Синкопа

Юля всё ещё сжимала в руке злополучный листок. Она знала. Она понимала всё. И её сердце разрывалось пополам — от ярости на ублюдка и манипулятора Завадюка, и от боли за Тину, которую только что вынудили публично пережить одно из самых страшных воспоминаний в её жизни. Тина медленно встала на ноги и начала шагать по студии тяжелыми, отмеренными шагами. Она не плакала, не истерила и ни о чём не думала. В голове была густая, звенящая пустота, а в груди — сердце, которое только что получило ещё одну глубокую трещину. Сколько их уже было у неё? Юля затаила дыхание, внимательно наблюдая за каждым движением Тины, за каждым её вздохом. Санина знала, что сейчас по всем законам жанра должен был случиться взрыв, но почему-то его не было. Эта тихая, зловещая подавленность пугала куда больше. Юля давно научилась улавливать малейшие перепады настроения у людей, но эта тишина была ей незнакома. — Хочешь что-то мне сказать? — Низкий, хриплый рык сорвался с накрашенных красной помадой губ Тины, когда она резко обернулась к Юле, также вставшей со стула и стоящей в паре шагов от неё. «Вот оно. Держись и не реагируй на провокации. Ей больно, и она выплеснет эту боль на тебя. Она не осознает, что говорит и что делает» — Юля мысленно твердила себе, чтобы случайно не усугубить ситуацию и не позволить своему гневу взять над ней верх. — Да. — Юля спокойно кивает, предусмотрительно складывая руки за спиной, принимая максимально нейтральную, не угрожающую позу. — Я хочу сказать тебе, что мы прямо сейчас можем отказаться от участия в проекте и больше не играть в эти игры Завадюка. После своих слов она опускает глаза на дрожащие пальцы Тины, которая из последних сил пытается не сорваться. Санина смело делает шаг ближе, медленно протягивая свою ладонь, как поддержку, но Тина только предупреждающе качает головой, отшатываясь и морщась от отвращения. — Убери руки, — голос Тины был сдавленный и холодный, словно ледяная стружка. — Я не хочу, чтобы ты трогала меня. Чтобы ты говорила что-то. Я здесь главная. Ты не будешь решать, что нам делать. Тебе ясно? Санина ощущает, как её гнев тяжелым жаром зудит под кожей, готовый вырваться наружу и сокрушить всё. Каждое слово Тины било по самому больному, отторгая и отталкивая. Это внезапное отвращение, кинутое в лицо, ранит. Это нежелание прикосновений и поддержки причиняет боль невероятной, унизительной силы. «Не отвечай ей. Молчи. Сделай так, как она просит. Тина себя не контролирует. Это просто защита. Она защищается от всех. Не позволяй своему гневу всё испортить. Ты можешь сейчас справиться, а она нет. Отступи. Будь мудрее». — Голос разума внутри неё кричал, стараясь удержать Юлю от опрометчивых решений и слов. И Юля, с невероятным усилием подавляя в себе обиду и злость, отступает, медленно снова пряча руки за спиной. Она отходит к стене и опускает голову, уставившись в пол, чтобы не смотреть на Тину. Она сделала всё, что могла, — отступила, чтобы дать Тине пространство. Больше она ничего не могла предложить. Кароль же, не ожидавшая такого смирения, несколько секунд смотрит на Юлю в ступоре, пытаясь понять, в чём подвох, а потом срывается. Всё её напряжение, вся сдержанность прорываются наружу яростным, горьким потоком. Она резко рванулась вперед, с силой вцепившись пальцами в плечи Юли, так что та непроизвольно поморщилась от боли, выдохнув воздух сквозь сжатые зубы. — Ты думаешь, ты всё знаешь? — её голос был не криком, а низким, хриплым рычанием, полным такой ненависти и боли. — Ты и все эти счастливчики с вашими целыми семьями и сытыми жизнями? Вы все смотрите на меня с жалостью, думаете, «бедная Тина, овдовела», но вы не знаете НИЧЕГО! Она тряхнула Юлю, заставляя ту встретить её горящий взгляд. — Ты знаешь, каково это — смотреть, как гроб с телом любимого человека опускают в трёхметровую яму? — выкрикивала она, и каждое слово было похоже на рваную рану. — Знаешь, как земля стучит о крышку гроба? Этот звук преследует меня во сне до сих пор! А после… после ты возвращаешься в дом, который стал чужим и пустым, и ты буквально сутками рыдаешь в вашей постели, которая теперь вечно холодная, и в которую ты уже боишься ложиться! Ты пытаешься не сойти с ума, ты чувствуешь, как к горлу подступает пустота, которая хочет тебя проглотить, и ты готова хвататься за что угодно — за бутылку, за таблетки, за шприцы лишь бы заглушить эту боль! Слюна брызнула с её губ, глаза были дикими, широко раскрытыми, в них не осталось ничего, кроме первобытной агонии. Юля, стиснув зубы, молча сносила эту бурю, чувствуя, как её собственный гнев, обычно такой стремительный и жгучий, попросту тонет в этом океане чужого отчаяния. — Я удержалась на краю только благодаря ему! — прохрипела Тина, и в её голосе впервые прорвалась не ярость, а что-то сломленное. — Только ради Вени. Ради нашего с Женей сына. Я вставала каждое утро, потому что он меня звал. Я улыбалась, потому что он не должен видеть свою маму такой. А внутри… внутри всё было мертво. И до сих пор мертво! До сих пор, понимаешь?! И этот ублюдок… он посмел ткнуть меня в это лицом! Сыграть на этом! Она отпустила Юлю, будто обожглась, и отшатнулась, тяжело дыша. Волна ярости схлынула, оставила после себя пустоту и дрожь в коленях. Она провела рукой по лицу, собираясь с мыслями, и когда она снова посмотрела на Юлю, в её глазах уже не было безумия, а лишь холодная, выжженная решимость. — Мы никуда не уходим, — заявила она тихо, но с такой железной интонацией, что спорить было невозможно. — Мы остаёмся в этом долбаном шоу. И я лично сделаю так, что этот «сюрприз» станет для него самым большим провалом. Он хочет увидеть меня сломанной? Униженной? Растоптанной? Он ошибается. Меня не сломали похороны. Не сломали ночи в слезах. Не сломает и жалкая бумажка с названием песни. Я выйду на сцену, и я разнесу её на атомы. И он, и все они будут аплодировать. Они всегда аплодируют, когда видят силу. А я покажу им такую силу, какой они не видели никогда. И ты мне в этом поможешь. Она посмотрела на Юлю взглядом, в котором не осталось и следа от той уязвимости, что была секунду назад. Только сталь. Только воля.

