Синкопа

Тина не помнила, как они с Веней и Пашей добрались домой. Мысли отчаянно путались, сплетаясь в плотный, колючий клубок. После случившегося вечером она чувствовала себя абсолютно опустошённой и безумно усталой. Казалось, её вывернули наизнанку, вытряхнули всё нутро, оставив лишь дрожащую оболочку. Голова раскалывалась, во рту стоял приторный привкус горечи и пыли, а глубоко внутри, под сердцем, теперь прочно поселился сковывающий, леденящий страх за Юлю. Было бессмысленно отрицать очевидное — у Саниной серьёзные проблемы с контролем гнева. — Она опасна, — прогремел Орлов, сложив руки на груди и уставившись на Тину, которая без сил рухнула на диван. — Она в щепки разнесла гримёрку. В буквальном смысле. Осколки стекла повсюду, перевёрнутая, изуродованная мебель. Это была не истерика, Тина, это был ураган. Она себя не контролирует! Что следующее она сделает? Ударит тебя? — голос его дрогнул, сорвавшись на непривычную трель и выдав страх, который он тщательно скрывал за маской гнева. Тина тяжело вздохнула, остро ощущая каждую пульсацию в висках, каждый удар сердца, отдававшийся глухой болью где-то в горле. Конечно, Юля опасна в таком состоянии. Любой в таком состоянии опасен. Но Тина изо всех сил цеплялась за слепую, почти инстинктивную уверенность, что, несмотря на всю ту тёмную злость, которая вспыхивала, словно бензин, подожжённый спичкой, Юля никогда, ни за что не сделает ей больно. — Она ничего мне не сделает, — почти беззвучно, устало выдохнула Тина, поднимая наполненные влагой, покрасневшие глаза на Пашу, который нервно прохаживался по гостиной. — Но ты прав. Она себя не контролирует. Однако у неё на то есть причины, Паш. Юля не монстр. — Причины? Озвучь мне хоть одну вменяемую! — взорвался Паша. Он с яростью снял очки, зажмурился, с усилием потирая переносицу. — Она что, «торчит»? Что с ней вообще не так? Откуда такие дикие перепады настроения? Это же ненормально! — Завадюк провоцирует её, — отрезала Тина, резко поднимаясь с дивана. Она подошла к мини-бару, дрожащими руками вытащила небольшую бутылочку воды и сделала несколько долгих глотков, стараясь смочить пересохшее горло. — Это раз. Она не привыкла к грязным играм за кулисами таких проектов и не знает, как по-другому на это реагировать. Она прямолинейная, не умеет лукавить. Два. У неё серьёзные проблемы в семье, о которых ты не знаешь, да и я тоже. Три. Тебе достаточно, или продолжить? — бросила она через плечо, и в её голосе впервые зазвучали холодные, стальные нотки. — Она взрослая, богатая и знаменитая девчонка. Чёртова рок-звезда! — Паша шумно выдохнул, с силой швырнув очки на кресло. — Если она не может играть по правилам этого дурацкого телика, который, я напомню, кормит нас всех, то зачем вообще сюда полезла? Острых ощущений захотелось? — Потому что она хотела снова петь со мной! — Тина щурится, её глаза яростно сверкают от возмущения. — Потому что одной песни нам обеим было мало! Разве это так сложно понять? — Мало? Да «Вiльна» уже из каждого утюга не вылезает, — отмахнулся Орлов, его терпение было на исходе. — Там безумные цифры просмотров и прослушиваний. Миллионы! — Паш! — Тина повысила голос, и её пальцы с такой силой сжали пластиковую бутылку, что та злобно хрустнула. — Ты серьёзно не понимаешь, почему лично я согласилась на это шоу, или прикидываешься идиотом? — Твои чувства! — Паша тоже сорвался на крик, беспомощно разводя руками. — Да я знаю! Я понимаю, что ты к ней чувствуешь! Но, ради бога, послушай меня сейчас. Я скажу тебе крайне неприятную, но честную вещь: Санина погубит всех нас. Знаешь почему? Потому что она три раза за две недели сорвалась с катушек. И динамика только растёт. Сначала она посылает Завадюка на репетиции, потом кидается на него с кулаками в студии, а теперь — тотальный погром в гримёрке. Что