Vertigo

***

      Джон Ватсон со скрипом признаёт неправоту в спорах. Он, в целом, старается избегать конфлктов, предпочитая во многом уступать и соглашаться. Но иногда промолчать не может. Слова клубятся на кончике языка, а потом слетают с него. Обыччно все просто удивлённо хлопают глазами: никто не привык к грубому Джону Ватсону.       Едва ли не каждая собака Лондона считает его просто «дакалкой» Шерлока без своего мнения. А Джон Ватсон и Шерлока считает идиотом, и всё своё окружение. К тому же на Шерлока тяжело не огрызаться, когда остаёшься с ним один на один, когда он снова говорит, что войну пора отпустить. А она засела в самих костях Джона.       Он инвалид.       Он навечно прикован к трости и уже не может без неё передвигаться.       Он не может не чувствовать себя ущербным, жалким и беспомощным, по сравнению с окружающими его людьми, в том числе и с другими ветеранами. Большинство из них отделались лёгкими ранениями, чьи последствия даже не видно.       Зато Джон даже в туалет без трости сходить не может.       Он считает, что не заслуживает этого.       Он спас стольких не для того, чтобы в итоге оказаться выброшенным, переломанным и никому не нужным в стране, где и до этого был чужим.       Джон заслуживает не скромной пенсии, а чего-то большего.       Но чего именно он и сам не знает.       Он злится, огрызается время от времени и по-тихому ненавидит Шерлока, чья жизнь складывается преступно легко и просто, а он того и не понимает. В его картине мира иначе быть не может. Он всегда будет под «крылом» сильного брата, готового отмазать от любого косяка. А Джону не на кого положиться. Он вынужден гнить живьём один.       Никто не протянет ему руку помощи. Никто не вытащит из неприятностей. Никто не подкинет денег. Никто не посочувствует. Нет у Джона семьи. Он предоставлен сам себе. В юношестве его это радовало, а спустя годы он готов выть.       Но из глотки вырывается не этот самый вой, а крик.       Джон срывается на Шерлока, когда тот говорит, что пора отпустить войну, что жизнь на ней не заканчивается, что дело поважнее.       Тогда, откровенно говоря, Джона выворачивает, он обвиняет соседа во всех смертных грехах, говорит, какой тот идиот, жалкий и беспомощный тюфяк, которому старший брат вечно подтирает сопли. Заткнуться Джон не может.       Его понесло.       Его кроет от вселенской несправедливости, согласно которой кто-то получает любящего брата и его опеку, а кто-то – пьющую сестру и инвалидность. Шерлок не понимает, почему Джон злится, почему его с костями перемалывает острая зависть. В картине мира Шерлока у других людей не бывает достаточно существенных проблем, которое не выйдет решить. Ничто не вернёт Джону способность ходить и жить, как раньше. Он навечно заперт в воспоминаниях на войне, навечно будет тосковать по ним. Ему необходимо чувствовать себя полезным. В Лондоне он просто ветеран-инвалид.       Он слышит спокойный тон Шерлока и закипает ещё больше. Конечно, Шерлок не воспринимает его боль серьёзно, она просто мелочь в глазах «великого детектива». У того эмоциональный интеллект на нуле, он вроде и понимает, что другому человеку плохо, но не может посочувствовать. На самом деле, Джону никто не может по-человечески посочувствовать. Все его унижают жалостью, потому что видят в нём жалкого человека.       А Джон не хочет быть жалким.       Он не для того служил в армии, не для того стал врачом.       Он хочет большего.       Хотя бы того, чтобы Шерлок прекратил говорить ему: «Успокойся». Не может Джон успокоиться, пусть и хочет. Больше всего хочет,       Просто взять и отпустить, прекратить пропускать события войны через себя и сгорать от ненависти к себе. Хочет и не может.       Его мозг сломан, искалечен, перетёрт через мясорубку.       Ещё и гниёт.       Отвратительный сладковатый смрад периодически касается ноздрей Джона, и того кроет: ему кажется будто он уже давно умер, а его тело постепенно разлагается. Совсем скоро хрящи начнут отпадать от тела, а после заведутся мерзкие опарыши.       Может быть, тогда удастся найти покой?       