий до мурашек. Каждое слово — это лезвие, которое она вынимает из своей старой раны и показывает всем, не стесняясь крови. Она заново проживает тот ужас, тот надлом, то нечеловеческое усилие — выйти и петь, когда мир рушится. Она чувствует на себе тысячи взглядов — не восхищённых, а жаждущих. Они ждут, когда она сломается. Ждут её слёз, её истерики, её унижения. И эта мысль заставляет её выпрямить спину. Голос крепнет, в нём появляется металл. Нет. Она не даст им этого. Никогда. Она споёт эту песню для него. Как тогда. Ценой собственного сердца. И вот наступает финальный припев. Юля, услышав эту сталь и боль в её голосе, поворачивается к ней. Их взгляды встречаются. И что-то происходит. Юля больше не поёт «просто». Она поёт для неё. Её голос, ещё недавно такой отстранённый, теперь обретает плоть и кровь, он обвивается вокруг голоса Тины, поддерживает его, подхватывает, не даёт сорваться. Она становится не щитом, а опорой. Живой, тёплой, дышащей. И Тина чувствует это. Сквозь туман боли и воспоминаний она чувствует это нерушимое присутствие рядом. Рядом не просто коллега по дуэту. Рядом — человек, который понимает. Который держит её на плаву. Они заканчивают песню в унисон, их голоса сливаются в один пронзительный, чистый звук, который замирает под сводами студии. И в тишине, что наступает за ним, Тина стоит, не шелохнувшись. И она знает — выстояла она не одна. Рядом с ней, всё так же готовая подставить плечо, стоит её рок-звезда. И это придаёт ей сил не рухнуть прямо здесь, на глазах у всего мира. Когда последние звуки мелодии затихли, повиснув на секунду в наэлектризованном воздухе, в зрительном зале начинается шквал аплодисментов и ободряющих возгласов. Тина приподнимает свою ладонь и крепко сжимает Юлино плечо, выражая тем самым всю ту благодарность, — немую, но оттого ещё более красноречивую, — которую испытывает. Она правда думала, что не справится, но пока, пока у неё получилось. Ни одной слезинки, ни одного всхлипа. Глухая, всепоглощающая тоска по прошлому, по Жене, по той любви, что осталась за гранью реальности, сжала её горло тугой петлёй. Но присутствие Юли рядом, её низкий, уверенный голос, вплетённый в песню, и её физическое тепло буквально в сантиметрах помогали удержаться на плаву и не сорваться в пучину отчаяния. — Браво! Тина Кароль, Юлия Санина! — звонкий, слишком громкий голос Кати Осадчей выдергивает Тину из собственных мыслей. Она даже не помнила, как оказалась рядом с ведущими. Юля же стоит буквально на полшага впереди Тины, создавая живой щит, и прикрывает ту плечом. И Кароль, почти рефлекторно, подняв руку, снова вцепляется пальцами в ткань Юлиного пиджака, чтобы почувствовать под пальцами хоть какую-то опору в этом шатком мире. — Мы действительно восхищены вашим выступлением, — вступает в диалог Юра, и Санина, едва взглянув на его слащавую улыбку, сразу считывает готовящийся подвох. В её теле медленно начинает пульсировать зарождающийся гнев, горький и едкий, как дым, но она его яростно подавляет, заковывая в ледяные оковы самообладания. Сейчас ей нужно держаться ради Тины, чью дрожь она чувствовала сквозь ткань пиджака. — Настолько новая, необычная мелодия, но с той старой болью, да, Тина? — не унимается Горбунов. — Аранжировка действительно новая и необычная, — голос Тины даже не дрогнул, звуча ровно и металлически чётко, будто отлитый из того самого сплава воли и печали. И возможно, именно стоящая рядом Юля, прикрывающая собой, помогала ей в этом. — Её для этого выступления написала Юля. И именно поэтому, потому что это что-то новое, песня уже не ощущается настолько трагичной. — Мы все знаем, с чем и с кем песня «Выше облаков» ассоциируется у Тины, — резко, почти