будет завтра? Она сорвёт прямой эфир? Устроит скандал с прессой? Или, я не знаю, придёт сюда, в этот дом, в таком состоянии? А ты думала, что будет, если Веня увидит своего кумира вот такой – с безумными глазами и сжатыми кулаками? Ты думаешь, это не нанесёт ему травму? — Закрой рот! — зарычала Тина, её лицо исказилось от ярости. Она резко шагнула к Паше, загораживая собой пространство, словно защищая невидимую Юлю от его слов. — Не смей говорить такое! Не смей прикрываться моим сыном! Вспомни! Сколько раз я сражалась с Завадюком? Ты забыл, как он на протяжении нескольких лет пропихивал везде наш с Баланом роман, выводя меня из себя намеренно? Сейчас он делает то же самое с Юлей. — Справедливости ради, — Паша снова принялся расхаживать по комнате, — ты сама подписалась на пиар-роман с Баланом. Сознательно. Ставка сыграла как нельзя лучше. И раньше ты на это не жаловалась, даже наоборот. — Раньше! — Тина крикнула так, что, казалось, стекла задрожали. — Раньше в моей жизни и в моём сердце не было Юли Саниной! — С оглушающим ударом она швырнула бутылку на кофейный столик. — А сейчас она есть! И это меняет всё! Понимаешь? ВСЁ! И я не позволю ей упасть в эту пропасть безумия, не позволю Завадюку растоптать её. Я не уйду и не оставлю Юлю. — Тина, остынь, — Паша отступил на шаг, увидев в её глазах настоящую, сметающую всё на своём пути бурю. — Я не о том… — Нет, ты именно о том! — голос её сломался, в нём явственно послышались слёзы гнева и отчаяния. — Ты говоришь о ней, как об исчадии ада. А ты хоть на секунду задумался, почему она так себя ведёт? Почему я её понимаю? — Она сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с предательской дрожью. — Вспомни Женю. Вспомни моего мужа. Вспомни, каким он был. Вспомни, как он мог наорать на кого угодно, мог хлопнуть дверью так, что та с петель слетала, мог в ярости швырнуть что-то. Он был таким же вспыльчивым, таким же гордым, таким же… сломанным изнутри. И он тоже крушил всё вокруг, когда боль становилась невыносимой. И что? Я что, должна была его бросить? Я успокаивала его. Я собирала его по кусочкам, и он приходил в себя. И мы шли дальше. И я собираюсь сделать то же самое для Юли. Потому что я вижу в ней ту же боль, то же слепое, яростное пламя, которое сжигает изнутри! Паша замер. Гнев сменился тяжелой, горькой, почти физически ощутимой усталостью. Он провёл рукой по лицу, снова надел очки, словно этот хрупкий стеклянный барьер был ему необходим. — Боже… Тина… — он покачал головой, и его голос стал приглушённо-тихим и бесконечно усталым. — Причём тут Женя? Это совсем другая история. — Нет! — страстно, с надрывом прошептала она. — Это та же самая история про человека, которому больно и который не знает, куда деть эту боль. И я не могу отступить. Не могу. Он молчал несколько долгих секунд, упрямо глядя в пол. — Хорошо, — наконец обречённо выдохнул он. — Допустим, я тебя понимаю. Мне она тоже нравится, знаешь? Как артистка, как сильная женщина. Но это… — он отрывисто мотнул головой в сторону, будто указывая на место действия скандала, — это выходит за все рамки. И мой долг – беспокоиться о тебе. И о Вене. И, чёрт возьми, даже о ней самой! Если ты так уверена, что должна ей помочь… что можешь ей помочь… — он посмотрел на Тину прямо и сурово, — то ты должна придумать, как это сделать. Срочно. Прямо завтра же. Потому что следующий её срыв может стать последним для её карьеры. И для ваших отношений. Ты должна найти способ остужать её пыл, когда она впадает в очередной приступ гнева. Тина медленно кивнула, напряжение понемногу начало уходить из её скованных плеч. Ссора стихла, оставив после себя выжженное дотла поле и тяжёлое, но необходимое понимание. — Я найду, — тихо, но с абсолютной, непоколебимой твердостью сказала она. — Я обязательно найду.

