Последний вдох Первого из людей

*Ай сука... * Он слышит Лют, но звук как будто проходит через вату. «— СЭР! СЭР, ПОЖАЛУЙСТА! СЭР, НЕ ЗАКРЫВАЙТЕ ГЛАЗА! АДАМ!» — она орёт так, будто можно перекричать смерть. *Да заткнись ты…тупая сука…* Он бы сказал это вслух, если бы лёгкие не превратились в дуршлаг. Этой мелкой тварюшке хватило энтузиазма пробить его раз десять — *десять, блядь*. Он даже вдохнуть толком не может, а Лют всё трясёт его, как будто в нём есть хоть капля силы. Он улыбается. Совершенно идиотски. *Зачем ты, блядь, улыбаешься!?* ... *Потому что… осталась, наверное. До конца. Не убежала, не бросила, не отвернулась, даже когда его сука рвали и резали блять. Не сбежала, как все остальные шалавы за всю эту ебучую...за всё это ебучее существование. Она не оставила его умирать в одиночестве... Почему блять, почему сейчас...?.* Мысль тёплая. Слишком тёплая. Противная нахуй. Он бы выплюнул её, если бы мог. Тьма накрыла его мягко. Нежно почти. Будто кто-то погладил по голове и сказал: «Ну всё, хватит». --- Пробел. Падение. Сны, как грязные лоскуты: — голод до Потопа — когда живот сводило так, что он готов был сожрать камень, когда жевал ебаные шкуры животных с землёй, чтобы остальное досталось Еве и детям; — рык тварей, что были ему друзьями — а потом стали злоебучими гигантскими хищниками по прихоти небесной обидки, и ему пришлось резать их, *резать сука своих ебаных друзей*, хотя он понимал каждый их стон и крик, каждую мольбу, потому что Бог так захотел, захотел чтобы он - король Эдема понимал всех существ; — затем Каин, ебучий психованый недоносок, поднимающий камень над братом — и кровь, которой пахло неделю, а потом месяцами блять он видел её на своих руках; — Люцифер над Лилит... Потом над Евой... *ЕБУЧИЙ РОГАТЫЙ УË-* ... Это всё мелькает, пролетает будто вся жизнь перед смертью. Только везде одна линия: *предательство, несправедливость, хуйня полная...Это че блять и есть моя ебучая жизнь?*. Он давно понял: Вселенная против него. Последний всплеск моря воспоминаний — пасть мегалодона, смыкается переламывая ему ребра. Идиотская была бы смерть, если честно. Но он выкрутился тогда… Так сейчас чем он блять не Адам? Чем он сука не первый человек?! Вставай! БОРИСЬ!!! --- Он очнулся от того, что кто-то грызёт его плечо. В прямом смысле. *Вы бы, блядь, подавились, уроды.* Каннибал сопел, скребя зубами его кожу, и… нихера. Ангельская кожа не для твоих челюстей, утырок. Поняв, что не раскусит, этот ублюдок отворачивается, начинает шарить по телу своего дружка, полузадушенного, полусъеденного. Адам слышит звяк — ангельское оружие. *Охренеть… меня жрут, а я даже пальцем пошевелить не могу. Первый человек, блядь. «Высшая форма творения». Да ну нахер.* Револьвер блестит рядом. Он знает этот блеск кожей. Ангельская сталь. *Ну давай. Вспомни, кто ты есть. Давай, сука. Тянись.* Рука дрожит так, будто от неё оторвали мышцы. Он вцепляется в рукоять пальцами, которые вообще-то должны были быть мёртвыми. Каннибал оборачивается — поздно. Выстрел звучит громко. Слишком громко. Череп разлетается, и тело падает. Навсегда. Адам едва удерживает оружие. *Ну хоть одному из вас я дал вечный отпуск, мрази.* Он пытается вдохнуть и тут же кашляет — так, будто лёгкие... лëгкое решило выпрыгнуть нахер. Кровь сушит горло, вместе с кусками собственной схаркиваемой плоти мешает вдохнуть. Каждый подъем свистящий от выходящего через дырки воздуха — пытка. *Да что ж ты… сука… больно-то как…* Он ненавидит себя за эту слабость. За то, что так жалок. Жалок, блядь. В голове вспыхивает: Ангелы в его голове дохнут один за другим: его девочки-экзорцистки, льющиеся в грязь как мухи; Люцифер, будто он блядский герой, появившийся в последнюю минуту; его кулаки, разбивающие Адама быстрее, чем он успевал понять, что происходит. *Рогатое чмо. Опять полез не в своё дело. И все думают — ахуееть! Какой хороший святой папочка! Да он…* Мысль обрывается, потому что боль простреливает позвоночник, и он перестаёт чувствовать ноги. *О нет нет нет блять! Прекрасно. Я теперь — верхняя половина первого человека. Сука пробная версия. Надеюсь в раю мне выплатят инвалидное пособие...