Критерий разумности - 17

Наставляемая Лин Странный сон мне нынче приснился. Как будто я старше, чуть ли не возраста выбора профессии, и занимаюсь в какой-то особенной школе. Это ставит меня в тупик, потому что там совершенно все незнакомо. Сам сон, конечно, удивительный, ведь в нем учат искусству врачевания. Ну, по крайней мере, насколько я понимаю, потому что наука о перевязках может быть только врачевательной. И вроде бы ничего необычного, но в нем были созревающие обоих полов, что запрещено, потому как может привести к животному пути, когда разум отключается. А неразумному животному место в лесу, где выжить вообще невозможно. Разбуженная резким звоном будильника, я резко подскакиваю, начав с зарядки. Я должна быть здоровой, чтобы не подвести моих воспитующих. За мою болезнь их могут наказать, что будет совершенно недостойно разумного существа. Я уже не «начинающий цикл» и не «росток», чтобы не понимать таких простых вещей, поэтому стараюсь выполнять очень простые требования: зарядка, омовение, посещение столовой. Условия проживания у нас индивидуальные, ведь для занятий и уроков нужна тишина. К тому же каждому из нас необходимо личное пространство. Так говорит Совет Света, значит, так правильно. Вот я и занимаюсь сейчас, раздумывая о своем сне. Кажется мне, что он исторический, то есть демонстрирует то, что до Последней Войны было принято. Как говорит история, в то время животное поведение было нормой, что чуть не привело ко всеобщему уничтожению, но мы успели обрести разум и только поэтому выжили. Вода в душе холодная, чтобы пробудить тело и голову, а еще — не дать болезням овладеть моим идеальным телом. Каждый ребенок идеален, ведь им занимаются лучшие воспитатели. На этапе ростка зачастую приходится лечить лень и капризы, когда не действуют слова, этим заняты врачеватели. Каким именно образом, я не знаю, ведь я всегда следовала Заветам, с самого раннего детства, но вот у противоположного пола, по слухам, все иначе. Мы с ними почти не встречаемся. На этапе ростка бывает, что учимся вместе, но наставляемые и созревающие уже нет, потому что это важные этапы становления личности, разумного существа, а наличие противоположного пола, сейчас отделенного от нас глухой серой стеной, может пробудить животные желания. Я выскакиваю из жилого корпуса, радуясь яркому светилу на зелено-голубом небе. Оба ночных уже спрятались, и день вступает в свои права. Я чувствую себя счастливой и готовой трудиться во благо разумных. В таком настроении и вбегаю в столовую, чтобы поздороваться с подругами. — Ви, привет! — сокращает мое имя зеленоглазая Киа. — Готова ли ты к труду? — Всегда! — радостно улыбаюсь я ей. — Ростки еще не набежали? — Еще нет, — качает она головой. — Скоро распределение, знаешь? Вот это для меня сюрприз. Распределение означает, что каждая из нас получит по ростку, чтобы воспитывать их и помогать в этом наставникам. Значит, стоит ожидать инструктажа, рассказа о каждом, и о некоторых правилах воспитания. Странно, я совсем не помню, чтобы у меня была такая воспитующая, да и вообще детство вспоминается как в тумане. Впрочем, спрашивать я не спешу, ведь существуют и совершенно лишние вопросы. — Не слышала… — медленно отвечаю я ей, но в этот момент перед нами оказываются тарелки с белесой массой, избавляя меня от необходимости объяснять собственное незнание. Эта масса содержит все необходимые витамины и минералы, в то же время имея нейтральный вкус, чтобы не отвлекать от наслаждения завтраком. Вот вечером ужин уже имеет свои оттенки — фруктовые, если работала хорошо, или горький, если нет. Два горьких ужина означают воспитательный разговор с наставником наедине, чего боятся все, хоть и не могут объяснить почему. Наставники — они святые и животных желаний иметь не могут по сути своей, поэтому, наверное, они часто парами встречаются, а мы еще недостаточно готовы к жизни вне наставлений. Объяснение единственно возможное, и другого просто не существует. Поэтому я ем завтрак, припоминая, все ли приготовила с вечера. После завтрака будет необходимо влезть в форму, знаменующую труд во благо разума, хотя обычно в ней необходимости нет. Одежда вне учебы представляет собой короткое платье, не мешающее бегать и заниматься ежедневными