Но Джон не уверен.       Он иногда в панике касается ушей и носа и щупает их. Однако успокоения нет. Лишь горькое разочарование, будто надежды были безжалостно подорваны. Какая-то часть Джона мечтает умереть, присоединиться к сослуживцам и больше не чувствовать.       «Другой мир» Джон представляет заросшими травой окопами, где уже не свистят пули, где расстилается спокойное небо, где пахнет свободой. Там нет никакого шума, ни одной живой души. Просто покой. Джон, оказавшись там, ляжет на мягкую траву, посмотрит в небо и уже никогда не будет шевелиться. Станет частью чего-то безликого, но общего.       Но пока это не происходит.       Пока Джон по-прежнему «заперт» на Земле в теле инвалида, спорящего с человеком, с которым ругаться бесполезно. Но Джон продолжает это делать, исходя из глубоких обид и зависти. А Шерлок так и не поймёт ничего. Для него это просто истерика.       Это у Джона постоянно рушится мир.       У Шерлока всё мирно.       Вряд ли он и о своей ориентации думает.       Он уж точно не провёл ранние подростковые годы, выливая на руки и ноги кипяток, чтобы наказать себя за влечение к мужчинам. Это Джон душил в себе тягу, рос с отцом-алкоголиком, тянул на себе всё семейство, вечно пахал ломовой лошадью. Шерлок не приручен к подобному. Его руки лишены рабочих мозолей, а мысли – ненависти к себе.       Это Джон ненавидит себя за гомосексуальность.       Шерлок о ней и не думает.       Ему плевать на отношения, он не спит с женщинами, стараясь уйти от себя же. Тут Джон заделался великим бегуном от правды, потому все его отношения с девушками заканчиваются разбитыми сердцами последних и полным отсутствием сожалений со стороны Джона. Ему плевать. Он считает, что не делает ничего плохого. Он просто имеет право быть сволочью.       - Тебе нужно успокоиться, - чеканит Шерлок.       - А тебе – сходить нахуй со своими советами, - огрызается Джон и пытается поскорее уйти.       Трясёт.       Воротит.       Джон ретируется к себе, закрывается изнутри, падает на кровать и старается не дышать в слепой надежде задохнуться, просто перестать жить. Он слишком устал буквально от всего, но особенно – от себя. Этого бренного тела, гниющего мозга.       Джон не может не чувствовать, как разлагается изнутри.       Он в некой панике шарится по ящикам, находит там успокоительные, которые стащил из аптеки, где вместе с Шерлоком расследовал дело. В рот отправляется сразу две капсулы, следом, ещё и ещё… Мир становится тягучим, боль в ноге уходит, однако смрад гнили продолжает неприятно резать слизистую носа, не давая дышать.       Джон знает, где источник.       Это он сам.       Он гниёт.       Это нужно исправить.       На ватных ногах, почти не ощущая боли, Джон плетётся к туалетному столику в углу комнаты. Раньше тут жили женщины, от одной из них такой столик и остался. Это лишь на руку. Не сводя взгляда с отражения, Джон нащупывает пальцами ножницы.       В моменте в голове проносится позорное воспоминание – почти случившийся поцелуй с парнем, похожим на Шерлока.       Вместе с тем мозги стрекочет и осознание – Шерлока хочется целовать.       Это бьёт по мозгам током.       Тогда лезвия ножниц рассекают щёку, пуская ручей яркой крови, что моментально стекает вниз, пачкая одежду и пол. Боли не удаётся почувствовать, а Джону кажется, что он нашёл, откуда начал гнить – с головы. Любая рыба разлагается с головы.       Он хватается за нижнюю часть пореза, немного оттягивает кожу, а после принимается её сдирать резкими рывками. Лоскуты падают на пол в общую лужу крови, а Джон не может остановиться, его ведёт, крутит, он продолжает «выпускать» гной истеричными движениями, пока в голове ядом пульсирует желание прийти к Шерлоку, обнять его и расплакаться.       Тут же в голове вырисовывается образ отца с ремнём.       Отец ненавидел педиков.       А Джон ненавидит себя.       Он педик.       Он жалкий инвалид-педик.       Ногти уже царапают зубы: от щеки почти ничего не осталась. Там красуется огромная, кровавя дыра. Джону видится гной.       Дверь со скрипом открывается, и Шерлок замирает на пороге.

***