Покойная ложь

Сии записи, напечатанные рукой моею в ту бессонную ночь, когда потерять я умудрилось многое, прочесть может только новая глава Эпсилона. Знайте же, что мрачная история старого Эпсилона хранится теперь в Ваших руках, Начало Новой Эпохи. Читая весь мрак и ужас, описанный мною на всякой из этих никчёмных бумажек (и не только лишь мною), знайте: каждый из виновных уже давным-давно отчитывается пред злосчастной смертью, каждый из виновных уже наказан своим собственным судом. Заходя в мой бывший кабинет, проходя чуточку далее двери, заворачивая за кремового цвета столик, Вы могли бы обнаружить прямо под этим же столиком ящичек. Дайте же угадаю, что было после: попросили Вы у подчинённых ключи, а те лишь в недоумении пожали плечами, и все, как один, замолвили: "Не знаем ни о каких ключах и ящичках ничего, Ваша Светлость!" Вы озадачились, присели за стол, да задумались на досуге над тем, как бы сей ящичек отворить. И тут, совершенно внезапно, связку золотистых ключей Вы находите в шкафу, в который люди складывают, обыкновенно, одежду, а нелюди складывают туда таинственные ключи (пардон, Ваше Высочество, уж не смогло я само над собой не поглумиться!). Эти ключи Вы берёте в зеленоватого оттенка ладонь, храня в сердце своём надежду, что один из ключей подойдёт. Шустро вставляете ключ в замочную скважину и открываете этот ящичек. Внутри ящичка до самой смерти своей я хранило все те записи, которые находятся сейчас в Ваших руках. Уйдут дни и ночи на то, чтобы перечитать всю эту суматошную груду текста, уйдет много времени на то, чтобы понять, кто в этой истории прав, а кто виноват. Не сразу поймёте Вы, о чём идёт речь, и это естественно любому разумному существу. Но в текст, Великодушная Сирена, вчитывайтесь внимательно. Знаю уж я, как блистает Ваш ум, когда Вы сами того жаждете. Не зря же я свой пост, умирая, на Вас перезаписало. Спросите же Вы, Дорогая моя, о том, почему же пишу я о себе в среднем роде, не упоминая личности своей при том, хотя Вы и без того уже поняли, кто я такое? Отвечу кратко: имени своего упоминать в этой истории не желаю вовсе, ибо шибко много оплошностей моих расписано в копне листов бумаги. Мне, представьте себе, жутко стыдно за описания эти! Однако, хоть мне и стыдно за все деяния свои, — и не только свои, — хочется мне, чтобы знали Вы правду. Хочется, чтобы увидели настоящее лицо моё, сами догадались о том, где в этих незамысловатых подробностях скрывается описание деятельности моей, а где — чужой. Не могло в себе я нести весь груз собственной ноши, но и хранить в себе все свои переживания перед смертью я не жаждало. Попрошу Вас, так же, ни кому не показывать эти жалкие листы бумаги, что распечатывало я отчаянно пред самоубийством, специально для Вас. Я, естества ради, не смогу детально спрятать свою личность в глубинах рассказа, смогу лишь малость умолчать о себе и о частички прошлого своего. Я просто постараюсь малость умалчивать своё имя. Его за меня называть будет другой человек, не единожды, далеко не единожды. Спросите, что же за эдакий человек, что не утрудился хотя бы чуточку сохранить мою анонимность? Что же, человека этого Вы должны будете узнать с самых первых строк, исходя из его упоминаний о собственной истории. Последующие записи — это записи из его личного дневника, которые он, пред самой смертью своей, попросил меня сохранить и эту историю дать прочесть кому-нибудь другому. Я распечатало их, укомплектовало в хрупкие листки бумаги, которые сейчас лежат, возможно, уже на столе, а возможно, всё ещё покоятся в ваших ладонях. Эту историю, Сирена, я великодушно передаю в Ваши руки. Будьте внимательны. Постарайтесь понять, кто прав, а кто виноват сами. Поймите это хотя бы после упокоением наших грешных душ. *** Жизнь моя не успела даже начаться, как уже стремилась к своему завершению. Было мне, дорогой мой читатель, всего-навсего 4 годика, когда страшная болезнь одолела меня, — крохотного, совсем беспомощного мальчонку, — страшной болезнью. Загибался я от боли, заставлял одним лишь своим полуживым видом родителей своих убиваться от горя. Уж не вспомню я ныне, будучи уже на грани старости, всех подробностей своего малолетства. Не вспомню, как попал я в Ад наяву, за какие такие грехи сюда меня сдало моё же семейство (хотя известно мне, что отдали меня сюда родители исключительно из благих побуждений. Думали, мол, излечат меня тут, на ноги поставят). Но вспомнить смогу я лишь смутные детали того рокового дня, когда врата выхода перед моим лицом на веки закрылись. Передо мною уже кружила, вьюжила Смерть. Пыталась схватить она меня за руку, проклятая старуха, взять, взмолилась она хриплым голосом о том, чтобы пошёл я за ней. Но рука, покрытая блеклым халатом, что весь был в каплях крови и ею же пропах, преградила ей путь. Костлявые пальцы Смерти спали с руки моей, когда на лице моём оказалась анестезиологическая маска, а голоса людей в белых халатах затихли, погрузились в кромешную тьму вместе с рассудком моим. Они, благоверные добродетели, воскрешали меня на протяжении нескольких часов. Болезнь мою изъяли, а меня оставили жить за особую плату — за моё сломленное будущее. Мои родители уже согласились на эту плату, отдавая меня в некий "Эпсилон". Полюбуйтесь ка на этот испуганный, еле отошедший от наркоза клубок детства, господа присяжные! Он осмелился проснуться после операции и вдруг подумать, что детство его продолжится, что его в сию же секунду отведут в родительский дом. Он думал, что будущее его живо и прекрасно, красиво и певуче! Много шибко Вы жаждали, маленькое подобие Месье Невера. Моя более младшая версия тогда, помнится, лежала на операционном столе, всё еще отходя от наркоза. Позади шеи у него, сразу после операции, как-то странно стало покалывать. Там же подушечками пальцев нащупывал я какой-то странный шов. Как тут, в белый, без каких-либо окон и дверей (кроме одной лишь, скудненькой такой дверцы, сбоку, слева от операционного стола) кабинетик, вошла она. Молоденькая совсем, прямо-таки пышущая жизнью, но при том ещё и сохранявшая в себе абсолютную точность и серьёзность. Сейчас я вам, дорогие мои читатели, постараюсь рассказать пример того, что моему отсутствующему рассудку тогда запомнилось. «То ли это дитя, агент? Помнится, что описывали мне его, как мальчишку с более скудными внешними данными, чем у этого» — бесцеремонно заговорила та с врачом, показывая на меня рукой (ну хоть не пальцем показывали, и за это Вам огромное спасибо, великодушная!). Врач на меня, еле