Скиталец: Дорога в Никуда

      Воздух в личных покоях Орочимару застыл, утратив свою привычную текучесть. Он стал вязким, тяжёлым, насыщенным испарениями столетий — паутиной, пылью с кожаных переплётов древних фолиантов, сладковато-приторным ароматом консервированных органов в заспиртованных колбах и едкой горчинкой алхимических реактивов. После явления Кирина в пространстве между наставником и учеником возникло новое, невысказанное напряжение. Орочимару наблюдал за Саске с обновлённой, лихорадочной интенсивностью. В его взгляде читалась не только гордыня селекционера, созерцающего плод своего величайшего эксперимента, но и тревожная, почти паническая поспешность. Словно он ощущал, как почва уходит у него из-под ног, как его власть над этим идеальным сосудом тает с каждым вздохом, и он из последних сил пытался успеть влить в него свою последнюю, решающую волю. — Кирин — это великолепно, Саске-кун, — его шипящий голос, похожий на шелест чешуи по сухому пеплу, разрывал тягостное молчание, пока он прохаживался меж полок, уставленных анатомическими атласами с пометками на мёртвых языках и склянками, в которых мутные, пульсирующие жидкости обволакивали неясные, биологические формы. — Орудие абсолютного, безгневного возмездия. Но против него… против Мангекё Шарингана твоего брата… даже его может оказаться недостаточно. Его взгляд способен разорвать гендзюцу, как гнилую ткань, подчинить волю сильнейшего джинчурики, исказить само пространство вокруг себя. Тебе нужен не просто щит. Тебе нужен взгляд, равный его взгляду. Меч для его меча. Тебе нужны глаза, способные смотреть на него не с вызовом, а с превосходством. Он резко остановился, его тёмный хаори, словно живой, плавно обернулся вокруг его истощённого тела. Золотые, вертикальные зрачки, похожие на щели в иной, безжалостный мир, впились в Саске с гипнотической, почти физической силой. — Ты носишь в себе семя величайшей силы, Саске-кун. Семя пробуждённых глаз Учиха, заложенное в тебя самой кровью твоего клана. Но для его прорастания требуется особый, уникальный катализатор. Удобрение из самой чистой, самой концентрированной агонии, на самой острой грани между жизнью и не-жизнью. Я могу подарить тебе и само семя, и эту выходящую за грань агонию. Я могу вручить тебе ключ и подтолкнуть к замочной скважине той двери, за которой скрывается твоё подлинное, окончательное «Я». — Излагай суть, — голос Саске был ровным, холодным, но глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, всё сжалось в тугой, леденящий комок первобытного предчувствия. Он чувствовал приближение чего-то неминуемого, некой окончательной точки невозврата, за которой не будет ни пути назад, ни его прежнего «я». — Ритуал, — прошипел Орочимару, и в этом слове слышалось одновременно обещание абсолютной власти и угроза абсолютного уничтожения. — Ритуал пересадки. Я вживлю в твои глаза не чужой, украденный дар, как это делают жалкие воры, а нечто более утончённое и совершенное — кристаллизованные, алхимическим путём выращенные зачатки вечного Мангекё. Они станут семенем, спящим в плодородной почве твоего безграничного потенциала. А боль от процедуры… боль, перед которой окажется бессильна даже твоя выстраданная пустота… станет тем солнечным светом и адским пламенем, что взрастит это семя. Ты пробудишь то, что дремлет в твоей крови, Саске. Станешь тем, кем рождён быть по праву своего происхождения и своей жертвы. Саске молчал. Его аналитический ум, отточенный годами ненависти, ясно видел ловушку. Он чувствовал исходящий от Орочимару едва уловимый, но неоспоримый запах страха и отчаяния, запах хищника, чувствующего, что его добыча вот-вот вырвется из пасти. Но за всем этим, как путеводная звезда в кромешной тьме, неумолимо горел образ Итачи. Его холодные, совершенные, всевидящие глаза, полные безразличного презрения. Этот образ был сильнее любого довода рассудка, сильнее любого инстинкта самосохранения. Он был его единственной реальностью. — Делай, — коротко, без колебаний, бросил он. Подготовка к ритуалу заняла три дня. Кабуто, молчаливый и неумолимый, как сама смерть, превратил один из круглых, аскетичных залов в гибрид сатанинского святилища и стерильной хирургической. В центре на полу была вычерчена сложнейшая, многослойная мандала — концентрические спирали, пентаграммы и архаичные символы, нарисованные серебряной пылью, пеплом сожжённых