делами. Бегать нужно много, потому что здоровье — это движение, а ребенок обязан быть здоровым. Любая болезнь — серьезный проступок, а если у наставника несколько заболевших, то им занимается Контроль, ведь дети превыше всего. — Пошли скорее, — торопит меня подруга. — Три ис до гудка. — Ой… — реагирую я, съедая последнюю ложку массы. — Бежим! Опоздание на урок — все равно что опоздание на работу, ведь привычка к порядку у разумного должна быть с детства. Именно поэтому опоздание недопустимо. Да и не опаздывает никто, ведь нарушительница считается больной, а это значит, что, пока врачеватель не скажет, что теперь она здорова, не будет уроков, а следовательно, и знаний, что автоматически означает горечь за ужином. Мы бежим сначала в свои комнаты — надо быстро сменить «домашнее» платье на форму, прихватить папку с заданиями и затем уже очень быстро бежать на урок. Эти действия я произвожу просто автоматически, по привычке, заодно вспоминая, что у нас прямо с утра. Насколько я помню, искусство счета, а за ним уже ручной труд, где надо быть внимательной. Мне, кстати, повезло, ведь я происхожу из «хорошей» линии, и это означает, что мои предки не успели ничем испортить себе личный статус. Именно поэтому мое место в первом ряду, и есть приоритет при ответе на вопросы. Кому больше дано, с того больше спрашивается, вот я и стараюсь не посрамить своих предков, служа нашему обществу в меру своих сил. Мы называемся женскими особями, а противоположный пол — мужскими. Мужские особи агрессивны, нестабильны и нуждаются в дополнительных часах обучения. А мы нет, наверное, потому что с первого раза все понимаем. По крайней мере, как-то так я объяснения, которые нам каждую десятидневку дают, понимаю. Учебный корпус внутри и снаружи раскрашен в серый цвет, чтобы ничто не отвлекало нас от учебы. В каждом классе индивидуальные рабочие места, по десять штук, а под потолком вентиляционные отверстия. Перед группой столов, заключенных в кабинки, находится пульт учителя — для контроля и наставления. Вот вроде бы и все… Сейчас я буду узнавать что-то новое, во славу Разума! Наставляемый Вик Резкий звук будильника, похожий на скрежет зубов доисторического животного, вырывает меня из сна. Очень необыкновенного сна, в котором меня называют «курсант». Очень необычное наименование. С трудом заставляю себя подняться, чтобы приступить к обязательной зарядке. Вчера я нарвался на воспитательную беседу, после которой чувствую себя еще не слишком хорошо. Такого страха я до сих пор, пожалуй, никогда не испытывал. Возможно, именно поэтому мне такой сон и приснился. Занимаясь обязательными упражнениями, вспоминаю необычный сон. С одной стороны, он от школы не отличался, разве что там я был созревающим или даже опорой, при этом меня учили водить космические корабли. Точнее, конкретно сегодня была только теоретическая часть — об устройстве Вселенной. А еще в одном учебном классе присутствовали и мужские и женские особи, что недопустимо. Всем известно, что женские особи могут пробудить животные желания, а если такое случится, то вчерашнее мне игрой покажется. Контроль разума шутить не умеет, а животные не выживают. Мы живем счастливо в нашем мире, полном заботы о нас, детях. Все на планете устроено для того, чтобы нам было комфортно, в благодарность же мы обязаны хорошо учиться и трудиться во имя разума. Ну а тот, кто не хочет этого делать, рано или поздно исчезает. Поэтому, если я не хочу повторения того, что было, нужно приложить все усилия для исправления ситуации. У меня еще и происхождение… В моей линии Контроль разума бывал не раз, так что вообще чудо, что я родился, могли и забраковать линию наследования. Но теперь мне нужно отдуваться за всех предков, о чем мне напоминают довольно регулярно. Вот и вчера… напомнили, и я начинаю дрожать, входя в душевую. При этом я совсем не помню, что именно там было, ощущается только всепоглощающий ужас, и все. И спросить некого, разве что во сне… Иду в столовую, а сам размышляю, что же это за сон такой был. Помню, в нем промелькнуло незнакомое слово, значения которого я не знаю. Может быть, получится его еще раз услышать, тогда хорошо будет — хоть запомню и в библиотеке посмотрю. Вот только что, если это запрещенное слово? Из-за того, что