открывающего веки, посмотрел с прискорбием, да начал лепетать ей: «Да кабы был это не он, дорогая моя? Вы посмотрите, приглядитесь хорошенько! Не могли же мы, — Антон, не смей подниматься, ты только-только после операции! , — так вот, о чём это я? Ах, да, точно! Не могли же мы, Алисонька, ошибиться, указать Вам не того мальчишку. Приглядитесь к нему: темноволосый, зеленоглазый. Точно тот, точно!» "Алисонька", скверно постукивая каблуками по холодному кафелю, направилась ко мне. Медленно, она подошла, да ещё и встала подальше от меня, словно побаиваясь того, что всё ещё внутри меня разгуливает какая-то зараза (рак ведь не передаётся воздушно-капельным путём, чего эта мадемуазель так брезговала?). Склонилась чуть вперёд, осмотрела лицо моё, сначала с неприязнью, а потом со взглядом строгим, холодным. Выражение очаровательно лица из хмурого стало более спокойным вскоре, любопытствующим. Она помнится, с нежностью пригладила меня по голове, почти что окончательно угомонив свою гордость (гладила она меня в перчатках, всё еще брезговала до жути), пообещала тихо, что заберёт меня от сюда, что жизнь моя станет сказочной. Так я вновь пустился в царствие Морфея, где мне обещали прекрасное будущее, в котором строил я фальшивые замки надежд. Так оно и случилось, дамы и господа. Домой, как я уже тогда почувствовал душой и телом, меня не возвратят, моё настоящее имя заменили на мерзкое мне "Невер". Та мадемуазель, одинокая уже смолоду, забрала меня, бездаря, в свои однокомнатные покои. Небольшая квартирка с благоприятным ремонтом и тусклыми цветами в ней окружала меня, начиная с самого глубокого моего детства. Долго я, конечно, прижиться не мог, ненавидел эту квартирку так же, как и своё новое имя. Дискомфорт обуял мной в первые же дни нахождения в новом месте обитания. Словно всё ещё находясь под наркозом, бродил я каждую свободную минуту по квартире, изучал взглядом стены, мебель, потолки и даже окна. Всё это мне было тогда незнакомо, совершенно непонятно. Помнится так же, что капризничал я жутко. Что мне мачеха моя не предлагала бы — я от всего отказывался. Взвывал, порой, даже без повода. Закатывал ей такие истерики, что Алиса, несчастная дева, могла и не засыпать по нескольку суток. Как она меня, совсем ещё юная, образованная и крайне красивая, не вышвырнула в детский дом? Это для меня загадка. Наглухо забыл я большую часть своего детства. Само слово "детство", в отличие от других людей, ассоциируется у меня с мраком. Если у человека, выросшего в благополучной семье, в любви, заботе, — материнской и отцовской, — спросить, что первое придёт ему на ум при упоминании детства, тот без какого-либо замешательства ответит: "пора беззаботная, счастливая, насыщенная". Что же ответит на точно такой же вопрос такой искалеченный жизнью человек, как месье Невер? Что ж, без каких-либо раздумий, я бы ответил: "детство — это, лично для меня, что-то мрачное, что-то страшное, что-то до дрожи в теле омерзительное". Я лишь его какие-то мимолетные вспышки и помню. Я редко бывал на улице, почти не общался с ровесниками. Замкнулся в себе, испытывал абсолютную апатию, подавленность и нежелание существовать (начиная уже с шести лет, меня приветствовали мысли о суициде). Но вот, исполнилось мне семь лет. Не водившая меня даже в садик Алиса (она просто оставляла меня одного дома, пока сама пропадала в штабе. Наготавливала мне как можно больше еды, давала пульт от телевизора, чтобы я мультфильмы смотрел в её отсутствии, да и уходила) отдала меня в "школу". Нет, ни в самую обычную школу, ни в гимназию, не в какую-нибудь кадетскую или, подавно, частную. Она отдала меня на обучение в, чёрт бы его побрал, Эпсилон. Проще говоря, в же тот штаб, где она же и работала на протяжении долгих лет своей ещё совсем короткой жизни. Впервые встретился я со штабом в те семь с горсткой лет. Помнится, в тот день одела меня матушка не совсем уж нарядно, однако солидно: был я в чёрном костюме, в белоснежной рубашке, хорошенько причёсанный, умытый. Машина Алисы, когда мы уже поехали прямиком к пункту назначения, как-то шибко странно петляла из стороны в сторону, и нос нашего железного коня чуть не врезался в нос чужого. Возможно, матушка моя тогда подвыпила для веселья, вот и перестала ладить с управлением автомобиля. Но приехали мы в целости и сохранности, по тому сейчас я и пишу сей текст. Штаб изнутри выглядит весьма необыкновенно, даже жутко, в той или иной степени. Кажется, если в этот самый штаб запустить обычного человека, этот человек уже через пару дней будет в порыве страха жаловаться психологу на то, что ему чудятся черные тени в дальнем углу коридора штаба, а под кожей и вовсе, черви ползают. Проще говоря, обыкновенному человеку здесь не место. Здесь сходят с ума люди. Здесь нет места для людей. Здесь место лишь агентам. Белые потолки и стены полностью сливаются друг с другом. Ежели задрать голову вверх, когда только-только войдешь в штаб, то даже не различишь, где заканчивается потолок, а где начинаются стены. Мне, семилетке, и вовсе показалось, когда впервые я вошёл в это проклятое место, что остановился я посреди безграничной пустоты, от того дальше по штабу идти попросту боялся. И не напрасно ведь боялся, ибо зрелище, — скажем прямо, — не из лучших. В петляющий коридорах пространства не было, меня душил один лишь вид окон, в которых даже не было видно улицы — они все, почему-то, казались какими-то матовыми, в них размывалось всё видение окружающего мира. Помимо коридоров капали мне на нервы высоченные лестницы, да ещё и немножко крутые, из-за чего, когда пытаешься с гордо выпрямленной спиной пробраться по ним на верхний этаж, можно ощутить, что вот-вот слетишь со ступенек и полетишь вниз кубарём. В белые стены как-то безвкусно вставлены железные двери, при открытии издающие громкий скрежет метала о метал (это дверь соприкасалась с дверным косяком, который так же облеплен был металлом), создающие больше впечатления того, что ты находишься в тюрьме, либо в дурке, но ни как не в каком-либо штабе. Но помимо людей по Эпсилону могли расхаживать существа, чем-то припоминающие людей внешними данными (а иногда и вовсе — нет). В первый же день прибывания в свою новую среду обитания, я закатил страшнейшую истерику. Здесь моя жажда уйти в мир иной стала на много, на много сильнее той, что во мне изредка проявлялась злокачественной опухолью, расстилающейся прямо у меня на сердце. Учесть стоит и факт того, что штаб прятался от взора людского в богом забытом месте. Подробнее, дамы