костей древних существ и собственной, тёмной кровью Орочимару. По кругу стояли бронзовые жаровни на трёх ножках, стилизованных под змеиные хвосты, в которых тлели угли, и в них с ритмичными интервалами бросали смолу чёрного дерева, высушенные грибы-галлюциногены, вызывающие кошмары наяву, и травы, парализующие волю. Воздух стал густым, синеватым и дурманящим, в нём плавали круги и пятна, даже если смотреть на него трезвым взглядом. В назначенный час Саске велели раздеться и лечь в самый эпицентр мандалы на массивный каменный стол, отполированный до ледяной, зеркальной гладкости. Металлические манжеты с внутренней стороны, обитые грубой, потёртой кожей, с глухим, зловещим щелчком охватили его запястья и лодыжки. Цель была не в том, чтобы удержать его — а в том, чтобы он не раздробил себе кости в неизбежных, неконтролируемых конвульсиях. Холод камня проникал в плоть, заставляя мурашки бежать по коже, но вскоре он перестал что-либо чувствовать. Появился Орочимару. Он был облачён в тёмные, струящиеся, почти жидкие одеяния, расшитые змеиными узорами и формулами на забытом языке. В его длинных, бледных руках он нёс небольшой ларец, выточенный из пожелтевшей от времени кости, покрытый паутиной трещин, словно от возраста. Со скрипом, похожим на стон, он открыл его. Внутри, на потёртой подушке из чёрного, выцветшего бархата, лежали два объекта. Они были крошечными, размером с горошину, и напоминали не то кристаллы, не то засохшие, запёкшиеся капли крови. Они пульсировали тусклым, багровым, неровным светом, от которого в глазах сразу же начинало рябить, а в висках возникала давящая боль. Это и были «семена» — выращенные в тайных, подземных лабораториях сгустки искажённой чакры, несущие в себе извращённый, насильственный код эволюции Мангекё. — Начинаем, — объявил Орочимару, и его голос приобрёл ритуальные, напевные, гортанные интонации, звучащие как заклинание само по себе. Кабуто подошёл, его лицо было бесстрастной маской, и быстрым, точным, отработанным движением ввёл Саске тонкую иглу с прозрачной, вязкой жидкостью в яремную вену на шее. Средство подействовало почти мгновенно. Его тело обмякло, стало чужим, неподвижным, тяжёлым грузом, лишённым всякой связи с волей. Но сознание… сознание осталось кристально ясным, ужасающе бодрствующим, запертым в этой парализованной, предательской оболочке, как в каменном саркофаге. Затем Орочимару склонился над ним. Его длинные, бледные, почти синие, истощённые пальцы с ногтями, отполированными до остроты хирургических скальпелей, коснулись век Саске. Первый контакт был подобен прикосновению раскалённой докрасна металлической иглы. Саске почувствовал, как плоть вокруг его глазниц не просто загорелась, а начала испаряться, превращаясь в пепел. Потом эти пальцы, холодные и влажные, как кожа только что выползшей из воды змеи, мягко, но с неумолимой, механической силой оттянули его веки, обнажив беззащитные глазные яблоки. Он оказался полностью обездвижен, не в силах даже сомкнуть ресницы, чтобы защититься. Его взгляд, широко открытый, застывший в ужасе, был устремлён в тёмный, закопчённый, уходящий в бесконечность потолок пещеры. — Смотри, Саске-кун, — заворожённо, почти нежно прошипел Орочимару. — Смотри в самую бездну боли. Не сопротивляйся ей. Прими её. Впусти в себя. Стань ею. Он взял первый кристалл специальным, изогнутым пинцетом, выточенным из цельного куска чёрного металла. И ад начался. Боль. Это было за гранью любого понятия о страдании, за гранью человеческого восприятия. Когда заострённый, холодный кончик кристалла коснулся влажной, живой поверхности его зрачка, это было похоже на то, как будто в его мозг, в самую его сердцевину, ввинчивали раскалённый докрасна металлический штырь. Это не было просто физическое ощущение. Это была агония души, расплавляемой в горниле абсолютного мучения. Его собственный шаринган, его врождённый дар, взбунтовался, восстал против чужеродного, кощунственного вторжения, посылая по нервным путям сигналы такого напряжения, что они сами по себе вызывали боль. В его сознании, с яркостью тысячи ослепительных солнц, вспыхнули видения, гораздо более яркие, детальные, тактильные и мучительные, чем когда-либо прежде. Он снова видел ту ночь. Но теперь он не просто видел разбросанные тела. Он видел последние искры сознания, угасающие в глазах своих тётушек и дядь. Слышал их