перебивая, вклинивается Юля, чтобы не позволить Горбунову и дальше выводить Кароль на эмоции. — И поэтому, когда мы столкнулись с вызовом, который нам бросил продюсер проекта, первым и единственным нашим решением было попытаться сделать этот трек похожим на оригинал, но при этом совершенно другим. Переосмыслить его. И, как мне кажется, у нас получилось. — Да, вы определенно справились на отлично! — Катя, искренне переживающая за Тину, пусть и не близкую подругу, но всегда вызывавшую уважение, сейчас снова старалась сгладить углы, бросив грозный взгляд на коллегу. — Спасибо, Катя! — Тина устало улыбнулась, увидев в глазах Осадчей ту самую, редкую в их мире искреннюю поддержку. — Я давно в шоу-бизнесе, и знаю, что многие надеялись сегодня увидеть меня униженной, заплаканной и в истерике, но я справилась. И главная причина этого — я чувствовала поддержку и заботу. Вся заслуга этого успешного выступления полностью принадлежит Юле. — Ну, что ты, Тина, — Юра широко, но до рези в глазах фальшиво улыбнулся, поняв, что теперь у него не получится продолжить допрос Тины с целью вывести её на эмоции. — Мы все, наоборот, переживали за тебя. Никто бы не хотел напоминать тебе о трагических событиях. — Но ты прямо сейчас продолжаешь это делать, — с холодной, отточенной сталью в голосе произносит Юля, и её взгляд, тёмный и тяжёлый, впивается в Горбунова, словно требуя не ответа, немедленного отступления. — Если уж никто не хочет напоминать, то самое время закончить наше с вами мини-интервью и пригласить на сцену следующий дуэт. — Ох, — Юра на секунду теряет дар речи от такой прямой и недвусмысленно угрожающей фразы, но, опомнившись, тут же обращается к залу: — Ещё раз бурные аплодисменты для Тины Кароль и Юли Саниной! Браво, девушки, браво! Зрители снова взрываются овациями, поддерживая певиц, и те, крепко взявшись за руки, почти бегством уходят за сцену. Они выиграли эту битву, но Тина никак не могла отделаться от тягостного, липкого ощущения, что это ещё не конец и что Завадюк не оставит их в покое, придумывая какую-нибудь очередную особо изощренную провокацию.

***

Они вынуждены ещё полчаса сидеть в ложе дуэтов под постоянным прицелом камер, но у Тины просто не остаётся сил даже на маску безразличия; она застыла, уставившись в одну точку, с абсолютно отрешенным, каменным лицом. В голове — звенящая, оглушающая пустота, в сердце — все та же обжигающая холодом боль, что не рвётся наружу, но медленно разъедает изнутри, даже спустя много лет. Её взгляд невольно опускается на свою правую руку, на которой больше нет обручального кольца. Это простое, привычное движение — поиск хоть какой-то опоры в прошлом — оборачивается новой волной горя. Это заставляет её на секунду прикрыть глаза и глухо, почти беззвучно выдохнуть сквозь сжатые зубы. — Я с тобой, осталось чуть-чуть, — внезапно Юлина ладонь тёплым, уверенным движением сжимает её собственную в молчаливом, но красноречивом поддерживающем жесте. — Буквально пара минут, и всё закончится. — Это не закончится, — едва слышно выдыхает Тина, пока на сцене Горбунов и Осадчая устраивают шутливый допрос Марув и Монатику. — Они будут и дальше провоцировать нас. Ради рейтингов, ради просмотров, ради шоу. Это никогда не закончится. — Я знаю, — Юля склоняется чуть ближе, и её шёпот становится тёплым щитом между Тиной и окружающим миром. — Теперь мне ещё сильнее хочется остаться здесь и доказать им, что они затеяли эти игры не с теми. — Бунтарка, — Тина не может удержаться от слабого, хрипловатого смешка, когда видит в глазах Юли пылающий огонь, но не тот, который мог бы сейчас переродиться в новую вспышку гнева, а тот, что давал ей крылья и силы двигаться вперед и бороться. — Не такая, как