и господа присяжные, рассказать об этом месте я не смогу из целей сохранения безопасности жизни своей и жизни Эпсилона. Действительно важно мне сохранить как можно больше тайны, умолчать о том, чего глаз людской узреть не должен. Возможно, записи мои сейчас читает агент, а возможно, что их читает обычный смертный. Не могу рисковать я, ни как не смогу! Привыкал к Эпсилону я долго. На столько долго, что успел я вытянуться на целых десять сантиметров ввысь, успел поменять размер своей одежды на целый размер обширнее, но всё так же мог упасть в обморок посреди рабочего дня, когда видел пред собой агента, что передвигался на четырёх конечностях и издавал скверное рычание при ходьбе. В Эпсилоне не всегда агентами были люди. В этой "психушке" нацепить на себя чёрный костюм с галстуком мог даже тот, кто ростом, как три меня (на данный момент ростом я 1,94 сантиметра). И, собственно говоря, образование же получал я в Эпсилоне. В силу своей абсолютной замкнутости и нежелания общения (привык я к одиночеству, дорогой мой читатель, увы и ах!), я совсем не общался со своими "одноклассниками". На первом этаже, прямо под лестницей, находилась небольшая такая каморка, подобие какого-то школьного кабинета, где обучали таких же бедолаг, каким был я сам, некоторым школьным предметам и некоторым дополнительным, созданными лично Эпсилоном. Вместо привычной всем физкультуры — уничижительные тренировки, вместо биологии — изучение организмов различных существ, с которыми нам, возможно, пришлось бы столкнуться в будущем (так уж я об этом говорю, словно так ни разу в жизни ни с одним из этих подобий чего-то живого, я так и не встретился наяву. Хотя, частично, так оно и есть). Всё не как у людей, всё как-то неестественно, весьма странновато. Как же ненавистны мне были все эти занятия! На каждом из них сидел я, чуть ли кафельными зубами своими не скрежетал от ненависти, пока меня пытались хоть чему-то обучить. Чтобы я стал агентом. Пока в школах детей учат тому, как стать человеком, из нас растили нечто, неспособное самостоятельно принимать какие-либо решения, но умеющее делать исключительно то, что им прикажет Эпсилон, Алиса. Для этого меня и впихнула мать в Эпсилоновское подобие обычной школы. Исключительно ради того, чтобы сломить дух мой, чтобы сделать из меня очередную серую массу, вечно охранявшую людей от кровожадных существ, примерно даже похожих на тех, что работали со мной в одном штабе. Иронично, что некоторые из тех, против кого боролись агенты, сами стали агентами. А агентом я, увы, так и не стал. Мой нрав, свободолюбивый, бойкий и пылкий, начал развиваться в период между детством и уже юношеством. "Агент" в понимании Эпсилона — это человек с большой буквы. Мужественный и сильный, практически даже не человек. Агент не должен иметь ни эмоций, ни чувств, примерно, как я уже и высказывался на пару строк ранее. Он должен просто выполнять свой долг, несмотря ни на какие препятствия. А я таким, увы, не был. Я был тем ещё выродком, будучи совсем ещё сопливым! Учителям я грубил, уроки срывал. Учителя, в свою очередь, вызывали на беседу мою матушку, а матери моей в ту пору не до меня совсем уж было, она с головой погружена была в работу. Приходила в кабинет учительский она, дай Господь, часам к восьми вечера ближе, и то раз в несколько месяцев. Вечно с сигаретой, зажатой между зубами, вечно с горой бумаг в руках. Сидел я на деревянном стульчике, нахально раскинувшись на спинке его, глядя на учителя своего с призрением. Учитель мой, измотанный своей тяжкой работой, как только перед матерью моей не плясал: и чуть повышал голос, когда рассказывал о моём скверном поведении, и чуть ли слёзы не пускал, стягивал с переносицы очки и вытирал взмокшие глаза, рассказывая с безумной дрожью в голосе о том, как ему тяжело со мной управиться. А Алиса, нагло вытаскивая из кармана норковой шубки зажигалку, подогревала кончик новой сигаретки, и просто отмахивалась рукой от слов его. «Так и сделайте Вы уже хоть что-нибудь с балбесом моим. Вы ведь учитель, уважаемый. Сами Вы отказались от должности "агента", а теперь, напрасно, после работы меня смеете задерживать, дабы рассказать про то, какое невоспитанное чудовище я вырастила?» Тут она уже поднимала глаза от бумаг, вытаскивая изо рта сигарету, зажимая ее между указательным и средним пальцами. Я смотрел на нее, и всё ни как понять не мог, как она вообще до этого могла одновременно держать в устах сигарету и одновременно с этим с пеной у рта спорить с учителем моим. «Слёзы свои при себе держите, месье, будьте добры. Я Вам бешеные суммы выплачиваю просто за то, что из моего и ещё нескольких отпрысков Вы каждый день лепите какое-то подобие агента. Не можете справиться со своими обязанностями — переведу Вас в офис, где зарплата значительно ниже Вашей нынешней. А ты, Невер, подымайся со стула. Домой уже пора». После нескольких таких встреч моего преподавателя с Алисой, я начал постепенно осознавать свою безнаказанность. Я мог творить в штабе всё, что вздумается, и ни кто и слова в мою сторону сказать не сможет, ибо я, трусливый шакалёнок, мог спрятаться за юбкой материнской, зная, что матушка моя меня в обиду ну уж явно не даст. Вернее даже будет сказать, мой верный читатель, она просто не захочет слушать то, как её подчинённые жалуются на ее чадо, которое она не сильно то и жаждала воспитывать. Ей нужен был просто наследник, который смог бы потом занять её место в Эпсилоне, когда волосы на голове её поседеют, а из-за убитых табаком лёгких голосок её осядет и охрипнет. А на то, каким моральным уродом я рос, ей было, глубоко наплевать. Примерно в том же периоде времени, всё еще во время моей юности, Алиса посчитала разумным вместо уроков взять меня, мелкого, с собой на "казнь". Якобы "в целях воспитания". Да, дорогой мой читатель, в нашем штабе действительно присутствовали на тот момент казни. Не такие, как в средневековье: с висельницами, с пытками. У нас всё чуточку посовременнее было. На сколько мне, малолетнему, зналось, исходя из обсуждений агентов, которые я часто втихую подслушивал, казни проходили просто и быстро. Всё обходилось обычным выстрелом в висок или лоб провинившегося. Обычный выстрел из револьвера в голову, ничего такого сверхъестественного, казалось бы. В тот злосчастный день казнить должны были сплетника. Самый обычный среднестатистический агент, отличавшийся ни какими-нибудь поразительными внешними данными, а скорее своей постоянной жизнерадостностью и любовью к работе своей. Распускал