***

Веня сидел на верхней ступеньке лестницы, спрятавшись в полумраке и затаив дыхание, и ловил каждое долетавшее снизу слово. Он не планировал подслушивать – просто вышел из комнаты и замер, врастая в пол, услышав громкие, сердитые голоса Паши и уставший, но твёрдый ответ мамы. Он слишком беспокоился. Беспокоился за маму, которая после выступления на шоу была бледной и молчаливой. И беспокоился за Юлю. Картинка до сих пор стояла перед глазами: он случайно столкнулся с ней в коридоре после того шума из-за двери гримёрки. Она была неузнаваема: совершенно растерянная, с красными, заплаканными глазами и трясущимися руками. Она шла, почти не видя дороги, и чуть не наткнулась на него. — Вень… – её голос был простуженно-хриплым. Она мягко, почти с материнской бережностью, взяла его за плечи, чтобы отвести с пути и посмотреть в глаза. – Слушай, пацан. Не заходи туда, в гримёрку, ладно? Я там… я немного вспылила. Он лишь кивнул, ошеломлённый и немного напуганный. — Но я буду стараться держаться, – внезапно, отчаянно пообещала она, и в её взгляде мелькнула такая искренняя боль, что ему стало её безумно жаль. – Обещаю. Извини. Кажется, ты выбрал себе не лучшего кумира… Она отпустила его и стремительно ушла, оставив Веню в полном недоумении и с комом тревоги, застрявшим в горле. Он не пошёл в гримёрку, а ждал маму в коридоре, чтобы уехать домой, с непонятной, но навязчивой тревогой, копошащейся внутри. И теперь, слушая разговор внизу, все фрагменты начали складываться в одну пугающую, но чёткую картину. Паша кричал об опасности, о срывах. Мама яростно защищала Юлю. И вот он услышал это напрямую. Не намёк, не шутку, а прямое, выжженное болью признание, вырвавшееся у мамы от отчаяния и ярости: «Раньше в моей жизни и в моём сердце не было Юли Саниной! А сейчас она есть! И это меняет всё!». Веню ничуть не шокировало это. Это было странное облегчение. После всех этих лет тихой, сдержанной грусти, после лет, когда он видел, как мама старается быть сильной только для него, она наконец-то позволила себе чувствовать. По-настоящему. Без оглядки. И это были чувства к человеку, который, несмотря на все свои странности и вспышки, был невероятно талантлив, до мозга костей искренен и, как он теперь понимал, так же глубоко раним. Он видел, как Юля смотрела на маму – не как на коллегу, а со смесью обожания и нежности, которую невозможно подделать. И он видел ответный свет в глазах мамы. Теперь это прямо подтвердилось. Он почувствовал гордость за неё. Она смогла влюбиться снова. Смогла двигаться дальше. Но следом за облегчением пришла холодная, трезвая, почти взрослая тревога. Он прожил в Англии достаточно, чтобы понимать, что мир относится к таким отношениям по-разному. У Юли есть семья. Муж. Они все живут здесь, а не в куда более лояльном Лондоне. Фраза Юли «ты выбрал себе не лучшего кумира» обрела новый, многогранный и горький смысл. Быть её фанатом было безопасно. А быть сыном женщины, которая её любит... это было путешествие по минному полю. Он вдруг с абсолютной ясностью осознал, что если у них что-то получится, что-то настоящее, то маме и Юле придётся скрываться. Жить в тени, носить маски. Внизу голоса поутихли, перейдя на усталый, деловой шёпот. Спор закончился. Веня тихо, на цыпочках, вернулся в свою комнату и притворился спящим, когда через некоторое время мама осторожно заглянула к нему проверить. Он лежал с закрытыми глазами и думал. Думал о растерянной Юле в коридоре, о её тихих извинениях ему. Он думал о мамином счастье, таком хрупком и таком желанном. И он мысленно дал себе слово. Он будет на их стороне. На стороне своей мамы и сложной, вспыльчивой, но такой понятной и родной ему Юли. Даже если никто об этом не узнает. Даже если это будет его самой важной тайной.