а точно! Им похуй!* Он понимает главное: Нимба нет. Лют забрала, думая, что он сдох нахуй. *Ну ниче, зато будет над чем погрустить...хотя кого я обманываю* *Спасибо, Злые Сиськи. Очень вовремя. Лучше было сразу на помойку выкинуть нахуй* Он пытается повернуть голову. Мир мутный, как через стекло, заляпанное кровью. Переулок. Грязь и кишки. Вонь серы. Мусор а вместе с ним сука и он сам. — Круг Гордыни. Прекрасное, сука, место, чтобы сдохнуть дважды. И тут в груди, между болью и кровью, рвётся наружу мысль — колючая блять решимость: *Встань, сука. Ты — Адам. Первый человек. Ты вообще понимаешь, через что ты прошёл? Первый голод. Первый бой. Первая потеря. Первое предательство. Голод. Чудовищ. Предвечный Хаос. Первых детей. Первых ублюдков. Первое зло. Первых древнейших демонов — и даже тогда ты сука выжил. Хотя сам Бог тебя швырял как мяч. И ты всё равно ещё тут. Так какого хера ты лежишь?* Он стискивает зубы. Не от боли — от ярости. Глухой, древней, как сама земля. *Никто меня не жрёт. Никто меня не хоронит. Никто меня не оставляет. И уж точно не какой-то рогатый пидор решает, жив я или нет.* Он чувствует, как от злости тело будто пытается собрать себя обратно. Чуть-чуть движения в пальцах. Хрип. Дыхание. *"Не сегодня, БЛЯДИ" — повторяет он мысленно.* Он живой. А значит он будет жить и дальше. *И всем, кто решил, что я сдох - ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ*. Это он себе обещает. --- Уже несколько минут Адам пытался перекатиться на живот — бесполезно. Каждый раз, когда он хоть чуть-чуть сгибал спину, где-то в глубине позвоночника что-то вспыхивало и простреливало так, будто кто-то медленно вдавливал ему между лопаток раскалённый арматурный прут. В какой-то момент тело просто вырубило — от боли, от истощения, от того, что нервы решили уйти в отпуск. Приятноно мало...Да кому он врёт это полный пиздец!. Но Адам переживал и хуже. Гораздо хуже. Он помнил травмы, которым демоны-мазохисты не позавидовали бы. Рассечение. Сгрызание. Переломы, которым не давали срастись. Всё это давно. Настолько давно, что вкус собственной крови на языке стал… ностальгическим? Последний раз он чувствовал её так — горячую, капающую с губ — восемь лет назад, во время вторжения. Адское мясорубище, где они вдвоём… втроём? Кто там уже остался… разнесли всё инфернальное быдло Лилит в хлам. Лилит… Господи, ну и мерзость. Наполовину человек, наполовину адская тварина, и на сто процентов лицемерная сука. Сейчас сидит где-то на облаке, попивает святую водичку и делает вид, что так и задумано. Хоть он и ненавидел эту лицемерную дрянь всем нутром, но она, сука, правда одумалась. Отреклась от своего народа, от новоиспечённого мужа-петушка, от дочери-«принцесски». Перешла на сторону рая блядь когда видите ли узнала кого выбрала нахуй вместе со своей свободой — и теперь не имеет права высунуть нос обратно в ад. Такова была сука сделка, ну а ей чë? Сбежала туда, где помягче. Как всегда. Сидит там сейчас, блядь, на облачке, хуи перебирает, а он здесь расплачивается за всю мерзость, которую устроила её блядская семейка циркачей. Их ещё героями выставят, ага. А тех, кто реально сдерживал весь этот пиздец, чтобы не случилось нового вторжения, опять объявят «чрезмерно жестокими». Да идите вы нахуй неблагодарные хуеплëты. --- Адам любил свою работу. Честно любил. И хруст горла