тот омерзительные слухи про матушку мою, да про меня, как выяснилось. Уж не известно мне, что за страшные сплетни он распускал и разносил по всему штабу, но точно знаю я, что за длинный язык свой он расплатился. Страшной участью расплатился. Я, Алиса и двое ее охранников, — Скиннер и Картер, — смело шагнули в тёмную, душную комнатушку. Комнатушка та, собственно, не отличалась от других штабовых комнат совершенно ни чем: обычная белоснежная комната, разделённая с ещё одной такой же лишь оголённой, не окутанной одёжкой обоев стенкой, посреди которой размещалось длинное, размером с полстены окно. Около окна располагалась ржавая дверь, которая проявлялась небольшими вмятинами на ней. Словно кто-то со всей мощи в нее долбил руками и ногами, умоляя Господа о том, чтобы выбраться из этой пыточной. Он сидел за столом, я наблюдал за ним через то самое громоздкое окно. Он был весь бледный, дрожащий от дичайшего ужаса. На лице его, обычно слегка румяном, вечно обнажавшем свою скалистую улыбку, выражался страх нечеловеческий, животный. Я стоял перед окном, скрестив на груди руки, с полыхающей жаждой наблюдая за тем, кого вот-вот должны были лишить жизни. Словно я наблюдал за зверем в зоопарке, зная, что его волю сломили, зная, что его заключили в эту клетку для того, чтобы загубить. Смерть его открыла ржавую дверь с жутким грохотом, вошла она в пыточную на шпильках, в чёрном костюме, в бледной рубашке под ним, с небрежно завязанными на лебединой шее галстуком. Охранников своих верных та оставила за дверью, рядом со мной. Захлопнув за собой дверь, та пошла дальше, встала около несчастного, заставив того с виноватым взглядом посмотреть на неё. Я наблюдал за этим, даже не понимая истины, не понимая того, что я не был готов к тому, что должно было произойти после. Маленькому мне хотелось зрелища, хотелось больше жестокости, чем той, с которой встречался я практически постоянно на своём жизненном пути. Улыбка моя сползла в первые же секунды наблюдения за убийством, ибо страх обуял меня, дичайшая паника проникла мне под кожу, жаля и кусая мою плоть изнутри. Я совсем не узнавал Алису. Извечно безразличная и строгая, сейчас она предстала пред провинившимся совсем разгневанная. Желание убить я увидел в выражении ее лица, до ужаса суженых зрачках, в том, как скалилась она. Прелестная дева безжалостно ухватилась длинными, когтистыми пальцами за затылок несчастного, со всей своей ненавистью, со всей своей силой, и ударила она того лбом о пропитанный кровью столик. Лоб жертвы быстро окрасился багровым цветом, рана казалась не глубже лужи. Грязная кровь его оставляла следы на столе, на его лице, хлынула рекой, заливая его щеки, шею. Криков я не слышал, и это даже к лучшему. Звукоизоляция не пропускала в следующую комнату мольб о пощаде. Агент, уже бывший, знал, что за ним наблюдают, видел это, и надеялся на то, что к нему придут на помощь. Он, находясь внутри комнаты, из-за специального материала стекла не мог увидеть того, что было снаружи. А те, кто были снаружи, очень даже хорошо могли развидеть пыточную изнутри. Но он чувствовал, что за ним наблюдают. Он знал об этом и надеялся на то, что его спасут. Du wirst vor deinem Tod keine Hilfe mehr bekommen¹. Алиса выхватила из кармана своего пиджака револьвер, как и полагается, развернула его дулом к агенту. Направив на него оружие, бесцеремонно выстрелила она в плечо стонущего от боли, потом и вовсе в локоть. Ткань пиджака и рубашки разрывалась, распускались в её проплешинах алые розы. Лицо провинившегося исказилось от боли, он рухнул со стула прямиком на пол, пытаясь сопротивляться. Стоя на ватных ногах, наблюдал я, как пуля теперь улетела в лицо его, превратив добрую его часть в кусок окровавленного мяса. Смерть издевалась над истощённым сплетником, пока тот, борясь с собственной агонией, принимал всё больше пулей, судорожно извиваясь на полу, пытаясь высвободить все свои конечности от цепкости крепких верёвок. Муки агента окончились, когда контрольный выстрел Алиса произвела ему в глаз. Недолго она по разглядывала эту картину, полную крови, написанную её собственной рукой, и, спрятав револьвер в карман пиджака, с абсолютно спокойным выражением лица вывела саму себя из камеры. Вышла она за порог комнаты, гордо выпрямившись, руки держа по швам, бесшумно столкнувшись плечом с дверным косяком, пока выходила. Рукой она махнула в сторону пыточной, и верная её охрана, что стояла и наблюдала за кровавым массивом вместе со мной, быстро ускользнула в камеру. Я развернулся к Алисе, посмотрел на неё с омерзением, перемешанным с чистым, неподдельным испугом. Удивительно, но, хоть и хотелось мне взглянуть на настоящие убийство, сейчас, насмотревшись на него сполна, я почувствовал глубокое, засевшее в самом желудке моём омерзение. Теперь я увидел то, как это мерзко — убивать или быть убитым. А она улыбалась. Тонкие черты лица её украшала неестественная улыбка, удовлетворённый взгляд устремился на меня. Волосы её, русые, длиннющие, с сожжёнными частым обесцвечиванием кончиками (раньше, еще в подростковые годы, она стригла каре и полностью обесцвечивала свои волосы. До сих пор не могла она избавиться от этих отголосков своего прошлого) все распушились, беспорядочно торчали в разные стороны, словно у ведьмы из какой-нибудь нелепой детской сказки. Тёмные глаза её всё так же смотрели на меня, вернее сказать будет даже сквозь меня, словно ожидая того, чтобы меня прямо сейчас стошнило. «Не распускай язык свой, Невер. Ежели, конечно, не хочешь оказаться ты на месте того, кого в живых уже нет. Сие зрелище будет уроком тебе на будущее, сын мой». Я почувствовал, как ком подступил к горлу, как голос мой совсем затерялся в страшных мыслях и воспоминаниях о крови, о той мерзкой, хлынувшей с кожи чужой крови, которая была сейчас по самые локти на руках моей матери. Я попытался увернуться от пронзительного взгляда Алисы, по глупости своей отвернувшись вправо, к окну камеры вновь. И узрел я в полной мере, как агенты, те, что ушли в пыточную, как-то странно склонялись над трупом. И опустил очи я чуть пониже, и увидел я руку агента, которого только что убила Алиса. Я нашёл глубокий след от зубов, увидел, что множества тканей на руке и вовсе отсутствуют. Господа и дамы, читающие мои слёзы, со всей своей смелостью заявляю я: они жрали труп его. В глазах аж потемнело, дыхание перехватило, грудь потяжелела под грузом такого гадкого зрелища. Меня тут же стошнило. Желудок мой выворачивался наизнанку и мне казалось, что внутри