***

Сначала был шок. Не от силы, с которой пальцы Тины впились в её плечи, пригвоздив к стене. А от того, что это вообще произошло. Тина Кароль, всегда такая собранная, выверенная до миллиметра, идеально контролирующая каждую эмоцию и каждую интонацию, — и вот эта… эта разъяренная фурия с глазами полными безумия и боли. Юля привыкла быть взрывной, привыкла, что это её — стихия неконтролируемых вспышек гнева. Но видеть эту стихию в Тине было пугающе и непривычно. И этот голос. Не крик, а низкий, хриплый рык, вырывающийся из самой глотки, из какого-то тёмного подвала её души, куда никто не имел доступа. Юля замерла, парализованная не физической силой, а шквалом откровенности, который обрушился на неё. Она слушала про гроб, про навечно холодную постель, про рыдания. И её собственный гнев, уже было закипевший в ответ на грубость, мгновенно испарился, сметённый ужасающей картиной, которую рисовали эти слова. И сквозь этот ужас пробилось другое чувство — жгучее, кислотное осознание. Она смотрела на искажённое болью лицо Тины, слушала, как та кричала о своём муже, о сыне, о том, как едва не сломалась, и Юля вдруг с пугающей ясностью поняла кое-что. У меня никогда не будет шанса. Мысль пронзила её насквозь, холодная и безжалостная. Она была влюблена в эту женщину, в её силу, её красоту, её сложность. Но сейчас, когда Тина выкрикивала свою боль, Юля увидела не просто горе. Она увидела вечность. Любовь к мужу, его потеря — это был не эпизод в её жизни. Это был её фундамент. Её стержень. Её крест. Тина выстроила вокруг той любви и той потери неприступную крепость, и Юля могла лишь бродить у её стен, наивно полагая, что её собственное, сиюминутное чувство может что-то значить в тени такой утраты. «Он навсегда остался её богом, — промелькнуло в голове, и от этой мысли свело желудок. — А я… я всего лишь жалкая еретичка, которая осмелилась поднять на него глаза». И это осознание было безысходным. Оно заставило её замереть и просто принять всё. Принять тряску, этот рык в лицо, эту ярость. Потому что это была не просто истерика. Это было излияние той самой вечной боли, которой Юля могла лишь коснуться, но никогда не исцелить. А потом ярость схлынула. И открылся взгляд. Не опустошённый, а стальной. И слова о том, что они остаются, прозвучали не как вызов, а как приговор. Как клятва, данная не ей, а Жене. Тина говорила о силе, и Юля верила каждому слову. Она только что увидела источник этой силы. Им оказалась невыносимая, всепоглощающая боль, превращённая в топливо. Юля, молча, кивнула, всё ещё прислонившись к стене. Её плечи горели от сжатия, но это была ерунда по сравнению с тем холодным, безрадостным знанием, что поселилось у неё внутри. Она поможет ей. Они сделают это выступление. Но теперь Юля знала, что сражаться она будет не за место в сердце Тины, а против призрака, который занял его целиком. И это было самое проигрышное сражение из всех возможных.

