Синкопа

Ева сделала шаг назад, к скрытому в стене мини-бару, и её движения были плавными, как у хищницы, знающей каждый сантиметр своей территории: — Что хочешь выпить сегодня? Что-то покрепче, чтобы надолго и надёжно затуманить тех демонов, в твоей голове? — спросила она. Её пальцы с идеальным маникюром беззвучно касались бутылок, выбирая нужную. Взгляд скользнул по Юле, оценивающий и опытный. — Виски. С колой, если можно, – почти машинально выдохнула Юля, потирая виски, где пульсировала навязчивая, монотонная боль. Санина нетвердо стояла на ногах, покачиваясь от головокружения. На губах Евы дрогнула лёгкая, ироничная улыбка. — Виски? — она налила золотистую, тягучую янтарную жидкость в массивный стакан, музыкально звякнув кубиками льда, и плеснула совсем немного колы, лишь чтобы смягчить удар. — Боже, как время летит. Последний раз, когда ты была здесь, ты морщила нос от всего, что крепче шампанского. Время и правда меняет вкусы. Или просто учит нас приправлять горечь другой горечью? — Её вопрос повис в воздухе, полный невысказанного понимания. Она протянула стакан Юле, их пальцы ненадолго встретились. Холод стекла был обжигающе приятным на её разгорячённой коже. — Оно учит меня не бояться горького вкуса, — мрачно усмехнулась Юля, сделав первый, смелый глоток. Напиток обжёг горло терпким огнём, и через секунду по телу разлилось долгожданное, обманчивое тепло. — И как? Помогает? — Ева сделала небольшой глоток своего тёмного, почти чёрного вина, не сводя с Юли пристального, изучающего взгляда, за которым скрывалась тень беспокойства. — Пока нет. Но я только начала, — голос Юли прозвучал глухо, но с вызовом. Ева мягко кивнула, приняв этот вызов к сведению, и поставила свой бокал со сдержанным, элегантным звоном на столик. Она подошла к Юле сзади, её руки, прохладные и на удивление сильные, легли на напряжённые, каменные плечи. — Тогда давай поможем и другим способом. Более действенным. Дай-ка снять это, — её пальцы безошибочно нашли молнию на косухе Юли и медленно, с лёгким, раздражающе громким шелестом в тишине комнаты, расстегнули её. — Ты вся сжалась. Как будто готовилась к бою, а не к тому, чтобы, наконец, отдохнуть. Она помогла Юле высвободиться из грубых, пахнущих алкоголем и стрессом рукавов кожи, и та безвольно опустила голову, с облегчением позволив ей это сделать. Тяжесть последних недель буквально спала с её плеч. Ева аккуратно отложила косуху в сторону и снова вернула ладони на плечи. — Расскажи мне, что происходит, — она начала массировать зажатые мышцы, её большие пальцы упирались в узлы напряжения у основания шеи. — Ты сказала — злость. Но я чувствую под этим нечто иное. Отчаяние? Страх? — Её пальцы двигались медленно, выписывая круги, разминая зажимы, накопленные за недели напряжения. — Кому ты хочешь сделать больно? Или… себя пытаешься наказать? Юля зажмурилась, позволив голове упасть вперёд. Под этими знающими пальцами она начинала чувствовать себя уязвимой, но в этой уязвимости была необходимая ей безопасность. Здесь, в этой комнате, не нужно было притворяться сильной. — Я не знаю, — выдохнула она, голос прозвучал сдавленно. — Наказываю себя – в первую очередь. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Я становлюсь монстром. — Тише, — ладони Евы на мгновение замерли, а затем снова легли на плечи тяжело и успокаивающе. — Монстры не носят в себе столько боли. Они её причиняют. А ты… ты просто забыла, как просить о помощи. И как принимать заботу. — Ева наклонилась чуть ближе, и её дыхание коснулось уха Юли. — Но я помню. И я научу тебя снова. Её пальцы медленно скользнули вниз, по напряжённым рукам Юли, чтобы сомкнуться на животе и мягко, но настойчиво притянуть её спиной к себе. Они обе оказались на диване. Юля не сопротивлялась, позволив голове откинуться на плечо Евы. Та уложила Юлю ещё ближе, давая утонуть в её пространстве, в аромате духов и безопасности. Но когда тело Саниной инстинктивно ответило лёгкой дрожью, Ева остановилась. Не отстраняясь, а просто замирая. Давая ей выбор. — Ты не хочешь, чтобы я продолжала, — констатировала она тихо, не как вопрос, а как понимание. — Твоё тело говорит «да», но душа… душа кричит о чём-то другом. Или о ком-то? Расскажи мне. Кто она? Юля зажмурилась ещё сильнее, словно от физической боли. Слова шли с трудом, вырываясь против её воли, под давлением этого проникающего спокойствия. — Она… Она как солнце. Тёплая. Яркая. Ослепительная. И она такая добрая. По-настоящему. А я… я — шторм. Я несу только хаос и разрушение. Она заслуживает света и тишины, а не… не этого. — Голос её сорвался, и она сглотнула ком в горле. Ева слушала, не перебивая, её руки продолжали свои медленные, гипнотические движения. — И ты боишься, что твои эмоции навредят ей? Или что она, увидев твою бурю, испугается и убежит? — она угадала самую суть, прочитала страх как открытую книгу. — Да, — выдохнула Юля. — И того, и другого. Всего. Я не знаю, как это — любить. Это съедает меня изнутри. Над её головой послышался тихий, бархатный смех Евы. — Моя милая, — её пальцы вновь вплелись в тёмные волосы Юли. — Ты всегда так отчаянно отрицала в себе эту способность. Помнишь, как ты клялась мне, что романтическая любовь — это не для тебя, что это всего лишь химия и социальный конструкт? — В голосе не было упрёка, лишь тёплая, полная нежности ирония. — А теперь посмотри на себя. Моя маленькая, не признающая чувств, бунтарка… влюбилась. По-настоящему. Юля слабо усмехнулась в ответ, и в этой усмешке была капля горького самоузнавания. — Когда я говорила об этом, то была глупым ребёнком, который боялся собственной тени. — Ты была ребёнком, который защищался как умел, — поправила Ева. — А теперь ты стала женщиной, которая устала от защиты и хочет… чувствовать. Юля замерла, её дыхание перехватило. Она хотела отрицать, сделать вид, что это не так, но тело выдало её — оно слабо дрогнуло в объятиях Евы. Не говоря больше ни слова, Юля медленно, почти по-детски неуклюже, соскользнула с дивана и опустилась коленями на мягкий ковёр, а затем положила голову на ноги Евы. Тот самый жест беззащитности и доверия, который она позволила себе с Тиной сегодня. Здесь, в этой комнате, это было так же естественно. Еве всегда нравилась эта покорность. Это было нормальным в их взаимоотношениях. Её пальцы немедленно погрузились в тёмные волосы, и начали медленно расчёсывать их, гладить по голове, по вискам, убирая напряжение. Где-то за стенами их приватной комнаты почти неслышно играла музыка, заглушая чьи-то тихие стоны и смех. Здесь же царила только тишина и тяжёлое, выстраданное понимание. Юля зажмурилась ещё сильнее, пытаясь спрятаться от собственной правды. Молчание затянулось, наполненное лишь тихим шёпотом музыки и её собственным предательски громким дыханием. — Всё хорошо, — зашептала Ева. — Ты не монстр. Ты — человек, который запутался и которому больно. И который имеет право на чувства. Даже такие, которые пугают. Особенно такие. Она не сбежит. Если она — твоё солнце, то она знает, что после шторма воздух всегда чище, а мир — свежее. Дай ей шанс. И дай шанс себе. Ты заслуживаешь этого света. Поверь мне. Я всегда знала, что однажды ты разрешишь себе это чувствовать. Она наклонилась и поцеловала её в макушку. — А теперь закрой глаза. Просто дыши. Ты в безопасности. Я здесь с тобой.