последние, невысказанные, застрявшие в горле мольбы и немые проклятия. Чувствовал холодную, отполированную сталь клинка Итачи не на своей коже, а в своей собственной руке, будто это его пальцы сжимали рукоять, это он ощущал, как лезвие с противным, влажным хрустом рассекает плоть и кости его рода. Он был и жертвой, и палачом одновременно, разрываемый этим двойным осознанием. Он попытался закричать. Издать хоть какой-то звук, чтобы доказать, что он ещё жив, ещё здесь. Но звук застрял в его парализованном горле, превратившись в беззвучный, душераздирающий вопль, который эхом отдавался лишь в пределах его черепа, разрывая его изнутри. Его тело затряслось в насильственных, выгибающих позвоночник неестественной дугой конвульсиях, дергая за металлические манжеты с такой силой, что послышался скрежет металла о камень. Мускулы на шее, животе и бёдрах налились кровью, выступая буграми каменной твердости. По его вискам, смешиваясь с солёным потом, заструились слёзы, сразу же окрашенные в алый цвет от лопнувших капилляров в его глазах. Орочимару работал с хирургической, бесстрастной точностью механизма, настроенного на одно действие. Он вживлял кристалл глубже, в самую суть глаза, в самую чувствительную его точку, вплетая его тончайшие, невидимые энергетические нити в сложнейшую сеть чакровых каналов, связанных со зрением и самой душой. Каждый миллиметр продвижения, каждый щелчок пинцета, каждый импульс чакры от Орочимару отзывался в Саске новым, невыразимым, запредельным витком ада. Ему казалось, что его череп вот-вот расколется, как скорлупа перезрелого ореха, а из глазниц хлынет не кровь, а расплавленный свинец, пепел и сама тьма. Затем последовал второй глаз. Боль не удвоилась. Она возвела себя в квадрат, в куб, в невыразимую болевую степень. Два раскалённых, вибрирующих штопора, ввинчивающиеся в его сознание с противоположных сторон, встречались где-то в центре его мозга, создавая чудовищный, разрушительный резонанс, от которого его разум готов был рассыпаться в прах. Видения нахлынули с новой, сокрушительной, окончательной силой. Теперь он видел Наруто. Но не того назойливого, вечно улыбающегося, надоедливого друга, а того, кто стоял на его пути к мести, кто был живым воплощением всего, от чего он отрёкся. Он видел, как его собственные руки, движимые холодной, безразличной, абсолютной яростью, наносят удар «Тысячи птиц» прямо в сердце блондинистого дурака. Он чувствовал, как мокрая, тёплая, сопротивляющаяся плоть рвётся под его пальцами, как бьющаяся в предсмертной агонии мышца сердца обжигает ему ладонь своим последним, судорожным сокращением. Он видел, как свет — тот самый, навязчивый, яркий свет — гаснет в синих, широко раскрытых от ужаса и непонимания глазах Наруто, и слышал свой собственный, леденящий душу, безрадостный и пустой ликующий смех, звучащий в абсолютной тишине. Его собственная «Симфония», его приручённая и облагороженная боль, его внутренний хор, взбунтовалась. Все призраки, все голоса, что он так тщательно вплел в свою силу, вырвались на свободу и закричали в унисон, их голоса слились в один оглушительный, безумный, раздирающий визг, разрывающий его разум на клочки, стирающий саму память о чём-либо ином, кроме этой агонии. Пустота внутри него, его последнее прибежище, его крепость, треснула по всем швам, не в силах вместить, поглотить и переработать эту запредельную, всеуничтожающую пытку. Он был полностью, абсолютно, тотально беззащитен, обнажён и передан на растерзание. И тогда, в самом пике этого невыносимого, вселенского страдания, когда ему казалось, что его «я», его сознание, его душа вот-вот растворятся в этом хаосе, как крупица соли в бушующем океане, Орочимару произнёс последние, гортанные, древние слова техники, вкладывая в них всю свою колоссальную волю, всё своё могущество и всю свою тёмную, извращённую надежду. И всё перевернулось. Реальность сломалась. Боль не исчезла. Она… взорвалась. Взорвалась изнутри, исторгнувшись из него в новой, немыслимой форме. Ощущение было таким, будто в его глазницах, на месте бывших, обычных зрачков, вспыхнули две микроскопические, но бездонные чёрные дыры. Они не поглощали свет в привычном понимании — они поглощали саму боль, само его страдание, всю ту чудовищную, кипящую энергию агонии, что высвободил ритуал. Они втягивали её в себя, сжимали до невероятной, звёздной плотности, превращая в нечто иное. А