грешника в его руках или в руках Лютни всегда был для него… ну, как у кого-то запах хлеба по утрам. Привычно, приятно, успокаивающе. Он не скрывал, что получает удовольствие от истреблений. Он ебучий герой, он пиздат. А те, кого он душил — убийцы, насильники, воры, лжецы. Куски говна, которые давно пора было вернуть в удобрение. Он — первый человек, блядь. Единственный, блядь, человек в мире, у которого нет на роду дебильного первородного греха от той самой Евы и её романтИка с яблоком от шипящего чешуйчатого недогондона. ... Он тогда отказался от Эдема ради неё. Ради неё, сука. Ха-ха. Ну и чем, интересно, ему отплатили? Он даже думать об этом сейчас не хотел — слишком нахуй мерзко. Короче, не время для сопливых воспоминаний. Он — Адам, первый сын Бога блять, первый экзорцист, первый кто вообще сделал хоть что-то правильно в этом ебучем мире. Он не ноет. **Он встаёт.** …«А-АЙ БЛ…!» Попытка № какая-там уже закончилась тем, что он распластался обратно и чуть ли не зарычал в грязь. Позвоночник снова дёрнуло так, что в глазах посыпались искры. Ноги он не чувствовал — просто две бесполезные сосиски, болтающиеся где-то там. Ну... Хотя бы перевернулся и задыхался не только собственной кровью, а ещё и помойной грязью. Надо было что-то придумать. Быстро. Потому что если в этот переулок сейчас завернёт какой-нибудь местный адский ебарь с вечным недотрахом и увидит *Ведущего экзорциста* лежащим в мусоре, уже наполовину разодранного… Он даже думать не хотел, **как много способов** эта инфернальная гниль найдёт, чтобы воспользоваться телом, в котором и так добрый десяток свежих дырок — и спереди, и сзади. Нет. Нихуя ему не будет — **ТОЛЬКО Я ВСЕХ ЕБУ**. И снова попытка подняться. «Пиздец», — подумал с отчаянием Адам, — «Просто охуенный день. Спасибо, Господи. Правда ты Лучший! Люблю тебя, блядь, всем сердцем папенька...». кстати… о его сраном отце. О Боге. Зачем он его создал? Адама? Зачем вообще слепил? На кой хер вообще? Просто чтобы размножить? Чтобы поставить в Эдеме на пьедестал и сказать: «Вот, мой первый»? А потом подарить ему **Лилит**, эту неблагодарную мразь, что отшила его. Что «не хотела» — видите ли — *продолжать род*, «не хотела любить», «не хотела подчиняться». Как будто он требовал много. Да нихера он не требовал. Это, мать вашу, была их работа. Их предназначение. Им дали царство вдвоём — она плюнула, ей этого было мало. Она сбежала. Предпочла свободу их великой мать их роли. Почему ебаный Бог так поступил? Почему **из всех тварей в раю** дал именно человеку, именно тому кто в полной мере почувствует и осознаёт боль утраты и предательства - ту, что отвергла? Почему позволил этому случиться? Почему позволил ей уйти? Почему дал надежду — если знал, что она разобьет ему сердце? А потом будто бы «извинился» — дал ему Еву. Существо, которое должно было быть как он, его отражение, его подобие, должно было любить его до конца, прислушиваться к тому что он говорит. Её же, сука, **из рёбра создали** — куда уж ближе? И всё равно… даже она… даже с ней… Он, Адам, не ел это ёбаное яблоко. Он не предал Бога. Он держался за веру в отца — даже когда за ЕЁ ошибку их вышвырнули к ебеням. Даже когда его сын погиб от руки первенца. Вот это уже слишком. *Да блядь, только не это...* Он только сейчас почувствовал солёный вкус во рту — из-за того, как жгло глаза. Он даже не понял сначала. Не понял, как прорвалась обида, накопившаяся за тысячи лет. Солёная дрянь потекла на губы, смешиваясь с кровью. *Слёзы. Адам. Слёзы. Ты серьёзно?