***

Десять лет назад Шум закулисной вечеринки оглушал, сливаясь в единый рёв ликования, пьяного угара и пошлых намёков. Воздух был спёртым и сладким от дешёвого шампанского, сигаретного дыма и парфюма, которым пытались заглушить запах пота. Юля, двадцатилетняя девчонка, с размазанной подводкой и дрожью в коленях от недавнего выхода на сцену, прижалась к прохладной стене, ища в ней спасения. В руке она сжимала стакан с тёплым пивом, чувствуя себя дико неуместно. Все хотели кусочек «новой рок-сенсации», но их взгляды скользили по ней, не видя её настоящую. Видя только образ, сценического персонажа. И тогда сквозь этот хаос к ней пробилась Она. Не протолкнулась, а именно пробилась — с невозмутимой грацией акулы в мутной воде. Женщина. Лет тридцать. Её тёмный, идеально скроенный костюм выглядел как что-то чужеродное среди мятых кожаных курток и блестящих платьиц. Волосы, убранные в строгую, безупречную гладкую укладку, открывали высокий лоб и серьёзные, умные глаза цвета горького шоколада. Они изучали Юлю без восторга, но с глубочайшим, обезоруживающим интересом. — Поздравляю с успешным выступлением. Вы были великолепны, — её голос был низким, бархатным, и он не прорывался сквозь шум, а заставлял его отступить. — Меня зовут Ева. Я адвокат. Специализируюсь на авторском праве и защите репутации. На случай, если ваша новая, оглушительная слава начнёт порождать проблемы, с которыми менеджеры не справятся, то я смогу помочь. Юля сделала глоток тёплого пива, пытаясь скрыть дрожь в руке под маской бравады. — Юля. Приятно познакомиться. Спасибо, но я пока что не настолько рок-звезда, чтобы мне понадобилась помощь адвоката, — она хрипло рассмеялась. — Мои главные проблемы сейчас — это вовремя оплатить аренду репетиционной базы и не убить нашего бас-гитариста за опоздания. — Всему своё время, — уголки губ Евы дрогнули в лёгкой, тёплой улыбке. — А пока можно просто выпить что-то более достойное, чем это, — она легким движением головы указала на стакан в руках Юли. — Без обсуждения профессиональных перспектив. Они виделись ещё несколько раз. Не на шумных тусовках, а в тихих полупустых кофейнях, где Ева заказывала эспрессо, а Юля — капучино с двойной порцией сиропа. Они гуляли по вечернему городу, и Ева рассказывала забавные случаи из судебной практики, а Юля — о бесконечных репетициях, записи новых песен и переездах с гастролями по маленьким клубам. Ева была пугающе проницательна. Её взгляд, казалось, считывал не только слова, но и тишину между ними. Она видела трещины в броне Юлиной дерзости — ту девчонку, которая панически боялась не оправдать ожиданий, которая до смерти боялась оказаться слабой, уязвимой, нормальной. Которая отрицала в себе все возможные чувства. В том числе и желание. Особенно — желание. Юля же часто ловила себя на мыслях о том, как бы пахли волосы Евы вблизи, какими на ощупь были бы её руки, всегда такие ухоженные и спокойные. Однажды вечером Ева пригласила её по странному адресу в центре города. Тяжёлая, без опознавательных знаков дверь, глазок, который пристально изучал их секунду, прежде чем раздался щелчок замка. Внутри пахло старым деревом, дорогой кожей и едва уловимыми нотами пачули. Приглушённый свет, напоминавший скорее свет в дорогой картинной галерее, нежели в баре, выхватывал из полумрака бархатные диваны, массивные дубовые столики, абстрактные картины на стенах, в которых угадывались лишь намёки на формы и страсть. — Это моё… убежище, — сказала Ева, ведя Юлю по затемнённому коридору. Её каблуки глухо стучали по полированному полу. — И мой бизнес. Здесь люди получают то, в чём больше всего нуждаются. Здесь забывают о внешнем мире. Здесь действуют только мои правила и твои желания. Они оказались в полутёмной комнате. Юля чувствовала себя странно спокойно и при этом нервно. Она не понимала, как может испытывать два таких противоречивых чувства одновременно. Но она чувствовала и что-то другое. Что-то интимное и такое желанное. — Я не… я никогда… — Юля сжала руки в кулаки, глядя в персидский ковёр под ногами, чувствуя, как горит лицо. Стыд и жгучее, запретное любопытство вели внутри неё настоящую войну. Она думала, что её тело — лишь инструмент для сцены, механизм, который нужно поддерживать в рабочем состоянии. Но рядом с Евой это тело вдруг жило своей собственной, пугающей и манящей жизнью. Мурашки бежали по спине от каждого её случайного прикосновения, а в низу живота завязывался тугой и по-хорошему