***

Призрачные, нависающие фортепианные аккорды «Born Yesterday» Роба Дугана заполняли пространство домашней студии, обволакивая Юлю густым, почти осязаемым туманом меланхолии. Она откинулась в кресле, медленно вращая в руке бокал с виски. Янтарная жидкость почти не убывала, а лёгкое тепло в горле лишь подчёркивало ледяной холод внутри. Алкоголь сегодня не брал. Он был лишь горьким, бесполезным ритуалом, который не мог затопить то, что поднималось из самой глубины — осознание собственного поражения. Перед глазами снова стояла она. Искажённая болью, прекрасная и устрашающая в своей животной ярости. Слова, которые Тина швырнула ей в лицо, звучали в голове чётче, чем музыка, и жгли сильнее, чем любой алкоголь. «Ты знаешь, каково это — смотреть, как гроб с телом любимого человека опускают в трёхметровую яму…». Казалось, Юля даже почувствовала запах сырой кладбищенской земли и церковного ладана. Скрип отворяющейся двери вырвал её из тяжёлого ступора. В проёме, окутанный мягким светом коридора, стоял Вал. Он, молча, постоял ещё секунду, вглядываясь в её сгорбленную фигуру, выражавшую всё без единого слова, а затем так же тихо вошёл, прикрыв дверь. — Что случилось? — его голос был низким и спокойным, без намёка на осуждение, лишь усталая готовность выслушать. Он подошёл и прислонился к стойке с синтезатором, скрестив руки на груди. Юля не сразу ответила, сначала сделав долгий, медленный глоток, давая жидкости обжечь горло в тщетной надежде, что это хоть что-то почувствовать. — Катастрофа, — голос её звучал приглушённо и хрипло. — Её личная. А я просто оказалась рядом под завалом. Она вкратце, сбивчиво, пропуская самые жестокие детали, пересказала ему произошедшее: конверт, песню, срыв. Свой собственный угасший гнев и ярость Тины. — Мы все нихрена не знаем её, Вал, — Юля с силой поставила стакан на стол, и стекло звякнуло о дерево. — Вообще нихрена. Мы думаем, что она снежная королева, которая ко всему привыкла и всё контролирует. А там… там ад. И в этом аду похороны любимого человека, одиночество и сумасшедшая борьба за то, чтобы просто не сойти с ума. Она замолчала, вглядываясь в тёмный экран монитора, в котором угадывалось её собственное искажённое отражение. — И ты знаешь, что самое ужасное? — голос её дрогнул, впервые за весь вечер выдавая неподдельную уязвимость. — Я поняла, что проиграла. Даже не начав. Она всегда будет любить только его. Того, которого больше нет. И даже если… если чудом случится так, что она ко мне что-то почувствует, — Юля горько усмехнулась, — я всегда буду на втором месте. И это чувство будет бледным и жалким по сравнению с тем, что у неё было с ним. Вал вздохнул, подошёл и присел на корточки, положив руку ей на плечо. Его прикосновение было тёплым и тяжёлым. — Юль… Может, не надо так? — он попытался говорить мягко, но в его тоне сквозила та же обречённость, что висела в воздухе. — Ты не можешь сравнивать чувства. Они все… разные. Твои — не хуже. Они просто другие. — Другие и ненужные, — отрезала она, отводя взгляд. — Ей не нужна моя «другая» любовь. Ей нужен он. А его нет. И я не могу его заменить. Никто не может его заменить. Никогда. Тишина повисла вновь, теперь уже на троих: их двое живых, а между ними — незримо присутствовал призрак человека, которого любила женщина, сводившая Юлю с ума. Вал не стал спорить. Он просто сидел рядом, разделяя с ней тяжесть этого открытия, этого груза, который она теперь будет нести одна. Иногда лучшая поддержка — это просто молча признать, что некоторые раны не заживают. А некоторые битвы заранее проиграны.

