За кадром

На самом деле он вовсе от него не уходит. Он не уходит, ведь правда? Дин кусает отчаянно губы, грызет их, слизывая проступающие капельки крови. На вкус — жидкий порох, в пыль растертый с золой. На вкус — это тлен. Сэм не уходит. Дин жмется губами к стеклянному горлу бутылки. Оно скользкое, облепленное тиной и слизью. Глотает едкие капли дешевого виски, что жгут его, разъедают изнутри кислотой. Сэм не уходит. В соседней комнате с грохотом рушатся книжные полки, на которые брат налетает спиной. От крика отца закладывает уши, едва не лопаются перепонки. Уж лучше стрелял бы из дробовика. Прицельно в голову. Так, чтобы сразу и насмерть. Свист воздуха, резко втянутого сквозь сжатые зубы. Проклятия, отскакивающие от стен мячиками для пинг-понга. Пасуют друг другу злые слова и отбивают их тут же. Оба просто великолепно держат удар. Воздух в номере очередного, проеденного вшами и клопами, мотеля все гуще. Здесь злость наполняет помещения до краев. Здесь обиду и неумение слышать можно хлебать через край большой ложкой. Нажраться от пуза. "Убирайся. Не хочу никогда тебя видеть". "Как скажете, сэр". Папа, не смей. Какого дьявола? Что же ты делаешь, папа? Ведь Сэм не уходит. Ведь мой Сэмми — со мной. Что ты прикажешь мне сделать, если Сэмми здесь больше не будет? Прошу тебя, отец, замолчи. "Уходи". Он не должен. Не так. Он не сможет. Прошу тебя, Сэм. Как же так? ... — Теперь ты... меня ненавидишь? Сэм топчется на пороге неловко, закинув на широкие плечи (в проем не пройдут) тощий рюкзак. Сэм трет расстроенно скулу, на которой наливается лиловым синяк. Дин моргает, глуша в зародыше волну ярости, поднимающуюся изнутри, точно магма из недр их планеты, чтобы взрывом рвануть и залить вокруг все огнем. Дин губы кусает, глотая ненужные уже обещания о том, что "больше он никогда тебя, ни пальцем, иначе я все их переломаю". О том, что "я всегда буду тебя охранять". Уже неважно, ведь Сэм все-таки уезжает. — Прошу тебя, Дин. Не молчи. — А что ты хочешь услышать? — Что я — не враг для тебя. В груди и горле щекочет. Как будто там зарождается шторм. Ураган. Возможно, дни пройдут, а, может быть, даже недели, и тогда уж рванет, разнося к чертовой матери все, до чего докатится взрывная волна. Может быть, и планеты не станет. Или не станет только его. И Дин Винчестер просто исчезнет, тихо издохнет где-нибудь в заброшенном доме с горлом, разорванным очередным кровососом или вервольфом. И в мире не найдется совсем никого, кто бы вспомнил его. Раньше рядом был Сэмми. Но Сэмми все же уходит. — Прости меня, Дин. Иначе я не могу. — Я знаю. Сделай это, Сэмми. Ты должен. Попробовать вырваться. Стать человеком и жить. А я... я буду как-нибудь. Тоже. — Пожалуйста, Дин... — Сэм в него влипает с размаху. Целует мокрые губы и стрелочки слипшихся соленых ресниц. Хватается судорожно за закаменевшие плечи. — Пожалуйста... я ведь... тебя... — Замолчи! Замолчизамолчизамолчи. Ты не должен. — Отец уехал, а автобус отправляется утром. Я могу уйти на вокзал, если тебе невмоготу меня видеть. Дин смеется, как умалишенный. Заходится смехом, от которого так сильно ломит в груди, да и горло пылает, как будто бензина хлебнул пару пинт. Точно, это же был всего-навсего виски. Дин бьется лицом о свои же ладони. Дин пальцами давит-давит-давит виски. Раскрошить бы их в пыль. Окончательно. Сука. Когда уже эта черепушка сдастся и попросту лопнет? Рассыплется под ладонями ебучей трухой. — Прошу тебя... не ненавидь... — А я мог бы? Под пальцами — эти проступающие сквозь кожу острые ребра и узелки позвонков. Под пальцами — перестук сумасшедшего сердца. Дин-Дин-Дин-Дин. Только Дин. Только Дина недостаточно. Правда? Он закрывает глаза, отдаваясь во власть торопливых и таких жадных пальцев, он стонет в жмущийся к его губам рот. Кажется, он прямо сейчас умирает. — Дин, я... — Сэмми... я все это знаю. И жмурится, целуя. Так крепко, как будто впереди — только смерть. Как будто не зная, что жизнь их — это бесконечная вариация смыслов на тему... не уходи.... я не оставлю тебя никогда... Я однажды вернусь. Ведь я всегда к тебе возвращаюсь.