болезненный узел. — Я знаю, — Ева подошла к ней вплотную, но не стала прикасаться. Она просто стояла, излучая тепло, уверенность и терпение, как скала, о которую вот-вот разобьются волны Юлиных страхов. — Ты боишься. Это нормально. Ты можешь сказать «нет», и мы просто выпьем того вина, что ты так хвалила в прошлый раз. Но ты также можешь сказать «да». И я обещаю, — она сделала паузу, — я буду очень, очень нежной. Я знаю, что это твой первый раз. Во всём. Её голос был заклинанием. Властным, но не давящим. Предлагающим выбор, а не требующим подчинения. Юля посмотрела на её губы — такие чёткие, такие спокойные. На уверенную линию подбородка. На руки, которые выглядели такими сильными, такими знающими и такими… безопасными. — Я… хочу попробовать, — выдохнула Юля, и это прозвучало как самое смелое, самое пугающее и самое честное признание в её жизни. Только тогда Ева коснулась её. Нежно провела тыльной стороной пальцев по её горящей щеке, и Юля непроизвольно прижалась к этому прикосновению, склонив голову. — Тогда доверься мне, — прошептала Ева, её дыхание пахло мятой и дорогим кофе. — Закрой глаза, моя маленькая буря. Позволь мне показать тебе, что твоё тело может быть источником наслаждения, а не только инструментом для стресса и работы. Это будет наш с тобой самый тихий, самый личный дуэт. Юля закрыла глаза. И позволила. Позволила опытным, уверенным пальцам медленно, с наслаивающейся нежностью расстегнуть пуговицы на её слишком рок-н-рольной рубашке. Позволила ладоням, пахнущим дорогим кремом и неоспоримой властью, скользнуть по её бёдрам, снимая узкие, рваные на коленях джинсы, как будто освобождая её от доспехов. Позволила губам, таким мягким, тёплым и безгранично терпеливым, найти её собственные в первом в жизни по-настоящему осознанном поцелуе. Это был не захват, не борьба. Это было медленное, вдумчивое исследование, полное вопросов и проверки границ, на каждое из которых её тело отвечало с обезоруживающей, пугающей искренностью. Она вздрагивала от каждого нового прикосновения, не от страха, а от ошеломительного, шокирующего открытия целого спектра ощущений, о существовании которого она лишь смутно догадывалась. Ева говорила с ней шёпотом, глубоким и убаюкивающим, называла её красивой, называла смелой, называла желанной, и каждое слово было кирпичиком в мосту через пропасть её неуверенности. И для Юли, которая всегда считала себя неуклюжим, слишком угловатым и не в меру эмоциональным гадким утёнком, это было мощнее, опьяняющее и правдивее любых аплодисментов. Той ночью не было грубой страсти. Был медленный, бережный, почти священный ритуал посвящения. Ева открыла ей дверь в мир, о существовании которого Юля лишь читала в стихах и песнях. Мир, где её бунт и её уязвимость не враждовали, а танцевали медленный, прекрасный танец. И где её боязнь прикосновений, наконец, сменилась жадной, ненасытной, почти благодарной потребностью в этих властных, заботливых и невероятно чутких руках. А утром Ева принесла ей кофе — чёрный, со сливками и неприличным количеством сахара, именно такой, какой она любила, хотя не помнила, чтобы говорила об этом. И после сказала с той самой, знающей улыбкой, которая будет преследовать Юлю все последующие годы: — Видишь? Ничего не развалилось. Вселенная всё ещё на своём месте. А ты стала немного сильнее. И, что важнее, немного больше собой. — Она посмотрела на Юлю прямо. — Запомни это чувство. Оно твоё. И ты имеешь на него право.

***

Тишина в комнате была густой нарушаемой лишь прерывистым дыханием Юли. Она всё ещё лежала на коленях у Евы, уткнувшись лицом в мягкую ткань идеально скроенных брюк, впитывая её знакомый запах — запах безопасности и власти. Пальцы Евы всё так же медленно и гипнотически перебирали тёмные волосы, распутывая не только пряди, но и спутанные нити её мыслей. — Я до сих пор помню тот день. Ту ночь, — тихо, почти шёпотом, проговорила Юля, не открывая глаз. Голос её дрожал, но не от страха, а от переполнявшей её благодарности. — Я помню, как ты тогда отыскала меня в том шуме. Увидела не начинающую рок-звезду, а перепуганную девочку. И не дала сломаться. Не дала убежать от самой себя. — Она, наконец, подняла на Еву взгляд, в глазах стояли слёзы, которые Юля не пыталась скрыть. — Спасибо тебе за это. За всё. Ева не перестала гладить её волосы, но её движение стало ещё более нежным. В её обычно непроницаемом взгляде, позади профессионального спокойствия и барьерной вежливости, мелькнуло