у меня вновь опустеет лишь тогда, когда из меня вытащат все органы. Даже тошнота не помогла бы справиться мне с той грязью, которую я хотел из себя вытряхнуть, вывести, как паразита из организма. Глядя на сцену поедания себе подобного, самого себя я признавал лишь куском плоти, обыкновенным скотом, который так просто могли загрызть после смерти другие, подобные мне скоты. И я ощущал витающее в воздухе призрение Алисы, и слышал я её тихие смешки. Она глумилась надо мной! Что-то с ней произошло... Это была не та Алиса, которую я знал. Её подменили, я чувствовал это! Но доказать, увы, ни как не мог. Вот на это моменте приостановлюсь, разъясню одну из своих догадок, которая до сих пор мне до конца я познал, но напрямую может быть связана с таким жестоким поведением Алисы. Помнится мне, незадолго до этой казни, говорила великодушная моя матушка что-то про Богов. Но она не имела в виду Аллаха или Христа, она говорила о множестве Богов, которые, якобы, слышали её, разговаривали с ней, понимали её. Кажется, я мог связать её новую любовь к неизвестной мне религии с её таким безжалостным поведением. Казни появились, кстати говоря, как раз таки тогда, когда Алиса начала рассказывать мне что-то о том, в кого она яростно веровала. По мере того как возрастала новая моя личность, стал я неоднократным свидетелем всё новых и новых казней. Мать моя совсем свихнулась. С преогромнейшей радостью пожирала она трупы агентов, которых убивала даже не всегда пулями, а, порой, просто голыми руками. Те агенты, что были к ней ближе, — уже известные нам Скиннер и Картер, — позволяли себе всегда присутствовать на казнях и отламывать от погибших кусочек заветного мяса, сырого, кровавого. Моя боязнь подобных вещей постепенно сошла на дно, и я всей своей душой и здравой головой всерьёз остерегался исключительно того, что по мере взросления тоже стану таким, как они. Рассказывал о своих переживаниях Алисе, на что та пожимала плечами, а потом кратко отвечала мне: «Значится, месье, я Вас переоценила. Думала ведь, что Вы уже достаточно взрослый для того, чтобы смотреть на обычную кровь. Какой же из Вас тогда выйдет агент, если вы на мёртвого человека взглянуть так боитесь? Я же пытаюсь из Вас человека сделать, приводя на казни». Дожили до того, что называла меня мать не по имени, а "месье". Мерзость. Ощущал я, дорогой читатель, у себя на душе лишь грязь и мерзость, ибо, глядя на весь этот дурдом, я понимал, что скоро сам сойду с ума, скоро свихнусь, если продолжу за этим наблюдать. Алиса ведь убивала всех подряд! После той казни, на которой я присутствовал в первый раз, она словно совсем забыла о каких-либо моральных принципах и рамках, за которые выходить нельзя было, начала всех подряд убивать. От зависти, от злости, просто так — убивала всех подряд, бескорыстно. Хотя, не совсем уж и всех. Убивала Алиса только людей. Агентов иных рас она не трогала вовсе. Мало того, что она людей убивала, так ещё и жрала бедолаг после их мучительной гибели, чёртов каннибал. Как и её подчинённые, впрочем. Спустя мучительные годы, я окончил "школу", из которой меня выпнули с большущей радостью. Мой учитель, что из-за меня, собственно говоря, получил целую копну седых волос, аж перекрестился, когда выдавал мне некое подобие аттестата. Примерно такой же, какой получают самые обычные люди, выходя из школы в колледж или университет. Только ни в колледже, ни в университете мне, увы, не удалось побывать, ибо матушка моя подделала кое-какие документы, в которых указала, что я уже отучился в вузе и отучился я на психолога. Она идеально подделала даты, только после этого переписала абсолютно все мои документы, идеально скорректировав в них мой возраст так, чтобы я уже как бы окончил обучение. По документам мне было двадцать четыре года, а взаправду я был на шесть лет моложе. Агентом она мне быть не дала, сказала, что я крайне уж духом слаб. Отправила меня в один прелестный кабинетик на втором этаже штаба, в котором даже, представьте себе, было окно. Самое обычное окно, в котором даже было видно улицу! Ах, экзотика! Нахально закинув длинные ноги на стекловидный столик, я открыл баночку алкогольного пива, сладостно улыбаясь. Красавец, брюнет, одетый в красивую белую рубашонку и строгие черные брюки восседал теперь на троне психолога, а когда мать его отправится в мир иной (будучи юношей, я очень торопил её к смерти, желая занять пост Смотрителя в Эпсилоне), он воссядет уже в смотрительское креслице. Я чувствовал себя увереннее некуда. Уже мечтал о материнском престоле, грезил о нём! Но начинать нужно было с низов. Начав с психологии, я в дальнейшем мог бы с лёгкостью управлять своими подчинёнными. Своими агентами. Первый пришедший ко мне агент пожаловался на то, что боится заданий. Боится выезжать на них из-за боязни встретиться лицом к лицу с нечистью или вовсе умереть. Тогда, уже находясь под лёгким опьянением, я с лёгкостью отмахнулся от него, ухмыльнулся, отвернулся к прекрасному майскому пейзажу, что мелькал в окне. «Бросьте, месье. Ну-с, с кем не бывает? Все агенты проходят через трудности, а Ваши — отнюдь не самые страшные» — мямлил я, уже навеселе, умиротворенный, даже не думающий убрать свои конечности со стола, считая, что своё особенное пренебрежение к другим агентам очень уместно показывать именно в кабинете психолога, будучи психологом. Всё равно рано или поздно на мясо пойдут, чего уж жалеть то их? Пришел уже второй. Жаловался несчастный на то, что своего товарища умудрился потерять в бою во время задания, жаловался на то, что ни спать, ни есть после сия события не может, чувство вины гложет, мол. «Ну, был агент, не стало его, да и Господь с ним. А, в Господа не веруете, месье? Тогда земля ему пухом. Знаете, все мы, однако, когда-нибудь умрём. А он умер чуть пораньше, подумаешь!» Я своих же посетителей не слушал, со всем своим омерзением показывал каждому, что их жалкие просьбы о помощи я исполнять не собирался. У меня появилась тогда весьма любопытная причуда: я каждому второму ставил диагноз "шизофрения", прописывал каждому "глицин", и отправлял агентов обратно на задания. Эта причуда отчасти вызвана была тем, что я совсем запился, являлся в помутнённом состоянии даже на работу и на работе же продолжал пренебрегать спиртными напитками, в основном не дорогущими просекко или виски, а самыми обычными шкаликами, которые я по дешёвке брал в аптеке. От того и мыслить не мог здраво, от того и ходила половина Эпсилоновских агентов с диагнозом "шизофрения". Их с этими