у меня происхождение подкачало, следят за мной не так внимательно, как за другими. Дети у нас превыше всего, а меня, наверное, забракуют на грани «столпа». Значит, надо подумать, как этого избежать. Пока есть время, пока меня защищают наши законы самого справедливого общества, шансы у меня имеются. Вот и столовая. Серая, как все вокруг, один длинный стол и безвкусная каша. А во сне было совсем иначе… Может быть, это память предков? — Привет, Вик, — негромко здоровается со мной Алк. — Слышал, что говорят? — Да откуда… — вздыхаю я, очень осторожно поддерживая беседу, кто-то меня вчера наставнику сдал, кроме Алка кандидатов почти и нет. — Я постоянно с учебой во славу разума. — Говорят, — он оглядывается по сторонам, — на Виаре начали с ума сходить, агрессию проявлять и вести себя как животные. Только не говори никому! — Что ты, не скажу, конечно, — с непроницаемым лицом отвечаю я ему. Вот что он задумал… Хочет меня под Контроль подвести. Такие «слухи» относятся к категории опасных, и ничем, кроме как провокацией, сказанное мне быть не может. Теперь, если я не доложу наставнику, то сразу же окажусь в когтях Контроля разума, а если доложу, то стану ничем не лучше Алка. Но жить мне хочется сильнее, да и есть у меня ощущение, что эту провокацию он с кем-то обсудил. Не может же он на полном серьезе мне такое говорить перед уроками! Пока ем, обдумываю ситуацию и все больше прихожу к выводу, что выбора у меня нет. Просто никакого нет выбора, совершенно. Поэтому, закончив с завтраком, я отправляюсь в комнату — надеть форму, ведь за завтраком разрешен только минимум одежды, для контроля качества зарядки. И вот теперь у меня проблема. Алк все хорошо рассчитал: у меня не хватит времени и доложить, и не опоздать, но за опоздание меня точно не убьют, а вот за недонесение… Войдя в свою комнату, длинную и узкую, я нажимаю кнопку срочной связи с наставником. Быстро, чтобы не передумать. В моей комнате только стенной шкаф, узкая койка из цельного камня и стол, тоже каменный. Так положено для закаливания воли мужских особей. Наставник, разумеется, откликается мгновенно. — Соратник А'Рикаин! — официально обращаюсь я к нему. — Сегодня за завтраком наставляемый Алк допустил распространение потенциально недостоверной информации. Это я правильно формулирую, ведь я не Контролер, чтобы делать выводы, а предположить право имею. Наставник меня допрашивает, но я вижу — он это без огонька делает, значит, все прекрасно знает. Я не ошибся в отношении Алка, получается. Надо будет это учитывать на будущее, потому что он очень опасен, выходит, именно для меня. — Вы можете следовать на урок, — после продолжительной паузы решает наставник, и в это самое мгновение раздается пронзительный сигнал тревоги. Я вижу глаза А'Рикаина. В них удовольствие, что значит — он именно так и планировал. Выходит, сегодня я узнаю, что будет, если опоздать на урок, ведь оправдываться недостойно разумного. От неожиданно накрывшего меня ужаса я на мгновение будто отключаюсь, как автоматическая система, а когда открываю глаза, вокруг меня синева врачевательного учреждения. — А'Рикаин, так пугать подопечных нельзя, — слышу я жесткий голос откуда-то издали. — Вам назначено десять часов исправительных работ за халатность. — Повинуюсь, — в ответ ему звучит голос наставника, полный затаенной злобы. Я понимаю, что следующие месяцы у меня будут очень непростыми, но уже ничего не поделаешь. Надеяться на что-то бессмысленно, поэтому просто стараюсь успокоиться, ведь я так могу сломаться. Неизлечимо больных в космос выбрасывают, поскольку они для дела разума бесполезны. А я не хочу быть бесполезным, я жить хочу — как угодно, только жить! — Наставляемый Вик, — тот же голос, что отчитывал наставника, звучит теперь где-то совсем рядом, только я его обладателя не вижу, — вы будете лежать до вечера. — Повинуюсь, — только и отвечаю я. Я уже не росток, чтобы пытаться спорить. Очень хорошо знаю, что за такое будет, поэтому просто принимаю решение, приговаривающее меня к воспитательной беседе завтра. А беседа будет потому, что я не смогу ответить сегодняшний урок. Только бы это было как вчера, а не при всех, потому что тогда просто затравят. И с этой мыслью я закрываю глаза, ведь ничего сделать нельзя.