затем… они начали отдавать. Изливать обратно. Новый поток хлынул в него. Не ярость, не энергию в привычном понимании, не силу для «Тысячи птиц» или «Кирина». Это был поток чистого, безличного знания. Он увидел мир. Увидел его таким, каким его видят боги, создатели и разрушители, существа, для которых материя — лишь глина в руках. Ткань реальности вокруг него истончилась, стала полупрозрачной, как струящаяся шёлковая завеса, за которой виднелись силовые линии. Он видел потоки чакры, тонкие и разноцветные, как северное сияние, текущие по телу Орочимару, видел холодные, мёртвые, пустые зоны в каменных стенах, видел, как пульсируют и сливаются с его собственной плотью, с его нервными окончаниями те самые «семена» в его собственных глазницах. Он мог отследить траекторию каждой падающей пылинки в задымленном воздухе, предугадать микродвижение пальца Кабуто, готовящего следующую инъекцию. Он видел слабые места, точки напряжения, линии разлома, уязвимости во всём. В камне, в плоти, в энергии, в самой воле окружающих его существ. Всё было голым, обнажённым, лишённым тайны. Это было не просто «видеть больше» или «видеть лучше». Это было видеть саму суть вещей. Видеть скелет реальности, скрытой под красочным, обманчивым покровом иллюзий, которые зовут «формой» и «цветом». Физическая боль, та, что терзала его секунду назад, отступила, сменившись леденящим, всеобъемлющим, безразличным спокойствием. Он понял. Кристаллы не просто прижились. Они растворились, стали тем самым катализатором, запустившим цепную реакцию в его собственном, дремавшем до сих пор генетическом потенциале. Его глаза… завершили свою эволюцию. Пробудились. Он медленно, плавно, с нечеловеческим, почти механическим изяществом повернул голову. Металлические манжеты на его запястьях с оглушительным, сухим, рвущим слух треском лопнули, не выдержав мощного, непроизвольного выброса чакры, исходящей от него плотной, сокрушительной волной. Он сел на каменном столе, его движения были лишены всякой скованности, плавными, полными грозного достоинства. И его взгляд упал на Орочимару. Взгляд его новых глаз был тяжёлым, осязаемым, как удар свинцового кулака. В них не было ни отголосков недавней, невыносимой боли, ни старой, кипящей ненависти, ни торжества победителя. Лишь бездонная, безразличная, всепонимающая и потому всеотрицающая глубина, в которой, как в чёрном, идеальном зеркале, отражалось ничтожество и бренность всего сущего, включая того, на кого был направлен этот взгляд. Орочимару отшатнулся, сделав непроизвольное, резкое движение назад, его пятка со стуком ударилась о край каменной плиты. В его золотых, змеиных глазах, этих окнах в душу, вечно полную лишь голода и расчёта, второй раз за всё время их знакомства мелькнул не холодный анализ, не жадность исследователя, а настоящий, примитивный, животный, панический страх. Он увидел в этом взгляде не инструмент, не сосуд, не перспективного ученика. Он увидел нечто, что переросло его, затмило его, нечто, перед чем он сам, Бессмертный Змей, был всего лишь жалкой, ползающей тварью, чьи козни и планы были смешны и незначительны. — Восхитительно… — прошипел он, но его голос предательски дрожал, срывался на фальш, выдавая потрясение, сломавшее его обычное, железное самообладание. — Добро пожаловать в мир подлинной силы, Саске-кун. Добро пожаловать… в мир Мангекё шарингана. Саске не ответил. Он медленно, будто впервые видя их, поднял руку и посмотрел на свои собственные пальцы сквозь призму своего нового зрения. Он видел каждую клетку своей кожи, каждый мельчайший капилляр, каждый поток энергии, циркулирующий в них, видел саму жизнь на её элементарном уровне. Он был слепым, который прозрел и с безразличным удивлением обнаружил, что весь окружающий мир, все эти люди, всё это — осталось слепым, бредущим в потемках своих иллюзий. Он был готов. Не к битве, не к тренировке, не к очередному уроку. К откровению. К свершению. К исполнению. И первым, кто получит это откровение во всей его полноте, будет его учитель. Потому что Саске теперь видел то, чего не видел раньше, чего не мог видеть. Он видел мельчайшую, почти невидимую трещину страха в самом, казалось бы, неуязвимом сердце Бессмертного Змея. И он видел, с какой чудовищной, невероятной, пугающей лёгкостью можно вставить остриё своего клинка, своей воли, в эту трещину и одним точным движением расколоть его надвое.