диагнозами работать дальше заставляли, возможно даже из-за того, что Алиса знала, что ум мой был тогда весьма скуден и ничего оригинальнее я написать не смог бы, ещё и будучи пьяным. Один агент, который пришёл ко мне однажды, чтобы обратиться за советом, на моём же сеансе полез в окно. Я на столько был не в себе, пьян и агрессивен, что пациенту, жалующемуся на суицидальные мысли, я посоветовал воплотить эти мысли в реальность прямо сейчас, зная, что со второго этажа, ежели и прыгнет, то не сильно расшибётся, зато забавно будет наблюдать за тем, как он будет выть от боли, если что-то вдруг вывихнет при падении. Самого меня, кстати говоря, продолжали посещать суицидальные мысли. Я, видимо, решил так отыграться хоть на ком-нибудь. «Да-да, месье, прыгайте, не раздумывайте. Может, Вам повезёт, Вы разойдётесь. Ах, а мы ведь всего на втором этаже... Ну стоит попробовать. Дерзайте, дорогой». В тот же момент он одумался, с подоконника сполз на пол и быстро выбежал из моего кабинета, весь бледный от испуга, дрожащий. Нового своего клиента довёл я до панической атаки во время сеанса, второй, как оказалось, спустя несколько дней после общения со мной покончил жизнь самоубийством, способом вскрытия вен. И как-то я, привыкший к смертям, даже и не смел винить себя в том, что из-за меня начали из жизни уходить остатки агентов, до которых не успела добраться Алиса. Наоборот, мне казалось, что я их даже защищал от казней, ибо знал свою мать и так же знал то, как она любила убивать агентов штаба без повода. В Эпсилоне Алисы боялись, видя в прелестном личике её собственную смерть, в то время, как меня начинали агенты бояться не меньше. Двери с вывеской "Психолог" агенты обходили стороной, порой даже не смотрели на неё из-за страха. Я пёрся, пьяный, в офис, где мог ввязаться с кем-нибудь в драку, где мог всё разворотить и, довольный, вернуться в свой кабинет. Я нажил себе множество врагов, неугодных мне я шустро передавал в руки Алисы, которая радовалась всякий раз, ибо уже понимала, что именно сегодня её будет ждать насыщенный ужин, состоящий из сырого человеческого мяса. А может и печёного, может и варёного. Всё на Ваш вкус и цвет, как говорится. Но время шло. Я всё так же работал в Эпсилоне. Зарабатывал добрые суммы юный месье Невер с того, что просто запивался на своей же работе. При этом внутренности у меня уже не выдерживали своего же хозяина, хронического алкоголика, и печень у меня в какой-то момент готова даже была отказать. Помнится, когда несколько недель подряд ходил я с жёлтым оттенком кожи, замечая, что даже белок в глазах у меня чуть пожелтел. Есть не мог, пить — и подавно. Я сгнивал изнутри, чувствовал себя до тошнотворности плохо. Видимо, окупились мне чужие смерти. Окупились, да только я, всё ещё не видевший ни какой проблемы в том, что агенты в штабе самоустраняются, так и не понимал, что судьба шибко злостно издевается надо мной. Ich habe beschlossen, dass ich etwas ändern muss². Несмотря на огромный риск, я решился сбежать уже примерно через год такой жизни. Мерзко уж мне было от матери моей, от Скиннера и Картера, главных людоедов штаба. Вокруг меня, вокруг жизни моей была одна грязь и мерзость. Из-за алкоголизма довёл самого себя я до жутчайшего истощения, а самое главное, что рядом со мной ни кого не было. Кому мог бы совсем ещё юный месье Невер сложить головушку свою буйную на плечо, пожаловаться на свою несправедливую жизнь? Не кому мне было жаловаться, увы. К биологическим родителям своим не прийти, потому что, как сказала мне Алиса, после моего исчезновения из их жизни, им стёрли память. И любви, которая могла бы выслушать и понять, у меня не было ни какой. Влюбляться мне было некогда. Жить было некогда. Я совершил бегство, сбежал из этого ада, что являлся мне наяву. В одной руке у меня был мой поддельным дипломом, в другой руке красовался громоздкий чемодан, а в кошельке накопленная за небольшое количество времени крупная сумма денег. Когда сбегал, я, будучи редкостным суицидником, думал о том, что, только сяду в самолёт, как мать тут же прекратит моё существование, отключив меня. В шею мне, во время того, как я отсыпался после операции в детстве, вшили чип. Этот чип вживляли всем агентам Эпсилона, дабы Алиса всегда могла благодаря этим самым чипам отслеживать геолокацию того или иного агента. Так же, благодаря этим чипам, Алиса могла и убить агента, отключив его через чип, словно выключив из розетки технику, которая без электричества работать не собирается. Но вот, пройдя в самолёт, усевшись в кресло у окна, я заметил, что до сих пор... Жив. Даже как-то я обрадовался, ибо, каким бы самоубийцей я не являлся, как бы ни гложили меня мысли о собственноручном суде, я был ну очень пугливым, трусливым. Я, на самом то деле, побаивался смерти. От того и никак не мог наложить на себя руки. От того и обрадовался тому, что Алиса дала мне шанс к жизни. Я улетел в Германию. Не знал немецкого языка я от слова совсем, однако, это не помешало мне прибыть в совершенно незнакомую мне страну, чтобы перекочевать какое-то время там. Я почему-то был уверен, что, сбежав от прошлой жизни, в новой стране она меня не настигнет. Пролетая над горами, над реками, я чувствовал какое-то абсолютное облегчение. «Пора начинать всё с чистого листа, месье Невер» — бормотал я самому себе, глупо улыбаясь, радуясь просто тому, что я ушёл от туда, куда меня втягивали не по воле последние годы жизни моей. Самое начало его, путь мой под гордым названием "Жизнь" мне не принадлежал. Но всё изменилось в лучшую сторону, как только я вышел из самолёта, до сих пор живой, абсолютно к жизни не приспособленный, но готовый приспособиться к ней. Те годы своей жизни, что провёл я в Германии, я не смогу описать ни как иначе, как "благо". Первое время кочевал я в отелях, потом перебрался в собственную квартирку где-то на окраине Берлина. Благодаря своему фальшивому диплому, я смог устроиться психологом, первое время работая в одном кабинете с переводчиком, уже осознавая, что, ежели вести я себя буду так же омерзительно, как в Эпсилоне, то здесь меня явно жалеть ни кто не станет. Постепенно набираться я стал сил, молодость моя начинала цвести, распускалась, как прелестный цветок, растущий в саду, купаясь в золотистых лучах солнца. Я ходил по клубам. Выпивать не перестал, просто пил поменьше, старался соблюдать меру, дабы с работы не уволили. Уж нравилось мне, совсем ещё юному, смотреть за тем, как барышни в клубах плясали в откровеннейших нарядах, строили мне