***

Чёрный джип, скрытый тенью высоких зданий, плавно остановился на неприметной парковке в центре города. Воздух был влажным от недавнего дождя, асфальт блестел, отражая тусклые отсветы далёких неоновых вывесок. Здесь почти не было света от фонарей, но он был и не нужен. Те, кто приезжали сюда, знали дорогу наизусть, как путь к собственному потайному убежищу. То самое приватное место, где можно спрятаться. Сбежать от практически любой проблемы. Побыть другим. Юля выбралась из машины, кожаная куртка поскрипывала в такт её резким движениям. Она уверенно зашагала к массивной, лишённой каких-либо опознавательных знаков металлической двери, которая после всего одного, но уверенного стука бесшумно распахнулась. За дверью мужчина с невозмутимым лицом лишь кивнул, узнав её. Ещё пара секунд на то, чтобы её лицо сверили со внутренним списком, и тихое пожелание хорошего вечера. Она давно не была здесь. Кажется, год. Но интерьер был таким же безмятежно-эстетичным, застывшим во времени, лицо бармена — тем самым, с неизменной усталой улыбкой — болезненно знакомым, а музыка, игравшая фоном, — меланхоличный джаз — не раздражала, а скорее обволакивала, как тёплое одеяло. — Добро пожаловать снова, — густым, как старый коньяк, голосом Юлю поприветствовала лично владелица заведения, появившаяся из полумрака будто из ниоткуда. На её губах играла лёгкая, но не лишённая искреннего тепла улыбка. — Ты давно к нам не заглядывала. Чего тебе хочется сегодня, рок-принцесса? — Привет, — хрипло отозвалась Санина, почувствовав, как её берут за руку, а прохладные пальцы успокаивающе поглаживают кожу. Она не сопротивлялась, наоборот, её тело невольно потянулось к этому знакомому, забытому ощущению. — Не знаю, чего хочется. Последние недели были... адскими. Очень. Я устала. И я так зла. Снова не могу контролировать свою ярость. Она сжигает меня изнутри. — Понимаю, — Юля услышала тихий шёпот у своего уха, и дыхание на мгновение коснулось шеи, вызвав мурашки. — Здесь ты сможешь отвлечься и отдохнуть. Забыть обо всём. Пойдём. — Я... — Санина запнулась, но послушно пошла следом, её шаги стали менее уверенными, пока её осторожно удерживали за ладонь, ведя за собой, как когда-то в прошлом. — Не уверена, что смогу. Ну, ты знаешь. После всего... Я просто устала и зла. — Тебе не обязательно что-то делать. Ничего не обязательно. Просто позволь о тебе позаботиться. Они прошли ещё пару метров, минуя несколько задрапированных тяжёлым тёмно-бордовым бархатом арок, за которыми слышались приглушённые смех, шёпот и звон бокалов, прежде чем Юля шагнула в полутёмную комнату. Здесь было красиво, спокойно. Воздух пах дорогим парфюмом, старыми книгами и сладковатым дымом. Приглушённые тёмные цвета, полумрак, глубокий, удобный диван, на который её осторожно усадили, и он принял её форму с тихим вздохом. — Стой, — внезапно, с отчаянием пробормотала Юля, снова подрываясь на ноги, не отпуская руки и выдавая всю свою внутреннюю тревогу. — Ты можешь остаться со мной? Только ты. Не хочу никого другого сегодня. Мне нужно побыть с кем-то... кто знает меня. Пожалуйста… Ева. Ева замерла на мгновение, её проницательный взгляд — взгляд адвоката, видевшего всё, и женщины, понимавшей слишком много — скользнул по заплаканным глазам Юли, по напряжённой линии плеч. В её утончённых чертах мелькнула тень чего-то глубоко личного, далёкого от профессиональной вежливости. Это была не просьба клиента. Это была просьба той самой девчонки, которую она когда-то выбрала и которую по-своему оберегала все эти годы. — Ты уверена? — тихо осведомилась она, её пальцы всё ещё лежали на запястье Юли, и прикосновение стало совсем не нейтральным, а тёплым, твёрдым, почти властным. — Я не… участвую лично. Никогда. Особенно с теми, с кем у меня была история. — Именно поэтому, — голос Юли сорвался на хриплый шёпот. Она посмотрела прямо на неё, и во взгляде читалась выстраданная, взрослая потребность в чём-то настоящем, в том самом знакомом прикосновении, которое не нужно объяснять. — Мне не нужна забота по инструкции. Мне нужно… чтобы меня собрали по кусочкам. Как тогда. Ты же знаешь, как это делать. Только ты. Тишина в комнате повисла густая и сладкая, как патока. Где-то за стенами приглушённо зазвучала виолончель, её грустная, тягучая нота вторила биению их сердец. Ева медленно кивнула, и её улыбка сменилась с профессиональной на ту самую, редкую и потому бесценную — сокровенную, полную общей памяти. — Хорошо, — она произнесла мягко, но теперь в её голосе звучала та самая интонация – тёплая, личная, безвозвратно узнающая. — Только для тебя — хорошо. Её свободная рука медленно, почти с благоговением, поднялась, чтобы смахнуть непокорную прядь волос, коснуться щеки, скользнуть кончиками пальцев по линии челюсти. Это было движение, отточенное временем и множеством подобных моментов, полное такой властности и понимания, что сомнений не оставалось: их связь была глубже, чем узы клиента и владелицы приватного клуба, и даже глубже, чем узы любовниц. Это была связь двух близких людей, особая связь. — Расслабься, моя буря, — прошептала Ева, и её губы на этот раз по-настоящему, легко как пух, коснулись виска Юли. — Сегодня твой гнев принадлежит мне. А твоё утомление – моя забота. Позволь мне напомнить тебе, каково это — просто быть. Без масок. Без необходимости что-то доказывать.