была раньше, — чуть приоткрывая завесу тайны, отвечает Юля, на долю секунды встречаясь взглядом с Тиной, которая удивлённо приподнимает бровь, но тут же всё понимает. — Может быть, когда-нибудь у кого-то другого получится вернуть тебе это чувство, — Тина осторожно, почти с благоговением переплетает пальцы с пальцами Юли, надеясь, что та почувствует не только поддержку, но и её тихую, зарождающуюся надежду на будущее вместе. — Может быть, может быть… Съемка заканчивается, зрительный зал начинает пустеть, и Тина с Юлей наконец-то облегченно выдыхают, почти убегая в гримерку. Они обе чувствуют себя выжатыми досуха и безмерно уставшими. — Признаться, я восхищен, — первое, что говорит Паша, когда обе девушки заходят в гримёрку. — Вы были великолепны. Но даже на фоне этого великолепия наша Юля не смогла не выглядеть смертельно угрожающе. — Ой, отвали, — Санина беззлобно отмахивается от Орлова, и тот не может не улыбнуться. — Нужно было заткнуть этого придурка. Иначе он бы не остановился. О моём «угрожающем предупреждении» уже пишут в интернете? — Ага, — Паша усмехнулся, — фанаты «Хардколя» в полнейшем восхищении от того, как ты защищаешь Тину. Думаю, в ближайшие пару дней нас ждёт волна артов и прочих творческих проявлений, названия которым я до сих пор не выучил. — На самом деле они молодцы, — Юля расстегивает пиджак, снимая тот с плеч и оставаясь в простой белой рубашке, отчего мгновенно кажется моложе и уязвимее. Она не замечает, с каким пристальным, чуть завороженным интересом её рассматривает Тина, потому что Юля продолжает болтать с Пашей. — Тратить столько времени и сил на творчество – это заслуживает уважения. — Слушай, — Орлов, видя, что Юля расположена к разговору с ним, решает выяснить, насколько же всё серьёзно, — ты действительно профессионально занималась боксом? — Да, — абсолютно спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, отвечает Юля. — Хочешь, покажу пару приемов? Вдруг когда-нибудь пригодится. К сожалению, не всё возможно решить словами. Иногда приходится давать отпор и с помощью кулаков. — Звучит заманчиво, но я, пожалуй, откажусь, — Паша почти рефлекторно поднимает руки ладонями вверх, — я всё ещё считаю, что слово сильнее. — Тебе просто не доводилось оказываться в таких ситуациях, когда слова перестают иметь вес и силу, и приходится защищать себя иначе, — Юля говорит это отстранённо, глядя куда-то в пространство за спиной Паши, но Тина отчётливо улавливает, что за этой фразой скрывается целая вселенная тёмных тайн из прошлого Юли. Паша только кивает, но в спор вступать не собирается, внутренне сжимаясь от осознания, что может ненароком спровоцировать Санину, которая вполне способна использовать его самого в качестве боксерской груши. — Тин, — Паша окликает задумчивую Кароль, — я жду в машине. — Я скоро, — Тина кивает своему менеджеру, который прощается с Юлей и оставляет их двоих наедине, мысленно надеясь, что в этот раз Санина не устроит погром. Юля сразу же уходит за ширму переодеваться, меняя свой концертный костюм на удобные джинсы и чёрное худи. И стоит ей сменить амплуа с рок-звезды на обычного человека, как она буквально физически расслабляется, расправляя напряженные плечи и наконец-то выдыхая полной грудью. — Я хотела опять сказать про твои тайны, но уже даже боюсь начинать эту тему, — Тина произносит это с лёгкой, извиняющейся улыбкой, слыша хрипловатый смешок за спиной. — Ты уже и так знаешь слишком много, — Юля возвращается из-за ширмы, уступая место Тине. — Кто знает, может, тебе удастся снова заболтать меня, пока мы будем в ресторане. — Я не думала, что это имеет такой масштаб. И у меня, конечно, миллион других вопросов, — Тина говорит честно, надеясь