* Он думал, что хотя бы в раю отец позволит ему отомстить, хоть немного компенсировать ту боль, в которой он жил. Что позволит ему быть сильным. Непобедимым. Что он заслужил хоть какое-то возмещение боли — за свою загубленную жизнь и за жизни всех его детей. Что он хотя бы… будет нужным. Но нет. Что он сможет хотя бы получать мимолётное удовлетворение, когда рвёт на части рассадники греха, тех, кого больше не мог называть своими детьми — чтобы они не запятнали то немногое, что осталось у него на небе. Но НЕТ. Его ебучий отец макнул его в ушат с дерьмом ещё раз. И даже умереть спокойно не дал. Конечно. Ведь Ему сука, похоже, НРАВИТСЯ смотреть, как его ребёнок мучается. И Адам верил — чёрт, он был уверен — что нравится. Потому что какой нормальный отец захочет смотреть на мучения сына? Какой блядский отец не вмешается? Какой блядский отец создаст «по образу»… **по ХУЕБРАЗУ БЛЯТЬ!!!** Адам столько раз бросался грудью на чудовищ, лишь бы прокормить семью, лишь бы не видеть страх в глазах своих дедетей. Лишь бы защитить. И ради чего, сука? Если бы Бог не хотел его страданий, остановил бы его ещё в Эдеме. Если бы хотел удержать — удержал бы от прыжка вслед за Евой, не дал бы поступить глупо, не дал бы спутать наивному ребёнку секундную хрупкость и раскаяние с двуличной гнилью. Но похуй. Бог не то что покинул его когда создал, он создал и тыкал палкой, кидал камнями, плевал на него всю жизнь свысока в конечном итоге оставляя его одного под гнётом. За то что остался таким же, за то, что не действовал по его замыслу, за то, что послушал и не откусил ебаный плод. Он всегда был один. Всегда. …Ну может… Еë отчаянные глаза, когда та склонялась над его телом… ... НЕТ. НЕЕЕТ. Один. Был. И будет. --- И гримаса боли и злости так пронзили его физиономию, что зубы заскрипели на весь переулок, когда он подтянулся вперёд руками. Спина вспыхнула, как будто в неё забили десяток молний. Он прикусил губу, чтобы не заорать. Вкус крови залил рот. Сил хватило чтобы прокусить даже ангельскую кожу. Он начал ползти. К копью каннибала — тому самому, что тот едва успел подобрать, пока Адам не вскрыл ему череп из револьвера. Он перевалился через тело убитого, цепляясь пальцами за ангельскую пику, и на секунду вспомнил, как сделал первое копьё. Привязал к палке острый камень. Просто так, чтобы защищать собственных детей от голода и зверей, превратившихся в чудовищ после падения. Чтобы быстрее заглушать крики своих жертв, лишь бы не успеть разобрать мольбы о пощаде в булькающей крови заполняющей горло его старых эдемских друзей — животных, динозавров, волшебных существ — и по воле того же ебаного Бога всё равно понимал и слышал. Но он продолжал лишь бы никогда не услышать предсмертных криков **собственных** детей. Или Евы. Иначе он бы совсем сошёл с ума. Когда для него это ещё было важно. --- Асфальт впивался в кожу осколками, но он уже не чувствовал этой мелочёвки. Рука, сжимавшая древко копья, онемела час назад. Он тащился, оставляя за собой борозду из грязи и светлых пятен. Шипение вырывалось само — когда очередной мускул или ранка рвалась от напряжения. *Тихо, блядь. Тихо. Не привлекай внимания.* Глаза заливал красно-золотой туман. Не метафорический — буквально. Сетчатка плавала в крови. А в горле он чувствовал солёный привкус, смешанный с чем-то тёплым и кусковым. Ошметки его лёгкого. Ага. Значит, та мразь всё-таки неплохо постаралась. Он хрипло рассмеялся, и это обернулось новым приступом кашля с кровью, и отхаркиванием доброго куска его собственной плоти. Промзона встретила его вонизмом серы и ржавого металла. Он поднял взгляд, целясь одним глазом — второй уже затянуло плёнкой. Вывеска: «КАРМАЙН ИНДАСТРИЗ». Имя щёлкнуло в мозгу, тускло, как старая лампочка. Торгует стволами этим отбросам. Пару раз ее ущербные подсосы почти давали отпор...