***

Тишина в её загородном доме была оглушительной. После грохота собственных эмоций она давила своей абсолютной, безжизненной пустотой. Тина стояла у панорамного окна, вглядываясь в темноту, но, не видя ничего конкретного — лишь своё собственное отражение, бледное и отчуждённое. Адреналин схлынул, оставив после себя тошнотворную, липкую слабость и кристально ясное, почти болезненное осознание всего сказанного и содеянного. Ярость на Завадюка всё ещё тлела где-то глубоко внутри, угрюмым, раскалённым углем. «Как он посмел ковыряться своими грязными руками в её самом святом ради дешёвых рейтингов?». — Эта мысль заставляла сжиматься кулаки. Она чувствовала себя диким зверем, загнанным в угол, и это придавало ей силу. Но сразу за этой мыслью, не давая ей насладиться собственной решимостью, накатывала другая — тяжёлая, давящая волна стыда. Стыда перед Юлей. Она позволила себе сорваться. Она, всегда всё контролирующая, выпустила наружу того демона, которого годами держала взаперти. И самое страшное было не в этом. Самое страшное начало приходить сейчас, тихими, настойчивыми шагами. Противоречие, разрывающее её изнутри. Любовь к Жене была вечным, нерушимым алтарём в её душе. Он был её прошлым, её болью, её вечностью. А что Юля? Живое, колючее, невероятно яркое настоящее. Пламя, которое обжигало и согревало одновременно. «Как это возможно? Как можно носить в себе сразу и вечную верность мёртвому, и жгучую, пугающую нежность к живому?». Она не понимала. Это не укладывалось в голове. Она чувствовала себя предательницей — и по отношению к памяти Жени, и по отношению к собственным чувствам к Юле. И тогда её осенило. Новое, леденящее душу осознание. «А что, если... если Юля чувствует, то же самое? Что, если её молчание сегодня — это не просто терпение, а что-то большее? Вдруг эта вспыльчивая, неукротимая женщина промолчала и приняла удар только потому, что... ей тоже не всё равно? По-настоящему не всё равно?». Эта мысль пронзила её насквозь, как электрический разряд. Сначала — сладкая, безумная, пугающая надежда. Она заставила сердце сделать несколько частых, неправильных ударов. Но почти сразу же на смену ей пришла другая, уничтожающая мысль. «Я кричала ей о своей вечной любви к другому человеку. Я буквально поставила её на второе место в самой жестокой форме, даже не спросив, хочет ли она вообще на этом месте быть». «Что она почувствовала, слушая это? Боль? Разочарование? Она поняла, что между нами всегда будет стоять он?». — Тина сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из себя эти мысли. — «Юля, которая всегда бросается в бой, которая не терпит полутонов и несправедливости... она приняла это. Почему? Потому что поняла, что это правда? Потому что увидела ту пропасть, через которую им никогда не перешагнуть?». Надежда, что только что вспыхнувшая, мгновенно погасла, обратившись в пепел и горькое послевкусие. Каким бы ни было отношение Юли к ней, она, Тина, своими же руками возвела между ними непреодолимую стену. Стену из гроба, рыданий в пустом доме и памяти о человеке, которого никогда не вернуть. Она схватилась за смартфон. Пальцы сами потянулись к номеру, но она заставила себя остановиться. Звонить было нельзя. Слова сейчас были предателями. Вместо этого её пальцы сами вывели короткое сообщение, сухое, лишённое всякой эмоциональности, но на его написание ушли минуты тяжелого раздумья: «Прости за сегодня. Это было неприемлемо с моей стороны». Она не ожидала быстрого ответа. Уж точно не такого. Сообщение пришло почти мгновенно, будто Юля держала телефон в руках, ожидая. «Тебе не за что извиняться. Всё в порядке. Отдыхай». Тина замерла, вчитываясь в эти короткие слова. В них не было ни злости, ни упрёка. Было лишь усталое принятие. То самое, которое подтверждало её самые страшные догадки. Это было хуже любого скандала или их новой ссоры. Гораздо хуже. Она опустила телефон и снова посмотрела в темноту за окном. Битва с Завадюком казалась теперь лёгкой разминкой по сравнению с войной, которая бушевала у неё внутри. Между памятью и жизнью. Между верностью прошлому и страшной, пугающей надеждой на будущее, которое она, возможно, только что уничтожила.