глазки, соблазняли. При том, нравилось мне, неимоверному изменщику дамским сердцам, любоваться и юношами, что были примерно моего возраста. Меня с самого детства не просвещали в теме "любви", так что я, наивный, не мог понять, из-за чего мне нравится наблюдать за обоими полами человеческой особи. Потом уже, застав несколько раз zwei küssende Deutsche³, я начинал ощущать свою свободу действий в Германии, от того и лез то к девушкам, то к парням. Был я окружён вниманием, в общем и целом. В среду встречался я с какой-нибудь белокурой Гретой, в четверг вечером уже ворковал с Карлот, а все свои выходные проводил вместе с очаровательным Юргеном. Мои искусные любовники научили меня изящному немецкому языку всего за несколько лет. Я долго маялся с грамматикой, читал немецкую литературу сутками, посадил своё зрение до незначительного минуса. Но очей моих явно стоили те вечера, которые проводил я не один, а в обнимку с немецкими моделями глянцевых обложек и желтоватых журналов (и с такими дело имел юный месье Невер, будьте уверены в этом). Германия разрешала мне однополые отношения, позволяла носить то, что я хотел, позволяла развиться мне, как психологу. Я, кажется, начал исправляться. Из забитого, угрызённого муками совести шакалёнка, я стал человеком с большой буквы. Берлин очень уж любил меня, как психолога. Приходили в покои мои и дети, и взрослые, и мужчины, и женщины, дабы обратиться ко всемогущему психологу за помощью. Удивительно, но я даже научился ставить правильные диагнозы, а не всем подряд диагностировать "шизофрению". Стукнуло мне тридцать лет. Мать и Эпсилон уже давным-давно обо мне, казалось бы, позабыли, а я совсем перестал быть похожим на свою прошлую версию. Обросло лицо моё щетиной, появляться на лбу стали первые морщины, а на голове появились первые седые волосы. Из целей на жизнь у меня была лишь мысль о том, чтобы стать ещё более знаменитым, высокооплачиваемым психологом, прославиться на всю Германию своим лояльным лечением. Жениться? Нет, господа и дамы, не планировал, конечно же! Не нужен мне стал постоялец в постели моей, ведь привык видеть я каждый день абсолютно разные влюблённые взгляды на лице своём. От меня, тем более, часто мои любовники сбегали. Уж не знаю из-за чего именно, но все, как один — парочку дней со мной провели, а потом, неловко переминаясь с ноги на ногу на пороге моего дома, заверяли: "Es liegt nicht an dir, mein Guter. Es geht um mich⁴!" Но планы мои прервались тем, что я перестал спать. Полностью. Каждая ночь, та, которая была проведена в одинокой тишине, проходила у меня на балконе. Я курил, а затем, выдыхая дым, запивал горький вкус сигаретного дыма ещё более горьким вкусом энергетика или кофе. Каждую ночь, каждую чёртову ночь я просыпался от кошмаров. Снился мне Эпсилон. Снилось, что я вновь вернулся туда, что жизнь мою сломала Алиса, заставляя меня работать там, заставляя стать агентом, угрожая тем, что отключит меня из-за моего неповиновения. Сейчас я повзрослел, уже жить захотел, от того теперь не сильно то и хотел, чтобы меня отключали. Одно упоминание о прошлом моём, уже далёком прошлом, заставляло меня скручиваться от страха. Вот уже душой и телом я покрепчал, стал забывать Эпсилон, но изо дня в день снился мне он. Снилась Родина моя, снилось одиночество моё. Снились мне и скотские туши тех покойников, что лишались жизни из-за голода Алисы, из-за её жажды вкуса человеческой плоти. Я мучался несколько месяцев очень прерывистым, крайне странным сном, пока, окончательно свихнувшись из-за недосыпа, я не собрал весь свой багаж знаний и опыта обратно в пыльный, замызганный временем чемодан. Нет, читатель, не мог я так больше! Пришлось мне, перелётной птице, оставить свой уютный очаг для других таких же птиц, для тех, что были свободны, по-настоящему живы. Я продал свою прелестную квартиру, попрощался со своими двумя любовниками (на тот момент умудрился я начать встречаться сразу с двумя молодыми, симпатичными немцами), и, забыв даже свой родной язык, отправился домой. По пути обратно, пытался вспомнить свой родной язык, а потом еле-еле начал выговаривать слова и фразы, которые я всё ещё помнил, спустя десять то лет жизни в Германии. Грубый, немецкий акцентище у меня был тогда. Алиса ждала меня. Впервые увидев меня на пороге своей квартиры, она впервые за все годы улыбнулась мне искренней улыбкой. Бросилась на шею мне мачеха, принялась лить горькие слёзы, говорить о том, что совершенно меня потеряла, что жутко скучала по мне, что я жутко изменился за все эти бесчисленные годы моего отдельного от неё существования. Но ирония вся была в том, что я на её слёзы не купился. За все эти годы ни разу не пыталась она со мной связаться, хотя и говорила, что соскучилась смертельно. Знал я, что diese Schlampe⁵ что-то эдакое сотворила, чтобы я не спал все эти месяцы, чтобы под влиянием кошмаров своих вернулся в это гнилое состояние. Я готов был там же задушить её просто за то, что она вернула меня сюда, за то, что заставила меня бросить всё и вернуться сюда. Но, увы, не смог. Лицо моё озарялась фальшивой улыбкою, и мне пришлось приобнять её в ответ, чувствуя жажду крови, жажду мести. Она не дала мне работать по специальности далее, угрожала, что ежели в Эпсилон не вернусь, то казнь свершится уже надо мной. Впихнула вновь она меня в штаб, познакомила с новыми своими коллегами. Там же я вновь встретил знакомые лица двух её охранников — Скиннера и Картрера. Те лепетали, кружили вокруг меня весь день, приговаривая, что помнили они меня ещё капризным мальчишкой, а сейчас перед собой видят уже мужчину, всё с тем же ненавистным мне именем "Невер". В Германии я назывался своим родным именем, полюбил его, привык к нему, чувствуя, что это имя — это новая частичка меня, воспоминания о моей новой жизни, о моей воле и свободе. Но вновь я стал Невером, самому себе напоминая того молодого "психолога" с фальшивым дипломом на руках, в кабинете которого хотели совершить самосуд очень многие люди. Хотя, людьми то их назвать сложно было. Все поголовно — моральные уроды и выродки, грязные и грешные души, судьба которых была в руках Дьявола, с которым я до совершеннолетия уживался в одном доме. Дьявол, кстати, за эти годы совсем не изменился. Она наоборот, лишь помолодела. По документам, матери моей должно было исполнится пятьдесят лет пару месяцев назад, а она выглядела лишь на двадцать. Морщинки со лба её исчезли, лицо освежело, похорошело. Фигура стала за эти годы лишь красивее, а кожа даже на руках была ещё совершенно