на понимание со стороны Юли. — Но я не буду в это лезть. Я не имею права. И, когда я пыталась заставить тебя поесть в ресторане, у меня не было злого умысла и желания вытащить информацию о твоей частной жизни наружу. Прости за это. — Тебе не за что извиняться, — Юля внимательно наблюдает за тем, как Тина, уже переодевшаяся в удобную одежду, возвращается к ней и подходит ближе. — И я понимаю, какие другие вопросы ты хочешь задать, но я тебя прошу: даже не начинай. Тина понимающе кивает и только снова касается ладонью плеча Юли, и через пару секунд, сделав глупый, отчаянный шаг, рискнув, поднимает руку выше, осторожно, почти невесомо накрывая бледную щеку пальцами. Юля же сглатывает и чуть склоняет голову, прижимаясь щекой к её ладони, чтобы не потерять контакт. Это прикосновение так странно успокаивает её. Оно кажется таким естественным и правильным. Как будто Тина делала это всегда. — Как ты себя чувствуешь? — очень тихо спрашивает Тина, продолжая внимательно наблюдать за Юлей, глаза которой смотрят на неё устало и так печально, что сердце сжимается. — В целом — нормально, в частностях — не очень. А ты? Ты держишься сегодня стоически. Я реально боялась, что они смогут вытащить твои эмоции на всеобщее обозрение. Тина молчала несколько секунд, её взгляд скользнул в сторону, словно она искала ответ где-то на потрескавшемся гримёрном столе. — Я... я не скала, Юль, — голос её дрогнул, наконец-то сдавая под грузом дня. — Внутри всё пусто. И так холодно. И эта пустота... она гудит, как раскалённый ветер в трубе. Я сегодня пела, а сама думала только о нём. О том, что его больше нет. И от этого не спрятаться. Не убежать. Ни за какими сценами, ни за какими песнями. Юля слушала, не перебивая, не пытаясь утешить пустыми словами. Она просто была рядом, и в её молчании было больше понимания, чем в самых красивых словах поддержки. — Я знаю, что ты не хочешь слышать соболезнования. И я не буду тебе их предлагать, — тихо, но очень чётко начала Юля. — Но я всё равно скажу. Мне чертовски жаль, что его больше нет. Мне невыносимо жаль, что тебе пришлось через это пройти. Через весь этот ад — остаться одной, пытаться жить дальше, неся на себе такой крест. Я не знаю, как это... и даже представить боюсь. И мне просто жаль. Слёзы, которые Тина с таким трудом сдерживала весь вечер, выступили на глазах, предательски горячие и живые. Она не стала их смахивать, позволив скатиться по щекам. — Спасибо, — прошептала она, и это одно слово вместило в себя всё: и боль, и признательность за то, что Юля не обесценила её горе, а увидела его масштаб. — Спасибо, что не говоришь, что время лечит. Юля не ответила. Вместо этого она медленно, давая Тине время отстраниться, просто раскрыла объятия. Вопрос был в её взгляде. Разрешение было в дрожащем вздохе Тины. И она шагнула вперёд, прижалась лбом к плечу Юли, ища опоры в мягкой ткани её худи. Тихие, сдавленные рыдания, в которых была вся накопившаяся тоска по Жене — по его улыбке, по его теплу, по тому, какого это — быть любимой и защищённой. Но в этих же слезах было и другое — пугающее и невероятно тёплое чувство к женщине, которая держала её сейчас. К её терпению, к её силе, к её попыткам понять, не требуя ничего взамен. К Юле. Это было слишком — горе и надежда, боль прошлого и зарождающееся что-то новое — всё смешалось в один сплошной, горький и очищающий поток. А Юля просто стояла и держала её. Крепко. Молча. Глаза её были закрыты, а щека прижата к волосам Тины. Она не гладила её по спине, не шептала утешений — она просто была непоколебимой скалой, о которую могла разбиться любая буря. И в этой тихой, безмолвной поддержке было больше силы и понимания, чем в тысячах правильных слов.