почти. Мысль была мутной, но злой. А злость — единственное, что ещё держало его в сознании. В заборе зияла дыра. Приглашение? Или очередная ловушка судьбы под слоем надежды и ещё пятью слоями дерьма? Ему было плевать. Он пополз к ней, не думая, и действуя лишь на инстинктах загнанной безногой твари, существующей исключительно на воли. Улицы были пусты. Испугались, мрази? Сидите по норам? Он мысленно усмехнулся. Правильно делаете. Даже сейчас, ползущий, полумёртвый, он всё ещё был их праведным гневом. Отзвуком армии экзорцистов что вселяла ужас. Переползая дорогу, он задел торчащий прут ржавой арматуры. Раздался неприличный звук рвущейся ткани. Его роба, и так изодранная в клочья, лишилась всей нижней части. Холодный воздух обжёг кожу. Ёбаное унижение. Первый человек, праотец всего человечества, ползёт с голой жопой по аду. Уже какая-то непомерная обида горела в горле кислотой. Надо будет записать в свой меморандум в небесах — как пример величия. Внутри царил хаос недостроя — груды кирпича, горы арматуры, бетонные плиты. Ни души. Он дополз до ближайшей кучи и со стоном последнего усилия втянулся между ней и забором, в узкую щель. Хрип, который он держал в себе всё это время, вырвался наружу. Челюсть разжалась, и он почувствовал, как повреждённая почти откушенная губа распухла . Тьма нахлынула мгновенно, жадная и безжалостная. И понеслись кошмары. Не сны, а память, перемолотая в адскую мясорубку. Сначала — звери. Не эдемские милые создания. Чудовища, что рыскали после изгнания. Они рвали его дом — пещеру, потом хижину, потом дом. Он должен был защищать. Он всегда должен. Но здесь почему-то не мог. Потом — лица. Смеющиеся. Ева, когда откусила яблоко. Каин, над телом Авеля. Люцифер, и стонущая под ним в экстазе Лилит. Болезни, уносившие его детей, стареющих за секунды. Войны, которые он наблюдал уже мёртвым, миллионы жизней, сгоравшие в пламени. И всё из-за одного ёбаного яблока. Одного. И ему за это — лишь вечность этого дерьма. Первое место в ряду хуëв. Кошмары сгущались, становились абсурднее, физиологичнее. Глаза, глядящие из темноты. Пальцы, хватающие его. Внутренности, вываливающиеся наружу. Корни — чёрные, склизкие — прорастали сквозь его тело, пришивая к земле. Он видел, как мучаются другие. Те, кого он... кем он хоть как-то дорожил. Экзорцисты, Авель будь проклят этот ебучий слюнтяй, высокомерная Сера, Лют.... Рай, его Рай, гнил и разлагался, а грешники рвали его изнутри. А его нет. Его нет, чтобы защитить. Картинка дрогнула. Сера. Холодное лицо. Она говорила что-то толпе — ровно, уверенно. Но он видел как нижнюю часть её тела жрали — медленно, тщательно — какие-то тени. И снова Лют. Но теперь — в бою. Экзорцистки, его девочки, сражались в отчаянном окружении. И тут — удар в спину. Буквально. Еë сёстры срывали шлемы, и из-под них смотрели не их глаза, а кроваво-красные, чёрные, гниющие дыры. Как червивые яблоки. А позади Лют, будто из самой тени, возникла Вэгги. Когда-то его любимая Ваги. С искажённым истерическим смехом она с силой воткнула копьё в землю и, навалившись на него всем телом, насадила на остриё Лют между лопаток, как сырое мясо на шампур. Ангельская сталь вошла с мерзким хрустом. Адам услышал, как треснула её кираса. И в глазу у Вэгги, на месте её живого глаза, пульсировали те же самые чёрные, гниющие корни. Адам дёрнулся всем телом, зажатый между кирпичами и металлом. Он лежал в щели, пока его тело билось в беззвучном крике. Это был не просто сон. Это было предупреждение. Пророчество. И где-то в самом низу, под болью, под страхом, под яростью и под тысячелетним отчаянием, разразилась мысль не дающая ему умереть и разлететься на тысячу осколков — твёрдая, как сталь: *Да хуй вам уебки. Я блять Адам. Я блять первый человек и пока я жив - самым страшным что будет в этом мире буду блять я.* С этой мыслью его тело содрогнулось и наконец провалилось в глубокий тягучий сон.