юная. Волосы даже не посидели, как то было у меня. Она их даже не красила, как мне выяснилось позже. А я был моложе её на двадцать лет и мне приходилось каждый месяц красить волосы в чёрный цвет, дабы прикрыть наготу своих седеющих волос. Она сохраняла молодость, красоту свою в то время, как я уже стремительно старел. Я всё списал тогда на обычные операции, хотя и объяснить себе не мог, почему даже голос её всё еще был певуч и звонок, как у молодой девушки. Алиса была загадкой не только для всего штаба, но и даже для её собственного, уже взрослого сына. Вместе с Алисой помолодел и штаб Эпсилона. Новая техника была растыкана на каждом из стоящих на первом этаже столах, новые агенты были на много более активнее и живее тех, что были тогда, когда я планировал побег из Эпсилона навсегда. Мне, признаться, даже приятно было первое время общаться со своими новыми коллегами. Всё так обновилось и освежело, что я даже почувствовал лёгкую радость за то, что вновь вернулся сюда. Я словно соскучился по этому месту несмотря на то, сколько горечи мне дарили воспоминания о нём. Психика человека так устроена: как бы не было омерзительно прошлое, люди всегда будут скучать по нему. Все мы — пленники прошлого своего, пленники мыслей и страхов своих. Я стал агентом. Спустя множество тренировок и подготовок, меня одного начали отправлять на задания, на которых собственноручно устранял я нечисть всякую, что огромнее пятиэтажек порой была, что сильнее и умнее меня была в несколько раз. Напарников на работе у меня не было, но, отпивая из горлышка фляги крепкое спиртное, я не ощущал себя одним на задании. Сам с собой ходил, из стороны в сторону качался, на ломаном русском рассказывал самому себе про то, какой омерзительный, всё-таки, у нас мир. И даже с помутнённым рассудком я каким-то образом умудрялся устранять тварей, которых мне нужно было устранять на задании. И в скором времени в штаб пришёл новый сотрудник. Этот день первой нашей с ним встречи навсегда отразился в памяти моей чутким, благоговейным воспоминанием. Он, агентишка этот, перевернул жизнь мою, весьма скудную, неблагодарную, с ног на голову. Нас тогда собрали на первом этаже, рядом с офисом, от куда вытащили уже сутулых из-за своей работы агентов. Тех, кто должен был с минуты на минуту выезжать на задание, заставили пойти и познакомиться с новым агентом. Алиса предстала перед нами. Я стоял сбоку от толпы, преспокойно потягивая кофе, совершенно бесстрастный, уставший, жаждущий хорошенько отоспаться после последних своих заданий. Тогда в штабе светло было, раннее утро выдавалось весьма тяжело, но спокойно. В воздухе мельтешили мелкие пылинки, один из агентов даже начал чихать от пыли и, судя по весьма осквернительным ругательствам рядом стоящего с ним агента, первый чихнул прямо на рубашку второму. Давно я своего родного языка в таком сладостном виде не слыхивал. Я даже расслабился, находясь в эпицентре Эпсилоновской суматохи. На душе стало более благоприятно, хорошо. Только я отпил чуточку полыхающего от жара кофе, как из-за угла дверного проёма извилистого коридора выплыл он. Я, держа в устах своих небольшой глоток кофе, так и застыл, глядя на него. Он больше напоминал мне модель, чем агента. Высокий ростом, одетый в изящно сидящий на тонкой фигуре пиджак, он хвастал своей походкой от бедра, завораживая меня, верного поклонника своего, с первого взгляда. Он не был мускулист, но был плечист, как полагается парням более-менее подтянутого телосложения. Кожа его, бледноватая, совершенно без изъянов, заставила меня подавиться кипятком, который я все это время даже не ощущал у себя на языке, пока наблюдал за новым агентом. Карие глаза, пушистые, завивающиеся к верху коричневые локоны, заставляли подумать о том, что укладку свою он делал в салоне, а не просто дома уложил волосы феном, как делал я и другие агенты из офиса. Он был чист, он был идеален и молод. В глазах моих он стал лучиком света, фарфоровым идеалом, единственным белым пятном среди той черноты, что окружала меня всю жизнь. А в его глазах я видел лишь огромное нетерпение и любопытство. Он осматривал офис и даже улыбался, не представляя ещё того, куда он попал. Свой идеал я видел даже без очков, которые изредка носил. Я видел его чётче, чем я видел других агентов через линзы очков. Он поспешно извинился перед Алисой за то, что чуть припоздал на свой первый рабочий день. Алиса, высоченная ростом, да ещё и на высоченных каблуках, была на пол головы пониже его. Я сжимал в руках стаканчик с кофе, чтобы не обронить его от собственного бессилия и не ошпарить себе хотя бы ноги, хотя язык и дёсна уже было не спасти. А красавец тот, встав ко всему штабу лицом, соблазнял, заинтересовывал неземной красотой одинокие сердца, даже не касаясь этих сердец словами или действиями. "Нео". Он произнёс своё агентское имя робко, но ясно. Я стоял как вкопанный, дуралей, ещё не отвыкший от своих любовных утех в Германии, любовался им, видел в нём нечто, искушающее нрав мой. Нео напомнил мне совсем ещё юного меня, хоть и был на много более свеж, чем я в его годы. Я упивался одним его видом, сходя от него с ума, начиная с нашей первой встречи. Сразу после собрания, Алиса подвела его ко мне. Так уж сложилась судьба, дорогой мой читатель, что она тотчас провозгласила его моим напарником, а тот в ответ на её слова лишь улыбнулся мне. Осмотрел меня с головы до головы новенький мой напарник, вздёрнул бровями, наблюдая в руках моих помятый стаканчик с остатками кофеина в нём. «Будем знакомы, месье...» — Нео заметно замялся, выдумывая, как бы обозвать стоящего перед ним алкоголика. Уже тогда, при первой нашей встрече, я смотрел на него и видел в нём спустившегося с небес на землю ангела. Алиса, спрятав руки за спину, наблюдала за нами, словно что-то подозревала о бьющемся сердце месье Невера, словно уже тогда презирала то, как я развратился, как легко я стал поддаваться просто внешности, да ещё и не абы какой, а мужской. Она бы голову мне срубила с плеч, если бы тогда поняла, что догадки её верны, что я не тот, кем она меня всегда представляла и видела. «Месье Невер, агент. Отныне можете обращаться ко мне так, месье Нео» — голос мой не звучал грубо, но ярый немецкий акцент очень давил на слух не только Алисы и Нео, но и мой собственный. Услышав мой акцент, Нео, как только Алиса отвернулась, а я потерял бдительность, самому себе под нос заявил с лёгкой такой ухмылкой: "фашист". Я услышал, как он обо мне отозвался, но сказать ничего более не посмел.