что-то тёплое. — Тебе не за что благодарить, моя заблудшая буря, — её голос прозвучал немного приглушённо, будто она говорила не только Юле, но и самой себе. — Я лишь показала тебе дверь в тебя саму. Но открыть её должна была только ты. — Она наклонилась чуть ниже, и её губы, коснулись волос Юли в дружеском, но бесконечно интимном жесте. — Если снова почувствуешь, что теряешь почву под ногами. Если понадобится помощь. Любая. Я всегда рядом. Вне зависимости от того, спим мы вместе или нет. Наша связь... она всегда была о большем. Юля глубоко вздохнула, собираясь с силами для самого главного признания. Она медленно поднялась с колен и села рядом, повернувшись к Еве. В её глазах стояла та самая «голая искренность», что так пугала её саму. Она нашла руки Евы и сжала их своими холодными пальцами. — Это Тина. — Она выдохнула и посмотрела прямо на неё, не отводя взгляда. — Я влюблена в Тину Кароль. Лицо Евы не выразило ни малейшего удивления. Только глубокая, сложная улыбка, в которой была и грусть, и гордость, тронула её губы. Её большие пальцы принялись медленно водить по костяшкам Юлиных пальцев, успокаивающе, почти как тогда, десять лет назад. — Я знаю, дорогая. Я видела ваш клип и ваши совместные выступления на шоу. Видела, как ты смотришь, когда камеры отворачиваются, — её голос стал тише, наполненным непривычной нежностью и чем-то похожим на настоящую заботу. — В твоих глазах не просто страсть или влечение. Это обожание. Полное, безраздельное. Так смотрят на чудо, на солнце, на которое больно смотреть, но невозможно отвести взгляд. В тебе наконец-то проснулось то, что ты так яростно отрицала. Я бесконечно рада за тебя. И... немного завидую Тине, которая смогла это разжечь. Облегчение, хлынувшее на Юлю, было таким мощным, что она на мгновение закрыла глаза. Но тут же её лицо снова омрачилось, и она инстинктивно прижалась лбом к плечу Евы, ища опоры, как делала это много лет подряд. — Но? — спросила она, уловив невысказанное предостережение в тоне Евы, пряча лицо в дорогой ткани её пиджака, вдыхая знакомый, успокаивающий запах её духов. — Но... — Ева обняла её за плечи, притянула чуть ближе, и губы снова коснулись виска Юли, на этот раз в жесте утешения и защиты. — Ты должна быть осторожна. Крайне осторожна. Дело не в том, что вы обе женщины. В наше время это, слава богу, уже не приговор. Дело в том, кто ты, и в том, кто она. Ева сделала паузу, пока рука продолжала медленные, круговые движения по спине Юли, чувствуя, как под ладонью вздрагивают напряжённые мышцы. — Тина Кароль — не просто певица. Она — бренд. Она — империя. И она, чтобы построить всё это, перешла дорогу очень и очень многим влиятельным людям. Мужчинам и женщинам. Не всем это понравилось. У неё есть могущественные враги. И её личная жизнь, особенно такая... скандальная по их меркам, — идеальная мишень для того, чтобы нанести удар. Раньше её защищал Огир. Такой же вспыльчивый, такой же преданный ей и такой же влюбленный, как ты. Но потом, когда его не стало… Ева отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Юле прямо в глаза. Взгляд стал прямым и невероятно серьёзным, и в нём наконец-то проступила вся её неподдельная забота, которую она обычно так тщательно скрывала под маской властной женщины. — Если ваша связь станет достоянием общественности, её будут использовать. Против неё. И против тебя. Твои вспышки гнева, твоя «неуправляемость» — всё это будут раскручивать, чтобы сломать вас обеих. Представить тебя неадекватной угрозой для её репутации, а её — безответственной грешницей, связавшейся с неподконтрольной рок-звездой. Они могут испортить вам обеим жизнь. И карьеру. Я видела, как такие вещи разрушают людей. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой. И с ней. Она снова притянула Юлю к себе, уже не как клиентку приватного клуба, не как бывшую любовницу, а как близкого человека, чьей боли она не могла не сопереживать. Её рука легла на затылок Юли, прижимая к своему плечу. — Это чувство... оно того стоит. Стоит риска. Но помни — вы теперь фигуры на шахматной доске, где пока что партия складывается не в вашу пользу. И вашим запутанным чувствам придётся пройти через настоящий ад. Будь готова к этому. — Она замолчала, и в тишине комнаты было слышно только их дыхание. — И, если... если станет совсем невыносимо, слишком страшно или слишком больно. Я всегда здесь. Чтобы помочь. Или просто чтобы быть рядом. Или защитить и тебя, и её.