Наследие Келла

Язык — это не просто слова. Это мышцы. Я сидел на полу в углу своей "каюты", пытаясь произнести простую фразу: "Я не хочу есть". Мой рот, этот сложный механизм из жвал, зубов и раздвоенного языка, отказывался подчиняться. Вместо слов вылетал набор щелчков и шипения. «Кхх-тк-ссс...» — Бред собачий, — мысленно выругался я. Память тела Ирикс подкидывала значения слов, когда я их слышал, но говорить самому было все равно что пытаться играть на скрипке в боксерских перчатках. Я знал, куда ставить пальцы, но смычок выпадал. От бессилия я царапнул когтем нижней правой руки по металлическому полу. Раздался противный скрежет, оставивший глубокую борозду. Стоп. Я посмотрел на царапину. Ровная, глубокая линия. Я провел еще одну. Перпендикулярно. Потом диагональ. Во мне проснулся художник. Тот самый посредственный выпускник художки, который годами учил анатомию и перспективу. Мои руки — все четыре — задрожали от странного возбуждения. Я огляделся. Стена возле шлюза была покрыта толстым слоем инея. Идеальный холст. Я подошел к ней. Верхняя правая рука поднялась сама собой. Указательный коготь был острым, как грифель карандаша H2. Я начал рисовать. Сначала линии были неуверенными. Мне приходилось бороться с моторикой инопланетянина. Но потом... потом включилась мышечная память мозга, накладываясь на инстинкты тела. Я рисовал то, что помнил последним. Панельную девятиэтажку на Троещине. Серую, унылую, родную. Квадраты окон. Балконы, заваленные хламом. Антенны на крыше. Левая нижняя рука инстинктивно потянулась стереть неудачную линию, но я вовремя остановил её — когти только испортили бы "рисунок". Я увлекся. Я забыл про холод, про Эрамис, про то, что я чудовище. Я штриховал тени, используя нажим когтя, чтобы регулировать толщину линии. Это было странно, но... эффективно. У меня было четыре руки. Я мог держать композицию, делать набросок и детализировать одновременно. — Что это? Голос прозвучал прямо за спиной. Я подпрыгнул, сбив со стены облако ледяной крошки. Эрамис. Она стояла в проходе, сложив руки на груди. Она вернулась тихо, как хищник. Я ожидал, что она разозлится. Что я порчу имущество, занимаюсь ерундой. Но она смотрела на стену. На мою кривую, нацарапанную на инее "панельку". — Это... архитектура Рииса? — тихо спросила она. В её голосе было искреннее удивление. — Я не помню таких башен. Они слишком... квадратные. Грубые. Я хотел сказать: "Нет, это Киев. Это мой дом, который разбомбили". Но из глотки вырвалось лишь жалобное: «Д-дом...» Слово прозвучало коряво, с присвистом, но она поняла. Эрамис подошла ближе. Она протянула палец в латной перчатке, но не коснулась рисунка, боясь стереть его. — У тебя руки Атрис, — прошептала она. Это имя прозвучало с такой болью, что мне стало не по себе. — Она тоже видела красоту в линиях, а не в оружии. Она посмотрела на меня. Впервые в её взгляде я увидел не командира, а... надежду? Это пугало еще больше. — Большинство Вандалов умеют только ломать и резать глотки, Ирикс. Если ты умеешь создавать... — она полезла в поясной подсумок и достала оттуда странный предмет. Это был стилус. Гравировальный инструмент, похожий на толстую ручку с алмазным наконечником. — Возьми. Я протянул нижнюю руку (почему-то ей было удобнее брать мелкие предметы) и взял стилус. Он лег в ладонь идеально. — Не рисуй на льду, дочь, — сказала Эрамис, разворачиваясь. — Лед тает. А мы должны оставить след, который переживет даже Скитальца. Она вышла, оставив меня стоять с инопланетным "карандашом" в руке перед изображением киевской многоэтажки, которую Келл Тьмы приняла за потерянный рай. Шепот Келла III: Тень Атрис Эрамис шла по коридору, не замечая приветствий своих подчиненных. Дреги падали ниц, Вандалы отдавали честь, но она видела перед глазами только белые линии на синем инее. «Архитектура...» Как такое возможно? Ирикс родилась уже после Вихря, на грязном астероиде в Поясе. Она никогда не видела Риис. Она росла среди мусора и войны. Откуда у неё это чувство перспективы? Эта точность штриха? "Кровь не водица", — подумала Эрамис, и сердце кольнуло старой раной. Атрис. Её возлюбленная Атрис, которая осталась там, в другой звездной системе, чтобы сохранить остатки их мирной жизни. Атрис всегда говорила, что Эрамис — это меч, а она — ножны. Что Эрамис — буря, а она — очаг. И теперь Ирикс, её приемная дочь, которая должна была стать воином, берет и рисует дом. Эрамис остановилась у большого иллюминатора, выходящего на бушующий шторм Европы. — Я хотела сделать из неё убийцу, — прошептала она своему отражению. — Чтобы она выжила, когда придут Волки Света. Но что, если... что, если у неё другое предназначение? Праксис, Технократ, уже ждала в лаборатории. Эрамис знала, что Праксис предложит вживить Ирикс импланты, усилить её реакцию, превратить в киборга. Так поступали со всеми обещающими бойцами. — Нет, — твердо решила Эрамис. — Руки, способные создавать, нельзя заменять на клешни. Она сжала кулак, по которому пробежали искры Стазиса. — Я сожгу этот мир дотла ради тебя, Ирикс. Чтобы тебе было где рисовать свои башни. Даже если мне придется самой стать пеплом.